Шлейф

Ризли, к сожалению, понимал человеческую натуру, видел её насквозь. Люди были лживы, люди предавали, люди совершали преступления и не использовали второй шанс. Фальшь на языке ощущается горьким дымом, хуже, чем от сигар, которые иногда курят месье в дорогих ресторанах Фонтейна. Разглядеть, почувствовать его легко, немного труднее — понять что за ним. Чуть надавить, приложить усилия, отковырнуть позолоту и узнать что за проржавевший металл под ней. Лини не золото, а скорее фарфор или до блеска начищенное серебро, которое достают, только чтобы похвастаться перед важными гостями. Фальшь в нем все же чувствуется, но скорее не как от сигар, а как от изящных трубок из Ли Юэ. С искусной резьбой и следами помады на дорогом дереве. Уверенность в том, что он хочет, желает разогнать этот дым и проветрить до духоты накуренное помещение усиливается с каждой фальшивой улыбкой и притворно счастливым смехом. Но давить на Лини нельзя. Скорее всего где-то в толстой книге законодательства Фонтейна есть отдельный пункт: под страхом утопления в первозданном море запрещается применять любые виды давления на месье Лини. Понемногу пробираться через стены, которые выстроил фокусник — как же подходил ему этот образ — было до бешеного азарта захватывающим. Раз — Лини предан семье больше, чем самому себе. Два — ему важно мнение других людей настолько, что он делает почти все в этой жизни ради этого. Три — он глупый мальчик, жертвующий собой. Четыре — несмотря на это он сообразительный и не обделён умом. Пять — ... Пунктов набирается почти под сотню, когда очередная встреча в коридорах Меропид снова заканчивается лишь тем, что от Лини остаётся один дымок. Почему-то чудится, что это запах взбитых сливок и клубники, а не пепел, но Ризли не даёт себя обмануть. Может, лишь на секунду ведёт носом, вдыхает сладкий аромат, которого здесь, в душных стенах машинного отделения быть просто не может. Девяносто шесть — на самом деле Лини не фокусник, а реальный маг, а может что-то древнее и коварное из глубин, из подводных пещер и развалин. Не может фокусник так исчезать, оставлять за собой шлейф невозможности. Не-су-щес-тву-ю-щий шлейф. Мысленная папка на преступника — особо опасного, которого надо держать, желательно, в заключении далеко-далеко от крепости Меропид — пополняется и становится толще и толще после каждого яростного взгляда и протекающих из-под грима эмоций. Приятно внутри — удовлетворение от того, что улыбка эта, мерзкая и слащавая, стёрлась, а на свет, как и у каждого человека, вышли эмоции. Потаённые и темные, такие сладкие, лучше чем все десерты великой фонтейнской кухни. Совместил полезное — шпионаж фатуи в Меропид не мог закончиться иначе, встреча с их боссом все равно нужна, — с приятным — неподдельным гневом, ощущающимся на языке шипучей карамелью. Сиджвин встаёт на стул с ногами, с серьезным лицом трогает его лоб маленькой ладошкой, задумчиво смотрит. Иногда взгляд ее пугает — как будто она оценивает не состояние человека, а способность и долгосрочность машины, осматривает винтики и поправляет шестерёнки, прикидывая куда влить масло. — Герцог, Вы случайно не чувствовали себя плохо эти дни? Ничего не болит? У Вас странные симптомы. Может это из-за того случая со шлюзом? Усмешку приходится скрыть от ребенка, осторожно убрать её руку и объяснить почему он полностью здоров. Насколько это возможно в его положении. Потом задуматься, что все это и в самом деле нездоро́во — особенно оправдания такого интереса к мальчишке. Ризли заставляет себя не искать встреч. На самом деле это просто: ему не обязательно выходить из своего кабинета на прогулки, не обязательно самому наведываться в столовую. Еду ему приносят стражи или Сиджвин, недовольная его внезапным рвением к работе. Спать можно и в кресле, положив голову на отчёты и письмо Верхового Судьи, интересующегося с чего бы в этот раз все договоры и таблицы были на его столе ровно в день сдачи, а не через неделю. День почты, как всегда, приносит несколько коробок для одного только Лини, от самых преданных поклонников. Цветы и сладости, пара коробок печенья мадлен — любимого, насколько знала публика. Ризли знает, что печенье всегда раздается между сокамерниками, не всегда за купоны, что, если спросите самого герцога Меропид, лишь нарушает заведённый порядок и подрывает веру заключённых в валюту. Никак остановить это, впрочем, он не может. Обнаружить у себя на столе коробку злополучного печенья становится приятной неожиданностью, но факты рассыпаются в голове. Станет ли кто-нибудь дарить печенье человеку, которого ненавидит? Можно ли это записать в сто первый пункт его мысленного свода законов? В печенье яда не оказывается, а когда Клоринда заходит на чай и приносит пакет свежей выпечки, он не может устоять перед соблазном, и просит Сиджвин передать их Линнет. Не Лини. А лучше Фремине, чтобы точно отвести от себя подозрения. Хотя, у кого ещё может быть доступ к выпечке из дорогой кондитерской в центре города? Короткий, сдержанный стук в кабинет заставляет вздрогнуть. Ровно три звука, и в щель между полом и дверью забиваются клубника со сливками, хруст слоёного теста ярким весенним утром, аромат благовоний из Ли Юэ и горечь плохих воспоминаний с прошлого посещения, долетают аж до второго этажа и заполняют все помещение. — Пришел поблагодарить Вас от лица всей моей семьи за подарок. Могу ли я считать это жестом сожаления за Ваши действия? — мягкая, ненавязчивая настойчивость голоса старается окутать его, но натыкается лишь на усмешку. — Не думаю, месье Лини, что это можно принять за извинения, когда я даже не жалею о своем поступке, и считаю его правильным в тех обстоятельствах. Мальчишка смешно поджимает и без того тонкие губы, почти неуловимым жестом сжимает кулак. — Чаю, раз уж заглянули? — вежливо спрашивает Ризли, уже отодвигая стул, чтобы достать ещё одну чашку. — Вы хотите чтобы я извинился за свою несдержанность тогда? — на грани возмущения, с актерским всплеском рукой. Ризли любуется его плавными взмахами и излишне агрессивными эмоциями. — Нет, мне ваши извинения ни к чему. Садитесь, месье Лини. Какой чай предпочитаете? — Тогда что вам нужно? — меняет настроение и почти мурлыкает, садится на стол, закидывая одну ногу на другую, и даже не хочется указывать на такое вопиющее нарушение этикета. Нет, Ризли не пятнадцать и даже не двадцать, чтобы оправдываться и объясняться, поэтому он просто ставит вторую чашку чая рядом со своей, и не моргая смотрит в глаза. — Если хотите... Взять меня взамен на... Ммм.... Лучшие условия для брата и сестры, или может даже интересные для "Отца" документы, я... — заискивающе говорит Лини, но видно: на самых кончиках щек проступает румянец, а пальцы нервно сжимают углы стола. Наивный, не знает, о чем говорит. Кажется, самопожертвование было ещё в первой десятке? Ризли не помнит, и даже пару секунд обдумывает, не легче ли взять сейчас, и забыть, забыть об азарте и игре наперегонки с самим собой в попытках узнать, докопаться. Но хотелось не фальшивых стонов, не выверенных "соблазнительных" движений, не умений пользоваться своей внешностью, которым наверняка научили фатуи. Хотелось того, что за всем этим, хотелось эмоций и той девственности, что прячется за пошлыми словами и костюмами. Сладостные речи, спрятанные когти — нет, не в его, Ризли, смену. — Месье Лини, кажется, детектив из вас не очень хороший. Мало того что вы сели на мою документацию, так ещё и верите слухам о том, что я сплю с заключёнными. Прошу покинуть мой кабинет, если вы и дальше собираетесь говорить такие вещи. Как ошпаренный Лини вскакивает со стола и не находит там никаких документов. Оскорбленный взгляд прожигает до нервов, и Ризли упивается этим чувством. Каблуки быстро стучат по лестнице, пока Лини спускается, отстукивают такт гнева и смущения одновременно. Прямо перед выходом Лини останавливается и смотрит на облокотившегося на перила герцога. - С заключёнными вы не спите, а с бывшими заключёнными? Вызывающая ухмылка отвечает без слов, и дверь поспешно закрывается за гостем. Что же, пусть мальчишка попытает счастье позже. *** За пределами крепости Меропид жизнь совершенно другая, и переключаться с одной реальности на другую невероятно сложно. Привыкать к свету, а потом снова к сумраку сложно вдвойне. Голова болит от солнца и излишнего шума, а под вечер даже дышать чистым, не затхлым тюремным воздухом становится невыносимо. Ризли устало плетется в гостиницу от кабинета Верхового Судьи, и только чудом всё-таки замечает письмо с красной печатью и радужную розу на коврике перед дверью. Проводит носом — письмо надушено, клубника и сливки витают в воздухе. Улыбка невольно появляется на лице. Завтрашний день обещает быть интересным.