Дети — цветы жизни!

«Не могу вам выразить, как я её люблю. <…> Девочка здоровая, весёлая, развитая не по летам (то есть не по месяцам), всё поёт со мной, когда я запою, и всё смеётся; довольно тихий некапризный ребёнок. На меня похожа до смешного, до малейших черт».

© Фёдор Достоевский о своей второй дочери Любе.

      Этот брак был больше по расчёту, чем по любви. Но Гончарова не жаловалась. София так и не поняла, действительно ли была влюблена мать в отца или это было всего лишь восхищением, перемешанным с обожанием.       София завидует, притом завидует сильно. Её младшая сестра идеально во всём. Именно её сестра Любовь оказалась одарённой, а София, как и всегда, попала в просак.       И хотя Любовь не обладала такой чрезвычайно мощной способностью, как их отец, но всё-таки эта самая способность, название которой «Эмигрантка», имела место быть. Фёдор Достоевский, не раскрывший истинную суть своей способности даже жене и детям, был весьма загадочной личностью даже для Софии, старшей, казалось бы, дочери.       Но одно лишь старшинство не делало её умнее. Конечно, эсперы в несколько раз умнее обычных людей, но Софии всё равно было удушливо стыдно. Стыдно за то, что её младшая сестра была почти таким же гением, как и её отец. А София по сравнению с ними… снова ударила лицом в грязь.       — Соня, послушай.       Упомянутая невольно повернулась. Несмотря на то, что их родным языком был русский, они по велению отца редко на нём разговаривали.       Серебристо-чёрные волосы средней длины, принадлежащие младшей сестре Софии, развевались на ветру, а глубокие серые глаза со смутной печалью взирали на старшую. Желудок последней сделал сальто, а сердце ушло в пятки, где и замерло, словно боясь издать лишние звуки. Один лишь взгляд Любви давал понять, что она в плохом расположении духа.       Любовь была намного более похожей на отца: те же формы лица, форма глаз, даже эта самая загадочная улыбка — всё в ней напоминало Фёдора. Именно поэтому серые глаза, чуть серебристый оттенок волос и стиль одежды, доставшиеся ей от Гончаровой, ощущались до странности неестественными.       Глаза матери девочек всегда светились неподдельной преданностью, словно у верной собачки, а глаза Достоевского — неизменной жёсткостью. И Любви определённо достались глаза отца — даже сейчас она оставалась непоколебима.       София же была словно полной её противоположностью: материнские волосы и отцовские глаза — увы, только по цвету. От Фёдора ей достались только слабое здоровье, анемичное телосложение и ввиду вышеперечисленных факторов стиль одежды. Просто чтобы не замёрзнуть. Сейчас на ней красовалась шапка ныне покойного отца. Его плащ присвоила себе Любовь.       Если глаза Гончаровой действительно выражали преданность, а глаза Достоевского — жёсткость, то София изменила обоим родителям. В её глазах читались только страх и отчаяние.       — Да, сестра?       — Ты всё понимаешь: отец мёртв, а мама в тюрьме.       — Я знаю.       — Ты предложишь что-то или нет? Или лучше мне сделать это за тебя? Впрочем, можешь не отвечать. За всю жизнь ты сказала что-то путное лишь однажды.       — Тогда, когда проявилась твоя способность…?       София кинула страдальческий взгляд на сестру, котороя удовлетворённо кивнула: эта тема была под запретом в их небольшой семье. Но сейчас, когда поблизости нет никого из родителей, никто не помешает Любви заговорить об этом.       София задрожала всем телом, после чего вяло опустилась на колени. Скорее бы переменчивое настроение Любви стало получше.       — Пожалуйста, не упоминай…!       Но Любовь только холодно расхохоталась, после чего положила свою холодную руку на плечо Софии:       — Способность: «Эмигрантка»!       Наверное, многие осудили бы Любовь за использование столь мощной способности на своей родной сестре. Но София терпела. Терпела, ибо знала, что по сравнению с Любовью является лишь жалкой крысой, с которой при малейшем неповиновении спустят шкуру.       Способность Любви заставляла человека, попавшего под её влияние, переживать самые худшие моменты своей жизни. Пользуясь этим, Любовь разрушала психику человека, прокручивая одно и то же событие сотню раз за секунду. Никакой человек не смог бы не наложить на себя руки после такой ужасной процедуры.       Однако можно было и ослабить действие «Эмигрантки». И только по этой причине София была ещё жива. Да, с поломанной психикой и ограниченным восприятием мира, но она, в конце концов, продолжала существовать.       София снова лежала на полу, непрерывно рыдая. Так же было три года назад. Тогда она сказала единственную верную, по словам Любви, фразу:       — Я никто по сравнению с тобой, сестра…!       Снова это ужасное воспоминание… именно тогда София поклялась вечно следовать за сестрой и выполнять все её прихоти: от пожертвования собой до чего-то очень и очень глупого.       Действие «Эмигрантки» резко прекратилось.       — Надеюсь, ты вспомнила своё место.       — Да, Анэ-сама.       — Недостаточно хорошо. — Перешли на японский…       — Я поняла вас, сестра. Прошу простить меня за такую грубость: я искренне раскаиваюсь.       София знала, что сестре-гению нравится, когда она ведёт себя как ребёнок. Любви нравилось ощущать себя старшей, несмотря на разницу в возрасте, составляющей два года.       — Так-то лучше, Соня. Так у тебя есть путный план?       — Есть, сестра. Я, как и всегда, повинуюсь тебе. Если хочешь, я могу поставить на кон свою жизнь.       София едва удержалась, чтобы не сказать: «я убью тебя». София ненавидела абсолютно всё связанное с эсперами, но больше всего она ненавидела свою младшую сестру. Она в самых своих частых мечтах представляла пробуждение ещё более сильной способности, чем у Любви. Но каждая попытка пробудить в себе хоть что-то сверхъестественное с треском проваливалась. София могла только мечтать о похвале отца. А вот Любовь хвалили часто. В отличие от Софии…

*      *      *

      — Куда мы идём, сестра?       — Снимать гостиницу. Для начала освободим маму.       — У тебя есть план…?       — Разумеется, есть, — раздражённо фыркнула Любовь. — В отличие от тебя, моя глупая Соня.       — Спасибо, что составила его, сестра. Можешь поделиться хотя бы частью?       — Доя моей глупой сестрёнки я сделаю всё, — нежно улыбнулась Любовь. София похолодела: и хотя ей были известны резкие смены настроения младшей сестры, она каждый раз пугалась, как в первый. Не потому, что знала, что это не приведёт ни к чему хорошему, а потому, что вообще не знала, к чему это может привести. — Всю работу я сделаю сама. Ты послужишь приманкой. Не волнуйся, я никому не позволю навредить своей любимой сестрёнке Соне!       — Я поняла тебя, Люба.       София знала, что Любовь не потерпит иного обращения в данном настроении. Поэтому Софии приходилось только смириться.

*      *      *

      На улицы Йокогамы опустилась тёмная непроглядная ночь.       Сглотнув, София быстро зашагала к полицейскому участку. Появилось незаменимое чувство свободы от сестринских оков, ибо София умела чувствовать одарённых поблизости. София может сбежать. Однако она знает, что это бесполезно: сестра её найдёт, даже если София будет находиться на дне Марианской Впадины.       — Помогите! — завопила София, настежь раскрыв двери участка. — Я сейчас сойду с ума! За мной гонятся!       После этой фразы София закашлялась и выбежала на улицу, где продолжила кричать:       — Я знаю, это одарённый! Он убил их! Их всех!       После того, как к Софии подошло несколько основных сил полиции, София, как и следовало по плану, повела полицейских в центр города, где якобы убили «их».       Однако на этот раз София впервые в жизни изменила интересам сестры: едва полицейские поняли, что тут что-то нечисто, как Софии уже и след простыл.

*      *      *

      Прошло пару недель с тех пор, как София поселилась в пустом мусорном контейнере на одной из многочисленных свалок Йокогамы.       Несмотря на обретённую свободу, она чувствовала, как медленно сходит с ума. Шаги Любви слышались каждый раз, когда она после попыток изнурить себя голодом всё-таки решалась кого-то обворовать.       И всё-таки это было лучше, чем следовать по пятам за сестрой.       София медленно сходила с ума.