Нити Судьбы: Танец Любви и эхо Мыслей

Летний вечер во Франции стелился по склонам виноградников мягкими золотистыми бликами. Воздух пах нагретыми персиками, лавандой и старой каменной кладкой — запахами детства, которые Сабина сейчас воспринимала как раздражающее напоминание о вынужденной изоляции. Комната в поместье деда была залита закатным светом. За её высоким окном лениво кружили жёлтые бабочки, а с сада доносился размеренный голос Жака де Фиенна — он снова инструктировал Аделаиду по технике защитного щита. Сабина сидела за письменным столом, вытянув ноги в белых хлопковых носках. Её локоть опирался о край стола, а в другой руке она лениво водила пером над пергаментом, поглядывая в окно с тоской. Она начинала уже третью попытку письма Джейкобу — и, наконец, позволила себе быть искренней. «Дорогой Джейкоб, Ты бы знал, как я устала. Мы тут как в крепости. С самого утра — тренировки. Заклинания, щиты, ментальная защита, дуэли на манекенах… Даже Аврора с её железной выдержкой сбежала бы отсюда. Дедушка не отходит от нас. Он будто поверил, что каждую минуту кто-то снова нападёт. А ведь почти прошёл месяц. После того, как мы вернулись домой, он устроил такой скандал, что, мне кажется, о нём шептались даже в Австралии. Он кричал на Дамблдора, вызвал половину министерства, говорил, что Хогвартс — «дыра, полная безответственности», и что всех виновных нужно уволить. Но Дамблдор, как обычно, вышел сухим из воды. Ему всё сошло с рук. А мы остались с нашим разъярённым дедом. Он даже не дал нам толком разобраться как увез во Францию. И теперь… теперь он хочет, чтобы мы ушли из Хогвартса. Шармбатон. Ты можешь это представить? Я — в этих нелепых голубых формах. Аделаида, кстати, вообще пригрозила, что наложит на себя парализующее проклятие, если её заставят перейти. А, Аврора сказала, что предпочитает спать в лесу, чем учиться в Шармбатоне. Я просто... не могу. Не хочу. Это не дом. Хогвартс — это наш дом, со всеми его ужасами и чудесами. Мне не хватает вас с Томом. Мне не хватает вечеров у камина. Мне не хватает твоих рассказов. И... да, даже твоих попыток сбежать от домашних. Я всё ещё помню тот день на вокзале. Ты стоял там, с этой странной улыбкой. Я до сих пор храню ту записку — или, по крайней мере, её пепел. Читала её, как заветное пророчество. Надеюсь, тебе хорошо с мистером Паркином, и вы надежно спрятались. Надеюсь твой дворецкий пошлет мое письмо в сохранности до тебя. Надеюсь, ты спишь спокойно. И что никто больше не заставит тебя бояться. Пиши мне, если сможешь. Мы ещё увидимся, я в это верю. Твоя, Сабина». Она дописала последние строчки, сложила письмо, и аккуратно заклеила конверт сургучом с гербом де Фиеннов. Стук в окно заставил её обернуться — ворон, посланник семьи, уже ждал. Сабина встала, передала ему письмо и проводила взглядом в закатное небо. Сердце сжалось от тоски. Но в этом письме — вся она. И, может быть, хоть строчка из него принесёт Джейкобу частицу тепла из её золотого плена. Сабина вздрогнула, когда снизу прокатился глухой, отчётливый крик, за которым тут же последовало: — Ты опять залез в мои вещи, Доминик! Клянусь, если ты ещё раз тронешь мой плащ — я тебя прокляну! Знакомый голос Теодора. Сабина устало выдохнула, прикрыв глаза. Нет, это не смерть, не мракоборцы и не Кадзухиро, от которого бежали по разрушенной башне. Это… просто дом. Просто их странная, яркая, шумная семья. Где крики — это рутина, а не сигнал беды. Она заставила себя расслабиться, откинулась на спинку кресла, пропуская между пальцами прядь волос, и подумала: всё хорошо, ты дома. Здесь ты в безопасности. — Ты меня достал! — раздался, в ответ, ленивый и раздражённый голос Доминика снизу. — Может, если бы ты не был таким самовлюблённым идиотом, мне бы не пришлось тебя раздражать! — Что?! Послышался грохот — видимо, Теодор с размаху захлопнул дверь, или уронил что-то тяжёлое в порыве ярости. Сабина невольно усмехнулась. Доминик... их младший кузен. Теперь вечно угрюмый, вечно с прищуром, будто ему кто-то задолжал весь мир. Теперь его светлые волосы всегда торчали в разные стороны, как у человека, которого недавно разбудили или который только что вылез из неприятностей. Ироничный до зубовного скрежета. Он стал другим — совсем другим, чем она его помнила раньше. То ли повзрослел, то ли спрятался за бронёй из сарказма. А Теодор — вечно идеальный, сдержанный, яркий и уверенный. Он терпеть не мог хаос. И Доминик с его новым "подростковым кризисом" просто сводил его с ума. И ведь странно, — подумала Сабина, слушая, как где-то внизу снова хлопают двери. Она снова взглянула в окно. Слишком тихий, слишком безопасный закат. Сабина подняла глаза от письма, когда дверь в её комнату резко хлопнула — не от удара рукой, а от чёткой, направленной силы, ощутимо сжавшей воздух. Бумага на столе едва не улетела от порыва, а чернильница качнулась на краю. — А, ну здравствуй, шторм, — пробормотала она с лёгкой улыбкой, даже не поворачиваясь. Аврора влетела в комнату, как ураган, вся полыхающая раздражением. Она швырнула себя на кровать Сабины, зацепив ногой покрывало, схватила подушку и с рычанием уткнулась в неё лицом. — Ненавижу всё, — донеслось откуда-то из недр подушки. — Особенно этот чёртов дворец и его правителя! Сабина медленно обернулась, наблюдая, как её сестра разметалась по кровати, как будто хотела вдавиться в неё телом и исчезнуть с лица земли. — Дедушка? — усмехнулась Сабина, делая вид, что не видит того, как подушка дрожит от тихих, сдерживаемых всхлипов. — Как там великий и ужасный Жак де Фиенн? Аврора приподняла голову. Её глаза сверкали злостью, губы были поджаты, а дыхание — сбивчивым. — Он… меня… душит! — процедила она, снова падая в подушку. — Я не могу больше! Я не могу выйти в сад одна! Я не могу переписываться без того, чтобы он не читал мои письма! Сегодня он сказал, что мне нельзя надевать мою чёрное платье, потому что я выгляжу в ней “чересчур мрачно”! — Ну, в его представлении, ты должна ходить в платьях с жемчугом и пудрить нос. — Сабина фыркнула. — Он всегда так делал. Просто раньше он контролировал нас всех одинаково, а теперь переключил почти всё внимание на тебя. Аврора резко поднялась, волосы разлетелись по плечам, и устало уставилась в потолок. Лицо пылало. Но больше не от злости, от досады. — Я же не умираю. Он жутко утрирует! Кадзухиро пойман, на меня не идет слежка. Сабина замерла. Ни один из них — ни она, ни Аделаида — не говорили об этом вслух. Да, все всё знали. Но проговорить? Когда их дедушка собственными глазами увидел что случилось с его внучками…Схватился за сердце. И потом сказал: “Моя внучка… моя Сабина, моя Аврора… их хотели убить. Их мучили. И я не защитил.” Сабина медленно встала и подошла ближе. Села на край кровати. Она не знала, что сказать. Только взяла руку Авроры и сжала. — Знаешь… я думала, он просто злится на Хогвартс. Но, может, он действительно боится. За нас всех. Но особенно — за тебя. Потому что тебя… — Душили, да в курсе, — пробормотала Аврора, слабо усмехаясь. Тишина повисла между ними. Потом Сабина сказала: — Ты не одна. И… даже если дедушка иногда ведёт себя как тиран с короной, он так проявляет свою заботу. Просто по-своему. По-настоящему, по-французски драматично. Аврора фыркнула. А потом тихо: — Можно я сегодня посплю у тебя? Сабина не ответила. Просто встала, подошла к своему гардеробу, достала второе одеяло и мягко укрыла сестру. Где-то в коридоре гулко разнеслись топающие шаги, смешанные с криками и возмущёнными воплями. Сабина уже собиралась приподняться, когда дверь распахнулась взрывом магии — почти так же эффектно, как минуту назад это сделала Аврора. На пороге стояла Серафина, волоча за уши растрёпанного Доминика, который отчаянно вырывался из её хватки. — Он пытался закрыть меня в чулане! — завопила Серафина. — Он сказал, что я слишком громко пела и что мой голос “портит структуру воздуха”! — Потому что ты ОРЁШЬ, как мантекора в брачный период! — огрызнулся Доминик, извиваясь, как уж. — И вообще, это была месть за то, что ты вчера подсыпала мне в чай соль вместо сахара! — Потому что ты сказал, что моё платье похоже на занавеску в бабушкиной гостиной! — взвизгнула Серафина и с толчком пихнула его в бок. Доминик толкнул её в ответ, и они вдвоём покатились по полу прямо к кровати Сабины, вопя и пинаясь, как два дерущихся котёнка. — СЕСТРЫ! — всхлипнула Серафина, пытаясь увернуться от локтя кузена. — Сделайте что-нибудь! Он меня убьет! Сабина и Аврора сели, как синхронные статуи. Сабина с усталым взглядом наблюдала, как Серафина хватает подушку и пытается ею отразить Доминика, а тот вцепляется ей в волосы. — Я, пожалуй, выйду из окна, — мрачно заметила Аврора. — Поздно, они уже захватили территорию, — буркнула Сабина, — это нашествие. В этот момент вбегает Теодор, разъярённый и тяжело дышащий. — Ты снова изводишь Серафину?! — рявкнул он и с размаху запустил ногой в зад Доминика, отчего тот издал звук, больше похожий на крик совы, и перекатился к стене. — Теодор! — воскликнула с порога Аделаида, которая тоже появилась в дверях, сложив руки на груди. — Не смей бить его! Даже если они заслуживают это всеми фибрами своей несносной души! — Он сам нарывается! Серьёзно, я его похороню,— взревел Теодор, но сделал шаг назад под пристальным взглядом Аделаиды. — А знаешь, у тебя такое лицо… слегка радиофоническое, из-за подбородка… — пробормотал Доминик, потирая ушибленное место. — Я УБЬЮ ЕГО! — зарычал Теодор. — Попробуй, и я тебя кастрирую, Тео, — холодно бросила Аделаида. В комнате наступило напряжённое, но уже привычное молчание. Все стояли в разных углах, будто бойцы после сражения, тяжело дыша. Сабина прикрыла лицо ладонью. — Господи, я так хочу обратно в Хогвартс, — простонала она. — Ирония судьбы, — буркнула Аврора. — Мы сбежали от катастрофы… чтобы попасть в ещё более шумную катастрофу. Доминик в этот момент радостно чихнул, облизал палец и вжал его в ухо Теодору, тот подскочил, как от удара током, и гневно зарычал. — ДА ХВАТИТ! — закричали в унисон все девочки. Громкая перебранка, топот, возгласы, шипение Аделаиды, визг Серафины, бормотание Сабины и громкое: — Сейчас я его в фонтан засуну! …всё это, без сомнений, разносилось по всему особняку де Фиенн. И вот… Дверь распахнулась. Без стука. Так резко, что Аврора чуть не свалилась с кровати от неожиданности. В проёме стоял Жак де Фиенн. Его глаза метались по комнате, словно он только что вступил на поле брани. На нём был строгий жилет, рубашка, трость он сжимал в руках, как меч. И хотя уже давно был не молод, сейчас выглядел устрашающе, как статуя возмездия. — Поясните мне, пожалуйста… — его голос был грозно-спокойным, как затишье перед ураганом. — …почему из вашей комнаты доносится такое ощущение, будто сюда телепортировали полк гоблинов с топорами? — Это всё Доминик, — не моргнув, выдала Сабина. — Я?! — возмутился Доминик. — Меня избили, пытали и пихнули ногой в ж— — Assez! — рявкнул Жак. Его голос ударил по комнате, как заклинание. Все замерли. Даже Доминик прикусил язык. Жак медленно прошёлся по комнате, оглядывая своих внуков и внучек. Он остановился рядом с Аделаидой, стоящей почти у двери. — Ma belle,— сказал он мягче, но всё ещё с властной ноткой, — если ты не скажешь мне, что происходит в этой комнате, я вызову армию горничных, чтобы они разняли вас всех по углам. И, клянусь своей бородой, я не шучу. Аврора убрала подушку с лица, медленно села и смерила братьев и сестёр раздражённым взглядом. Теодор чуть покачал головой, из-за глупости Доминика им сейчас попадает. Аделаида заговорила: — Всё в порядке, дедушка, — выдохнула она. — Просто… типичное лето. — Типичное лето? — повторил Жак, поднимая бровь. — В таком случае, мне стоит проверить, не вырастает ли в вашем коридоре новый Визжащий дом. Серафина подняла руку: — Я могу объяснить! Всё началось, когда Доминик решил, что я пою как мантекора, а потом… — Стоп. — Жак поднял руку. — Я не готов слушать трагедию в пяти актах. Все марш в зал. Сейчас же. Мы ужинаем как семья. Без криков. Без мордобоя. И без соль в чай, Серафина. — Это была творческая месть, — буркнула та, опуская взгляд. — Потом обсудим творчество. Теодор, Аделаида, Аврора, Сабина, Серафина, Доминик — встали. Сейчас же. Иначе я вас всех запишу в летний курс по этикету у мадам Шерво. — Mon dieu, quel cauchemar... — пробормотал Доминик. И тишина… Была нарушена только громким шорохом поднимающихся с места тел, одновременным вздохом и хором недовольных бурчаний. — Спасибо, дедушка, — устало кивнула Сабина. — Рад, что ещё могу навести порядок в этом цирке… — проворчал Жак, разворачиваясь. — И кто ещё будет кричать — будет мыть посуду до осени. Доминик шумно сглотнул. И всё семейство, как рой сонных фей, медленно покинуло комнату. Большая столовая особняка де Фиенн всегда выглядела словно с открытки: длинный резной стол, фарфор с гербом семьи, свечи в серебряных канделябрах, и легкий аромат лавандового масла, которым полировали старинную мебель. Все члены семьи молча сидели за своими местами, каждый в своей тарелке, как будто боялись, что одно неосторожное слово — и дедушка снова начнет лекцию о «традициях, дисциплине и приличиях». Аврора нарезала овощи так, будто собиралась их убить. Аделаида смотрела в окно, отстранённо. Сабина бесцельно крутила ложку в супе. Серафина то и дело косилась на Доминика, который, в свою очередь, поигрывал с хлебной коркой, будто думал, не метнуть ли её в Теодора. Жак откинулся на спинку стула. Он не спешил. Дал им всем поесть в тишине. Но вот, допив вино и отложив бокал, он произнёс: — Через неделю мы едем в Шармбатон. Вилка Сабины застыла в воздухе. — Что? — спокойно, но с ледяной нотой, спросила Аделаида. — Ты всё прекрасно слышала, — ровно ответил Жак. — Я уже договорился с директором академии. Мы поедем туда все вместе. Вы посмотрите школу, познакомитесь с преподавателями, с её философией. Это будет... информативный визит. — Мы не будем переводиться, — буркнула Аврора, даже не поднимая головы. Аими, крепче сжала руку мужа под столом. Она взглянула на Жака, стараясь говорить ровно: — Папа… мы все были в ужасе от того, что произошло. Но Аврора и Аделаида ясно дали понять, что не хотят менять школу. — Это потому что упрямы. Потому что думают, что быть сильными — значит молчать и терпеть. А я не позволю, чтобы моих внучек ломали под видом героизма, — глухо проговорил Жак. — Может, мы дадим им ещё немного времени? — осторожно вмешался Эдмунд, отец Авроры и Аделаиды. Его голос был мягким, но твёрдым. — Они только-только пришли в себя. — Какое «время»? — возразил Жак. — Ты видел, как Аврора кричала, когда её нашли? Видел её шею?! — он ударил кулаком по столу. — Мои внучки — не бойцы на арене, они должны быть в безопасности. В месте, где их будут ценить. — У Доминика всё прекрасно в Шармбатоне, — поддержал Рафаэль, бросив короткий взгляд на младшего сына. — Он стал взрослее. — Ага, «прекрасно», — пробормотал Теодор. — Только вот он всех достал своим «сарказмом» и «мрачностью». Он с утра сегодня меня бутербродом швырнул. Доминик усмехнулся. — Это был акт протеста. — Довольно, — прошипела Элинор. Изабель, наконец, вмешалась, держа в руках бокал красного вина: — Папа, я понимаю твою тревогу. Но ты не можешь управлять их жизнями. Они не куклы. Сабина — упрямая. Серафина — слишком чувствительна. Они обе сделают наоборот, если почувствуют давление. Жак шумно выдохнул и поднялся: — Я не говорил, что они обязаны сию секунду поменять школу. Но они должны рассмотреть альтернативу, — сказал Жак, и в его голосе звучал тон, который не терпел возражений. Серафина дернула бровью: — Но дедушка… — Довольно, Серафина, — отрезал он мягко, но жёстко. — Я понимаю вашу привязанность к Хогвартсу. Но после того, что произошло, вы думаете, я оставлю всё как есть? Вы хотите, чтобы вас снова запихнули в гроб, прежде чем кто-то из этих англичан примет меры?! Доминик скривился. Жак сделал вид, что не услышал притензии. — Хогвартс или Шармбатон — вы сделаете выбор. Но осознанно. А не из упрямства. — он встал. — На этом разговор окончен. Приятного аппетита. Он вышел, оставив за собой лёгкий аромат лаванды… и оглушительную тишину.

[…]

Серафина заёрзала в кресле, оторвав взгляд от страницы, на которой развязка любовной сцены вот-вот должна была случиться. Где-то на втором этаже скрипнула половица, и она подняла голову. Потом услышала ещё шаги — на этот раз тихие, почти крадущиеся, — и звук открывающегося окна. Она медленно поставила чашку на блюдце и прижалась к спинке кресла. Её глаза сузились: — Доминик… Тот явно думал, что все давно спят. Не учитывал только бессонную сестру с романом в руках и чаем в желудке. Серафина встала, аккуратно, на цыпочках подошла к холлу и увидела мелькнувшую в тени фигуру. Она вздохнула — не с раздражением, а с какой-то усталой обречённостью. Доминик, в свои тринадцать, был слишком самоуверен — в этом она никогда не сомневалась. Но вот что он задумал. Доминик осторожно прокрался по коридору, обутый в кеды на тонкой подошве, держа рюкзак за плечом. Он сдвинул створку окна в конце галереи, тихо вылез наружу и ловко спрыгнул вниз, на аккуратно выложенную каменную дорожку у сада. Сделал шаг — и вдруг: — Даже не думай, — раздался за спиной холодный и очень узнаваемый голос. Доминик вздрогнул и резко обернулся. Серафина стояла, скрестив руки на груди, с прищуром глядя на него сверху вниз. На ней был длинный халат, волосы были растрёпаны, а в одной руке она держала недочитанную книгу. — Tu me suivais?! — возмущённо прошипел он. — Нет, Доминик. Я просто сижу себе, пью чай внизу, как нормальный человек в два часа ночи, и тут вдруг слышу, как мой гениальный брательник крадётся как домовой. Ты серьёзно думал, что никто не заметит? — Je voulais juste... On s’est donné rendez-vous, c’est tout, pour quelques heures! — В баре?! — Серафина подняла бровь, прочитав его мысли. — Ты несовершеннолетний. Твои "друзья из Шармбатона" — такие же оболтусы, как и ты. Сиди дома, Доминик. Я не собираюсь прикрывать тебя перед родителями, если ты думаешь сбежать второй раз. Доминик опустил глаза и фыркнул. — Tu te comportes comme une vieille sorcière, c’est pas possible… Серафина подошла ближе, схватила его за рюкзак и резко потянула на себя. — Иди в дом. Живо. Если хочешь, я завтра сделаю тебе горячий шоколад. Но если ещё раз поймаю тебя ночью у окна — сам будешь заваривать травяные сборы дедушке на старость. Ясно? — Отстань, Фина… — буркнул Доминик. Серафина вздохнула, покачала головой: — Оболтус… — T’es pas normale! — прошипел Доминик, бросая рюкзак на пол возле дивана. — Je veux juste un peu de liberté cet été, pas une prison! — Ага, свободы, чтобы попасться в баре и получить от дедушки волшебной тростью по пятой точке? Гениально, Доминик! — также шёпотом возразила Серафина, усаживаясь обратно в кресло с книгой. — Ты когда начнёшь думать хоть раз в жизни? — Désolé, Mademoiselle Perfection!— Доминик фыркнул и махнул рукой. — T’as déjà essayé de vivre un peu ? Genre... sans règles? Серафина уже хотела что-то ядовито ответить, когда оба одновременно резко замолкли. Из коридора послышались лёгкие шаги. Доминик замер, побледнев, и метнулся было за кресло — всё ещё в кедах, мятой футболке и тёплой куртке, совершенно не соответствующих версии «я просто спустился попить воды». — Если это дедушка — я труп, — прошептал он, глаза расширились. — И я с тобой… — выдохнула Серафина, прижимая книгу к груди. Но в следующее мгновение из-за угла, зевая и потягиваясь, вышли… Сабина и Аделаида. — Что за сборище клуба ночных призраков? — зевнула Сабина держа в руках свою любимую чашку с рисунком цветов. — Вы чего такие напряжённые? — Мы… — Серафина попыталась что-то сказать, но Доминик её перебил: — Elle m’a attrapé quand j’essayais de m’échapper pour aller au bar. — Ты чего? — Серафина зашипела, шокированная его прямотой. Аделаида, уже подливая себе чай, флегматично взглянула на брата. Сабина чуть удивилась внезапному французскому младшего кузена. — Мог бы и меня позвать. Я тоже ненавижу лето в этой клетке. — вдруг произнесла Аделаида. — Аделаида! — Сабина воскликнула, но, кажется, больше по инерции. — Ну что? Всё равно никуда не пойдёт. Серафина теперь как Цербер с книгой в руках. — Аделаида усмехнулась и закусила печенье. — Vous allez pas me balancer, hein?— Доминик с подозрением оглядел всех по очереди. — Пока ты не станешь идиотом — нет, — спокойно ответила Сабина. — А теперь сядь и выпей чаю. Тебе повезло, что это были мы, а не дедушка. Доминик послушно опустился на диван, скинул куртку и взял чашку из рук Серафины. — Des sorcières… toutes les trois. — пробурчал он, но уже с усмешкой. — Mais bon, je vous aime. Je peux y aller maintenant? Сабина усмехнулась и, не отрываясь от кружки, переглянулась с Аделаидой. — После одной чашки чая — может быть, — ответила она, с самым невинным выражением лица. Аделаида фыркнула, с трудом сдерживая смех: — Да, только попробуй уйти, не выпив чая. У Серафины обострится чувство долга, и она сама тебя в подвал посадит. Серафина вспыхнула, прищурилась, но промолчала, с деланным достоинством пододвигая Доминику кружку. — Пей. И не проливай — тут ковер новый, — пробормотала она. — Какая забота, — язвительно сказал Доминик, беря чашку. — Вы, кажется, забыли, что я вообще-то главный хулиган Шармбатона. — Ты даже печенье не можешь съесть, не накрошив на себя, хулиган. — парировала Аделаида, бросая в него подушкой с дивана. Их тихий, ночной смех эхом разносился по уютной гостиной, пока за окнами Франции царила лунная тишина. Доминик, устроившись на диване с чашкой, что-то недовольно пробурчал себе под нос на французском: — Quelle soirée de merde… Серафина приподняла бровь, не сводя с него взгляда: — Ого. И с каких это пор ты стал говорить исключительно на французском? — Depuis que j’en ai marre de faire semblant. — Ну всё, пошёл пафос, — фыркнула Сабина, устраиваясь в кресле. — Сейчас начнётся «страдания молодого Доминика» на языке любви. — Très drôle. Просто… так легче. Мы же французы. И вообще, мы обязаны говорить дома на французском, — буркнул Доминик и сделал большой глоток чая. Серафина скрестила руки на груди: — А ничего, что ты до этого прекрасно справлялся без французского, даже когда орал на весь дом? — Это другое, — отмахнулся он. — В Шармбатоне всё на французском. Я уже думаю на нём. Это привычка. — Привычка? — Сабина хмыкнула. — Осторожно, а то скоро будешь называть нас les imbéciles provinciaux и требовать сыр на серебряном подносе. — Vous êtes insupportables… — пробормотал Доминик, закатывая глаза. — Да он как Регулус, — лениво бросила Сабина. — Тоже всегда переключается на французский, когда хочет всех обесценить. — Ха-ха, — сухо откликнулся Доминик. — Может, мне с ним стоит подружиться. — Только если он тоже планирует сбежать в бар ночью, — отозвалась Серафина, поигрывая закладкой между страниц. И тут внизу послышались шаги, и в комнату сонно заглянул Теодор, почесывая затылок. — Кто-нибудь объяснит, почему в два часа ночи тут идёт заседание совета ведьм с аккомпанементом французского стендапа? — Мы практикуем языки, — сухо заметила Серафина. — И ловим беглецов, — добавила Сабина, кивнув в сторону Доминика. — Je suis victime d’un régime totalitaire. — надменно объявил Доминик, глядя в потолок. Теодор прищурился: — Ты серьёзно? Ты пытался сбежать из дома в кедах и с рюкзаком, чтобы стать поэтом? — Он хотел в бар, — вставила Аделаида, не поднимая глаз от печенья. — А, ну тогда всё ясно, — зевнул Теодор и потянулся за своей кружкой. — Просто типичный вторник у нас дома. Кстати, Доминик, скажи что-нибудь на французском ещё. Только чтобы звучало как «я передумал и иду спать». — Je vous déteste tous. — Отлично. Почти то же самое, — кивнул Теодор. — Спокойной ночи, шекспировский ты наш. Серафина покачала головой и, наконец, отпустила напряжение: — Ну что, mister drama, будешь вести себя прилично или всё ещё планируешь революцию? — Je suis déjà emprisonné… — драматично выдохнул Доминик и отпил чай. Аделаида подбросила в него подушку. — Устроим тебе ещё и каторгу, если не заткнёшься. Доминик откинулся на подушки, глядя в потолок, и мысленно бросил:

«Ещё чуть-чуть... как только они разойдутся — смотаюсь к воротам. Ребята, должно быть, уже ждут...»

Аделаида резко подняла голову, её глаза сузились. — Не вздумай, — холодно сказала она, глядя прямо в брата. — Даже не думай. Ты никуда не пойдёшь. И друзьям своим скажи чтобы уходили, а не ждали тебя. Доминик вздрогнул: — Что? — Завтра банкет в честь дня рождения дедушки. Мы все должны быть там. Рано утром. В костюмах. Сдерживая желание умереть от скуки. И ты тоже. Теодор, допив какао, резко поставил кружку на стол. — Подожди... они уже ждут его у ворот? Он повернулся к Доминику, челюсть напряглась: — Ты с ума сошёл? Притащил своих придурков к дому? Ночью? — Да ты сам вечно приводишь свою свору! Эти идиоты, которые ржут, как оглушённые хохлатые, обсуждают моих сестёр и воруют сигары дедушки! — Не смей сравнивать моих друзей со своими, — резко бросил Теодор. — Ты даже сам не понимаешь, с кем связался. — А ты не понимаешь, что не ты один здесь старший, — вскочил Доминик. — Хватит строить из себя главу дома! Мы все выросли! И я имею право— — Ты имеешь право заткнуться, — прорычал Теодор и шагнул вперёд, сжав кулаки. Доминик в долю секунды сорвался с места, и в воздухе звякнули напряжённые искры, как будто вокруг начали скапливаться волны необузданной магии. Сабина вскочила: — Эй, эй! — Сабина, сделай что нибудь с его мыслями, — бросил Теодор, разворачиваясь. — Что именно? — с опаской спросила она, уже чувствуя, как в ней колышется сила. — Я могу— — Навяжи ему мысль. Пусть уснёт. Сейчас же. Доминик замер: — Ты серьёзно?! Ты хочешь, чтобы она поковырялась у меня в голове?! Да ты псих! Сабина перевела взгляд на Аделаиду. На лице у Сабины — нерешительность, будто она вот-вот встанет на защиту младшего брата… но не решается. Аделаида молча кивнула. Сабина медленно подняла руку и смотрела прямо в глаза Доминику: — Прости, малыш. Но ты сейчас реально несёшься куда-то в пропасть. — Не смей… Но голос его начал стихать. Веки отяжелели, тело стало ватным. Он всё ещё пытался что-то сказать, сопротивляться, но Сабина мягко и уверенно внушала: — Устал. Глаза тяжёлые. Хочется спать. Ты просто ляжешь. Просто уснёшь… Доминик опустился на подушки, всё ещё держа руку на подлокотнике, но уже почти не осознавая происходящее. Теодор бросил на сестёр короткий взгляд и направился к выходу: — Я сам с ними поговорю. — О-о, это будет весело, — тут же среагировала Серафина и сорвалась с места. — Подожди, я с тобой! Надо же взглянуть на шоу, где ты будешь выгонять компанию нашего братца. Надеюсь, кто-нибудь из них симпатичный… — Не лезь, Серафина. — Я просто посмотрю, — пожала плечами она, шлёпая за ним босиком. — И, может быть, немного морально поддержу тех, кто сейчас получит от тебя втык. В доме снова стало тихо. Сабина села на край дивана, тяжело выдохнув. Аделаида наблюдала за Домиником, как за пороховой бочкой, которая временно притихла. — Он всё равно бы ушёл, — тихо сказала Сабина. — И ты знаешь это. Аделаида не ответила. Только сжала руку в кулак. Хлопнула входная дверь, и в прохладную ночную тишину выбежала Серафина, чуть ли не вприпрыжку догоняя старшего брата. — Подожди, Тео! — позвала она и, поравнявшись, поправила волосы, на ходу надевая на лицо свою излюбленную маску надменной девчонки. — Я просто обязана это видеть. Представляю, какие там персонажи. — Не мешай, — буркнул Теодор, ускоряя шаг. — Это не цирк. — Для тебя — нет, а для меня вполне. — Серафина скрестила руки на груди, идя рядом, высоко подняв подбородок. — Я прямо чувствую, что там собрался элитный состав: прыщавый хохотун, дёрганый умник, и какой-нибудь гопник с палочкой в носке. — Это не комедия. — Это ты так думаешь. Я вообще считаю, что Доминик страдает вкусом. Ну честно, разве нормальный человек приведёт кого-то к воротам нашего дома? Ночью? Сюда? Она эффектно закатила глаза, будто они шли по улице не поместья, а по дорожке к сцене. — Ты идёшь ради зрелища или чтобы выследить себе нового кавалера среди отребья? — прищурился Теодор. — Оу, не ревнуй, братец, — Серафина чуть заметно усмехнулась. — Ты всегда будешь моим любимым источником драмы. Уже издалека были видны три силуэта у чёрных ворот. Один — в рваной куртке, другой жевал что-то, судя по движениям челюсти, а третий вертел палочку в руке, как нож. — Очаровательные... — протянула Серафина с видом королевы, снизошедшей к простым смертным. — Прямо-таки принцы. — Оставь сарказм. — Теодор сжал кулаки. — Сейчас не до того. Он шагнул ближе, и его голос резко окреп, когда он заговорил: — Вам не говорили, что появляться у чужих ворот в полночь — не просто глупо, но и опасно? Силуэты у ворот замерли, напряжение в воздухе стало ощутимым, как электричество перед грозой. Серафина стояла за спиной брата, театрально зевая, но при этом не упускала ни одного движения, ни одного выражения лиц стоящих перед ними. — Уууу, началось, — прошептала она, чуть склонив голову. — Мой любимый жанр — разгром в три акта. — Эй, парень, расслабься, — сказал один из стоящих у ворот. Высокий, худой, с надвинутым на глаза капюшоном. Его лица почти не было видно. — Мы не собирались никому мешать. Просто встретиться с Ником. Он говорил, что можно. Теодор не ответил сразу. Он просто остановился в паре шагов от них, смерил взглядом каждого — от подошв до кончиков волос. — Можно? — наконец, повторил он, голосом, в котором было столько презрения, что Серафина чуть не захлопала в ладоши. — Кто дал вам разрешение подходить к дому моей семьи? — Ну, Доминик же сказал… — начал второй, тот, что жевал. — А Доминик здесь хозяин? — Теодор шагнул вперёд. — Нет. Вы стоите у моих ворот. Посреди ночи. И ждёте моего младшего брата, чтобы вытащить его непонятно куда. По-твоему, это нормально? Третий — с палочкой — фыркнул, откинув капюшон. Лицо бледное, довольно смазливое и самодовольной ухмылкой. — Может, тебе стоит расслабиться, а? — бросил он, хмыкнув. — Мы просто хотели пообщаться. Он наш друг. — Он — мой брат. И он останется дома. А вы — уйдёте, — голос Теодора стал стальным. — Пока я не заставил вас сделать это другим способом. Парень с палочкой дернулся вперёд: — Мы поняли. Уходим, нам проблемы не нужны…

[…]

В комнате Авроры царила приглушённая тишина, нарушаемая лишь редким шелестом страниц — открытая книга лежала на подоконнике, забытая. Снаружи доносился слабый гул и тёплый ветер колыхал белую занавеску, впуская запах лаванды и сухой земли. Аврора сидела за своим письменным столом, уставившись на чистый лист пергамента. В руке — перо, замершая строчка, и лёгкое напряжение во взгляде. Она не любила писать письма. Особенно если их игнорируют. Сжав губы, Аврора всё же опустила перо:

«Джеймс.

Надеюсь, ты всё ещё жив и не превратился в тролля, потому что иначе у меня не будет объяснения тому, почему ты не ответил на моё предыдущее письмо.

Мы тоскуем во Франции. Здесь душно. И все сошли с ума. Дедушка почти ежедневно устраивает допросы, Аделаида каждый вечер орёт на Теодора, Серафина и Доминик ссорятся из-за его дурацких шуток, которых он нахватался от друзей в школе, а Сабина — теперь только и делает, что пишет письма Джейкобу.

А я? Я думаю, что ты мог бы хотя бы один раз взять сову и ответить.

Если вдруг, чудом, ты ещё помнишь, как я выгляжу — напиши. Или, может быть, даже прилети. Мы будем здесь ещё пару недель. Если у тебя нет катастрофически важных дел (например, спасения мира или чистки твоей метлы), я была бы не против тебя видеть.

Хотя, признаюсь, после молчания — не уверена, что ты вообще читаешь это.

— Аврора.»

. Она перечитала письмо, усмехнулась себе под нос — сухо, без веселья. Потом аккуратно сложила его, запечатала сургучом и присвистнула. В комнату влетела её сова — грациозная, чернильно-серая. Аврора привязала письмо к лапе и прошептала: — Если не ответит на это… я его прокляну. Или хотя бы игнорировать начну. Сова взмахнула крыльями и исчезла в ночном воздухе.

[…]

Поздняя ночь. Особняк Поттеров, кабинет. Огни в доме давно погасли, но в камине в кабинете всё ещё тихо потрескивал огонь. Его отблески плясали по полкам с книгами, по тяжёлым шторам и по лицу Джеймса, сидящего в глубоком кресле. Он был один. И казалось, будто всё вокруг застыло в той тишине, которую невозможно разрезать даже голосом. На коленях у него лежал пергамент, скомканный, но расправленный заново. Её почерк. Прямой, чёткий. Неряшливый, когда злилась. Он уже раз десять перечитывал это письмо. Но в этот раз — просто держал в руках. Он не знал, почему не ответил на письмо Авроры. Может, хотел, чтобы всё угасло само собой. Может, думал, что если притвориться, будто ничего не было — всё забудется. Ссора с Аделаидой, эта тянущаяся между ними тишина, его раздражение, вина. Слишком много слов, которых они не сказали, и слишком много взглядов, в которых было больше, чем хотелось. Он упрямо говорил себе, что хочет забыть. Забыть сестер де Фиенн. Всех. Особенно Аделаиду. Но с каждым разом это враньё звучало всё глуше. Он вздохнул, облокотился на колени, уставившись в огонь. Пальцы сжались на пергаменте. "Я скучаю". На губах появилась тень улыбки. Холодная. Чуть дрогнувшая. Он тихо пробормотал: — Я тоже. Тени от огня заплясали ярче, как будто сама Аврора услышала его и швырнула бы что-то в него прямо сейчас, будь она рядом. Джеймс провёл рукой по волосам, откинулся назад и закрыл глаза. Но перед ним вновь всплыло лицо — упрямое, резкое, дерзкое. Её взгляд. Её голос. Аделаида. Забыть? Чёрт. Да он вообще когда-нибудь мог? Гулкий стук в дверь прозвучал, как гром среди тишины. Не просто стук — удары, быстрые, отчаянные, будто кто-то бил кулаками, не в силах остановиться. Джеймс резко распрямился. Сердце пропустило удар. Он отбросил письмо на стол и шагнул к выходу, на ходу схватив палочку. За дверью снова — стук-стук-стук. Громче. Он дёрнул за щеколду, распахнул дверь. — …Сириус? На пороге стоял он — растрёпанный, промокший до нитки, с глазами, полными чего-то дикого. Один. Без чемодана, без плаща, с растрёпанными волосами и лицом, полным отчаяния. На нём висел только потрёпанный рюкзак и злость, смешанная с усталостью. Под глазами — синяки. На губе — тонкая засохшая царапина. — Привет, — выдохнул Сириус. Голос хрипел. — Надеюсь, у тебя есть свободная кровать. Или кресло. Или пол. Мне всё подойдёт. — Мерлин, Бродяга… — Джеймс распахнул дверь шире. — Что случилось? Сириус вошёл. Словно только переступив порог, позволил себе выдохнуть. Он не снял ботинок, не посмотрел по сторонам — просто встал посреди холла и сказал: — Я ушёл. Всё. Конец. Я больше не вернусь туда. — Ты о доме Блэков? — Джеймс замер. Сириус кивнул, опустив голову. — Они окончательно рехнулись. Я не мог больше там оставаться. Ни дня. Ни минуты. Ни секунды. Я… — он сжал кулаки. — Я бы сжёг этот чёртов особняк к Бездне, если бы мог. Он поднял глаза на Джеймса. В них — боль, гнев и… что-то сломанное. — Можно я останусь? На какое-то время. Просто… побуду здесь. Джеймс не ответил — просто подошёл и крепко его обнял. — Ты дома, брат. Оставайся сколько хочешь, нет нужды спрашивать! Пошли, — тихо сказал Джеймс, хлопнув Сириуса по плечу. — Тебе нужен горячий душ. Ты выглядишь так, будто прошёл через битву с драконом. И проиграл. Сириус ухмыльнулся, но без искры. Его глаза были тяжелыми, как свинец. Он кивнул. Они начали подниматься по лестнице, ступени тихо поскрипывали под ногами. Сириус всё ещё держал рюкзак, будто боялся, что, если отпустит — исчезнет. В этот момент из коридора второго этажа вышли мистер и миссис Поттер — оба в домашних халатах, немного усталые, явно готовились ко сну. Миссис Поттер с удивлением посмотрела на сына, подняла брови. Джеймс тут же жестом показал: «Сейчас, одну секунду», и сопроводил Сириуса к двери ванной. — Всё тут, — шепнул он. — Полотенца на вешалке, щётка — под зеркалом. Не запирайся, если что-то нужно — зови. Сириус посмотрел на него молча, затем кивнул и вошёл внутрь, тихо прикрыв за собой дверь. Джеймс развернулся и быстро подошёл к родителям. — Это Сириус, — начал он, тихо, быстро. — Он… он сбежал. Из дома. Не хочет возвращаться. Я не знаю всех подробностей, но там что-то серьёзное. Он побудет у нас, хорошо? Мистер Поттер нахмурился, посмотрел в сторону ванной. — Он в порядке? — Физически — да. Психически… — Джеймс замолчал. — Не совсем. Миссис Поттер мягко вздохнула и кивнула. — Пусть остаётся, сколько нужно, — сказала она. — Поговорим утром. А сейчас — пусть отдохнёт. Бедный мальчик. — Спасибо, — тихо сказал Джеймс, почти с облегчением. — Спасибо вам. Мистер Поттер положил руку на плечо сына. — Ты всё правильно сделал, сынок. Они разошлись по комнатам, оставляя за собой только слабый запах чая с лавандой и лёгкую тишину, в которую вплелось едва слышное журчание воды из-за двери ванной. Сириус стоял под тёплой струёй, позволяя воде смыть пыль, пот и гнев. Но не боль. Боль осталась. Гостиная была погружена в мягкий полумрак — только камин отбрасывал золотистые отблески на ковёр и стены, заставляя тени плясать, будто вальсируя в тишине. Джеймс сидел на диване, одна нога поджата, в руке — чашка чая. Перед ним на столе — тарелка с горячей едой, печеньем и вторая кружка, ещё дымящаяся. Шаги по лестнице были едва слышны, но Джеймс сразу понял, что это Сириус. Он поднял взгляд и увидел его — в своей футболке, и спортивных штанах которые ему мама недавно купила в одном маггловском магазине. Волосы влажные, лицо — всё ещё напряжённое, но уже не такое мрачное. Сириус молча подошёл, сел напротив, не сразу потянулся за кружкой. Несколько секунд он просто смотрел в огонь. — Спасибо, — сказал он наконец. Голос был хриплым, усталым. — За… всё это. Джеймс кивнул, не отводя взгляда. — Хочешь есть? — спросил он просто. Сириус пожал плечами, но взял ложку. Сделал пару неловких движений, будто всё ещё не верил, что может сидеть здесь — в уютной гостиной, с горячей едой и другом напротив. — Мамаша вышвырнула меня, — сказал он после паузы. — Кричала, что я позор семьи. Что я... больной на голову идиот. Отец даже не вмешался. Стоял рядом и молчал, как обычно. Я... просто развернулся и ушёл. Только дверью хлопнул. Джеймс молча налил ему ещё чаю. Не спрашивал, не перебивал. Сириус усмехнулся, горько. — Знаешь, что самое странное? Мне даже не было страшно. Ни на секунду. Будто я это уже давно решил. Просто нужно было... сделать шаг. Один шаг — и всё. Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза на мгновение. Пламя отражалось на его лице. — И куда теперь? — тихо спросил он, словно у самого себя. — Куда идут те, кому некуда идти? — Домой, — просто ответил Джеймс. — Сюда. Сириус посмотрел на него. И впервые за весь вечер — по-настоящему, глубоко. — Спасибо, — повторил он, но тише. Почти шёпотом. Джеймс кивнул. Он не стал говорить, что всегда будет рядом, не стал клясться или утешать. Просто остался. Рядом. В этот вечер, когда всё рушилось — один дом остался открытым. И в этот вечер Сириус Блэк впервые по-настоящему понял, что такое семья. — Я не мог больше там оставаться. — Я знаю, — мягко ответил Джеймс. Сириус кивнул, благодарно, потом усмехнулся — но грустно. — Она совсем поехала. Мать. Знаешь, что она решила? Что меня нужно "привязать" к роду, восстановить моё "благородство". — Что? — нахмурился Джеймс, откладывая кружку. — Они хотели устроить нашу свадьбу с этой Вэнс. Через год. На шестом курсе. Всё уже почти решено было — они с её родителями что-то там обсуждали за ужином, а меня просто поставили перед фактом. — С ума сошли… — пробормотал Джеймс. — Ты же её даже не… — Не люблю? Не переношу. И она меня — тоже. Она просто… — Сириус скривился. — Она не дура, но слишком правильная. Она не скажет "нет", если её папенька даст команду. — И ты взбесился? — А ты бы нет? — с угрозой спросил Сириус, но быстро успокоился. Джеймс молча накрыл его плече своей ладонью, не слабо, а крепко, по-братски. — Ты теперь у нас. — Я не знаю, что будет дальше, — тихо сказал Сириус. — Просто… я впервые почувствовал, что свободен. Он посмотрел на Джеймса. — И впервые страшно. — Это нормально, — ответил Джеймс. — Свобода — не значит, что ты один. Сириус тихо усмехнулся. — Слышь, Поттер, ты с каждым годом всё больше похож на какого-то мудрого деда. — Лучше быть мудрым дедом, чем застрять в доме сумасшедших аристократов, — фыркнул Джеймс. Они оба засмеялись. Смех был коротким, но настоящим. Смех угас, и в комнате снова воцарилась полутёмная, уютная тишина. Джеймс откинулся на спинку кресла, потянулся за кружкой, но вдруг заметил, что Сириус смотрит куда-то в сторону. — Что там? — лениво спросил он, не оборачиваясь. Сириус уже привстал, подойдя к небольшому столу, на котором лежал конверт с аккуратным, красивым почерком. Он склонился, взял письмо — и прежде чем Джеймс успел что-то сказать, уже начал читать. Джеймс резко выпрямился. — Эй… это… Но Сириус не отреагировал. Он дочитывал письмо молча, выражение на лице сменилось — от удивления к лёгкой, почти скрытой улыбке. Он вслух произнёс: — «Между нами стало как-то холодно. Будто всё, что было раньше, куда-то исчезло. И я не знаю, в чём моя вина, если она есть. Я хотела бы спросить — ты прилетишь во Францию? Просто увидеться. Хотя бы на пару дней. Было бы здорово. Аврора.» Он опустил листок, взглянув на друга. — Вот это да… — Сириус криво усмехнулся. — Это… не твоё дело, — пробурчал Джеймс, слабо отбирая у него письмо. — Поттер, Поттер… ты ещё хуже, чем я думал. Девчонка пишет тебе душераздирающее письмо, а ты тут сидишь и строишь из себя ледяную стену. — Я не знал, что ответить, ладно? — резко сказал Джеймс, опуская взгляд. — После той ссоры с Аделаидой... Мне показалось, что... может, так будет лучше. — А тебе самому лучше? — спросил Сириус, и в его голосе не было насмешки — только усталость и понимание. — Потому что она явно хочет, чтобы ты был рядом. Джеймс сжал губы, снова взглянул на письмо, теперь с сожалением. Сириус вернулся на своё место, и, подперев подбородок рукой, добавил: — Знаешь, не думал, что когда-нибудь скажу это, но… по-моему, тебе стоит написать ей. Прямо сейчас. Джеймс опустил письмо на стол, уставившись в огонь, будто пытался найти там ответы на те вопросы, которые уже давно крутились в его голове. — Не могу, Бродяга, — тихо сказал он. — Не могу просто взять и снова начать с ними говорить. С Аделаидой у нас был один бесконечный спор. А Аврора… Я не понимаю, чего она хочет. Что я должен ей сказать? «Привет, прости, что исчез?» Мы даже не поссорились толком, просто — всё стало странным. Он запустил пальцы в волосы, тяжело выдохнул: — Я запутался. Мне кажется, если я открою эту дверь, всё начнётся заново. А я… я не уверен, что хочу возвращаться туда. Сириус некоторое время молчал, наблюдая за Джеймсом. Затем встал, подошёл к нему и хлопнул по плечу. — Тогда не возвращайся. Ни к ним, ни к мыслям об этом. — Он слегка усмехнулся. — Давай на всё лето забудем обо всём, и просто будем наслаждаться жизнью. — Как в старые добрые? — Как в старые добрые, брат. — Сириус вытянул руку, и Джеймс с улыбкой ударил по ней ладонью. И в этот момент им обоим вдруг стало легче — будто где-то между строчек, воспоминаниями и недосказанностями они снова нашли друг в друге опору, настоящую, не нуждающуюся в словах.

[…]

Ночь была тягучей, как мёд, разлитый по чёрному бархату неба. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь редким потрескиванием дерева в камине и едва слышным дыханием спящих. Сириус спал на кровати напротив, раскинувшись, как будто вёл бой даже во сне. Джеймс лежал на спине, один локон упал ему на лоб, пальцы слабо сжали край простыни. Сон накрыл его внезапно — не как мягкая волна, а как воронка, затягивающая в себя. …Он стоял в коридоре, гулком, пустом, с факелами по стенам, и вдруг она появилась — Аделаида. На ней была чёрное платье. Лицо её было близко, губы — приоткрыты, глаза блестели, как у той самой Аделаида, которую он знал только на грани сна и желания. Она остановилась, не произнося ни слова. Только смотрела. Он не выдержал и подошёл ближе, словно что-то в нём сдвинулось с места, как будто все эмоции, что он так долго прятал, вырвались наружу. — «Ты злишься на меня?» — прошептал он, почти не веря, что спрашивает. — «Очень», — выдохнула она. И всё равно осталась. Он коснулся её щеки, и она не отстранилась. — «Я скучаю», — прошептал он. Он коснулся её пальцами — сначала осторожно, почти боясь спугнуть, но она не отпрянула. Он провёл рукой по её щеке, и в этой тишине любое движение казалось криком. Потом — губы. Он не помнил, кто из них начал, но они сплелись в поцелуе — резком, неумолимом, как будто оба ждали этого слишком долго. Аделаида вцепилась в его рубашку, потянула его ближе. Она жадно прижалась, будто ему принадлежало всё её дыхание. Он поднял её, прижал к стене, не отрываясь от губ. Её ноги обвили его бёдра. Его руки скользнули под юбкой — горячая кожа, мягкость груди, дрожь. Всё было так отчаянно, так... реально. Она царапала ему плечи, терялась в его волосах, губы снова и снова находили его шею. — «Скажи, что ты скучала, что я не единственный кто словно без воздуха без тебя», — прошептал он, прижавшись лбом к её виску. — «Я скучала», — ответила она. И тут же — холод. Как будто что-то сорвалось. Она резко отстранилась. — «Скучала по тем временам когда ты не лез ко мне. Когда тебя не было рядом», — голос был ледяным. Взгляд — чужим. Мир вокруг стал тусклым, поплыл. Стена исчезла, руки провалились в пустоту. И он проснулся. С грохотом упав с кровати. — Мерлин! — резко выдохнул он, ощущая липкий пот на затылке и бешеный стук сердца. Сириус пошевелился, издал глухой звук. — Ты там живой? — пробурчал он, не открывая глаз. — Да... живой. Пока, — Джеймс сел на полу, обхватив колени, и зарычал себе под нос.

«Идиот. Что за бред…»

Он встал, пошарил рукой по тумбочке, нашёл билеты. Что-то несло его, как по инерции. Он был весь — из нервов, пульса, остаточного жара на губах. — Что ты делаешь? — Сириус уже сидел, пристально глядя на него. — Попрошу папу написать письмо. Нужно… нужно вернуть билеты по Кубку мира по квиддичу. Пускай скажут, что мы не сможем. Всё равно не хочу с ними быть рядом. Сириус приподнял бровь: — С "ними"? Или с ней? Джеймс сжал губы, как будто хотел что-то сказать, но передумал. — С ними, — коротко ответил он. — Ладно, как скажешь, — Сириус снова улёгся, но взгляд его ещё оставался открытым. А Джеймс сидел на краю кровати, склонившись над билетами, с мятущимися мыслями и ощущением, что только что отдал часть себя — даже не понимая, зачем. — Кстати, такой жесткий эффект произвел на тебя этот эротический сон с Де Фиенн… — проворчал он, потирая лоб. Джеймс застыл. Щёки налились краской. — Ты чёртов Легилимен? — пробормотал он раздражённо. — Нет, просто ты во сне сказал её имя. И… стонал, — Сириус зевнул. — Достаточно, чтобы я задумался, стоит ли это слышать во второй раз. Джеймс резко поднялся на ноги, стараясь держаться подальше от света и прижимая край мятой футболки к животу. — Мне нужно в душ, — процедил он. — Срочно. Сириус лениво приподнял бровь: — Ну конечно, нужно "остыть". Удачи там, Ромео. — Заткнись, — пробормотал Джеймс и быстро исчез за дверью ванной, захлопнув её с чуть излишним усилием. Сириус зевнул и откинулся на подушку.

[…]

Раннее утро в поместье де Фиенн. Мраморный зал был ещё погружён в полумрак — солнце только начинало пробиваться сквозь высокие витражи, окрашивая стены в розово-золотой свет. Дом ещё дремал, тихо потрескивал камин, и только Жак де Фиенн сидел в своём кресле у окна, с чашкой крепкого кофе и развернутым письмом в руке. Перед ним — коробка с изысканным оформлением, на ней лежали обратно возвращённые билеты на финал Кубка мира по квиддичу. На его лице — сдержанное, но хмурое выражение. Он перечитывал письмо, губы сжаты в тонкую линию. Тихие шаги нарушили утреннюю тишину — по лестнице спустилась Аделаида, уже в халате, волосы распущены, но глаза — внимательные. Она сразу заметила коробку на столе и хмурый взгляд деда. — Дедушка? — мягко, но с холодной прямотой в голосе. — Что это? Жак повернулся к ней медленно, словно колебался, стоит ли ей рассказывать. Но Аделаида никогда не была ребёнком, которому что-то можно не договаривать. — Семья Поттеров... вернула билеты, — сказал он глухо, кладя письмо на стол. — Прислали подарок на приём и письмо с поздравлениями. Вежливо, как всегда... и довольно уклончиво. Аделаида склонилась к письму, быстро пробежала глазами. Слова были непривычные и дипломатичны — "непредвиденные обстоятельства", "глубокое сожаление", "благодарим за щедрость", "надеемся на будущую встречу". — Они даже не удосужились придумать объяснение, — пробормотала она, выпрямляясь. — А билеты? Их ведь ты им подарил лично. Жак кивнул, и его тон стал строже: — Это был знак уважения. Мы нечасто дарим что-то лично. А они... — Это Джеймс, — тихо сказала она. — Не Поттеры. Он просто не хочет сидеть с нами на финале. Не хочет иметь с нами ничего общего. «Со мной…». Она сказала это спокойно, почти отстранённо. Но в её глазах что-то вспыхнуло — что-то горячее, горькое, быстро потушенное. — Я поговорю с ними, — сказал Жак с ледяным спокойствием, в котором слышалась тяжесть старой гордости. Аделаида отрицательно покачала головой: — Не стоит. Раз Джеймс хочет держаться подальше — пусть. Мы тоже умеем держать дистанцию. Она отвернулась и пошла прочь, в лёгком шелесте халата. Но даже со спины было видно — что-то в ней задело это глубже, чем она хотела показать. …Аделаида отвернулась и пошла прочь. Лёгкий шелест её шагов затих в конце коридора. Жак остался сидеть в кресле, устремив взгляд в витражное окно, за которым медленно расцветало утро. Он тяжело вздохнул и опустил глаза на письмо, пальцы сжались на пергаменте чуть сильнее. В глубине взгляда — не гнев, но усталость, настороженность и что-то похожее на разочарование. — Какая же чёрная кошка между вами пробежала, внучки мои… — пробормотал он себе под нос, глядя вслед внучке. — И этот мальчишка Поттер. Когда всё пошло не так? Жак не был сентиментален. Он не прощал легко, особенно публичные жесты неуважения. Но больше всего его беспокоило то, чего он не понимал. Почему юный Поттер, который когда-то весело кланялся ему в поместье, теперь вдруг возвращает подарки? Почему между его внучками и этим мальчиком — всё больше холодной тишины? Он откинулся в кресле, поглаживая тростью пол. Надо было наблюдать внимательнее. Надо было понять раньше. Аделаида медленно шла по коридору, едва касаясь пальцами мраморной перилы. Она уже отошла от деда, но всё ещё чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, задумчивый. Он не сказал ни слова, не стал обсуждать письма Поттеров или вернувшиеся билеты, но этого было достаточно. Жак всегда умел молчанием дать понять больше, чем кто-либо словами. Она свернула в сад, туда, где их сёстры в детстве устраивали пикники, и опустилась на кованую скамейку под глицинией. Ветер чуть тронул её волосы, и в груди всё сжалось. — Что случилось с нами, Джим? — прошептала она сама себе. — Ты был частью нас. И вдруг стал чужим. Почему? Она вспомнила, как легко он раньше смеялся, как защищал её, как смотрел, когда думал, что она не замечает. А теперь — холод, отчуждение. Он не придет на банкет. Он не захотел сидеть рядом с ними на Кубке мира. Он будто отрёкся. От неё.

"Я же просто попросила тебя отвалить… Просто один раз. Почему это стало концом?"

Боль внутри была тёплой, настоящей. И она ненавидела себя за то, что чувствовала её. За то, что скучала. Особняк Поттеров. Раннее утро. — Ты что, серьёзно, Джим? — голос отца звучал не сердито, а скорее озадаченно. — Ты ведь знаешь, что эти билеты — личный подарок Жака. Он не раздаривал их кому попало. Возвращать их — не лучший жест. Джеймс стоял у камина, не поднимая глаз. Он теребил край рукава, словно не мог найти подходящие слова. — Я просто... не хочу сидеть с ними. Вот и всё. — С кем именно? С де Фиеннами? — Да, — тихо отозвался Джеймс. — Это будет странно. Неловко. После... Он запнулся и резко провёл рукой по волосам. — После Аделаиды? — осторожно спросила мама, подходя ближе. Джеймс кивнул, но всё равно не смотрел на них. Он знал, что звучит глупо. Но не мог заставить себя провести целый день рядом с ней — и делать вид, будто ничего не случилось. — Я не в плохом смысле. Просто не хочу рядом сидеть с теми, кто меня больше не хочет видеть. Он сжал губы, чтобы не выдать раздражения. — Мы с ними... мы друзья. Были. Но сейчас — я не знаю. Не хочу делать вид, будто всё нормально. Лучше пусть будет немного расстояния. — Ты уверен, что хочешь вернуть билеты именно так? С письмом? Сынок, подумай еще… — — Пап, я уже все решил. Да, — коротко ответил он. — Так проще. И честнее. Отец и мать переглянулись. Он всегда был упрямым — особенно в том, что касалось сердца. — Хорошо, — сказал отец. — Но если хочешь что-то исправить... не жди, что всё решится само. Джеймс кивнул, стиснув челюсть. Вряд ли Аделаида хочет, чтобы он что-то исправлял. Она ясно дала понять, что не нуждается в нём. Он ушел к себе, сильно закрыв за собой дверь, и откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Тишина давила. — Ну и молодец, Поттер, — пробормотал он с издевкой. — Всё как ты хотел. Держишь дистанцию, уважаешь себя. Умница. Он сжал челюсть, борясь с раздражением. Нет, не раздражением. Обида. Боль. Чувство утраты, которое он пытался заглушить сарказмом и упрямством.

"Она первая сказала, чтобы я отвалил. Значит, всё. И точка."

Он резко встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Там, за пределами стекла, гудела летняя жизнь — птицы, солнце, легкий ветер. Но внутри у Джеймса всё застыло. Он уткнулся лбом в холодное стекло и прошептал почти беззвучно:

"черт. Я… я скучаю."

Его пальцы скользнули по краю стекла. Он сжал кулак.

"Скучаю по её упрямству. По тому, как она всегда пыталась быть сильной. Как будто я не видел, как она прячет боль. Я скучаю по ней, чёрт возьми."

Он закрыл глаза, и нервно зашагал. Хлоп — дверь шкафа громко захлопнулась, когда Джеймс, не сдержавшись, ударил по ней ладонью. На кровати раздалось недовольное ворчание. — Ты там что, тренируешься в разрушении мебели? — пробормотал Сириус, сонно переворачиваясь на спину, и наконец проснувшись. Его волосы взъерошены, под глазами тень. Джеймс скосил взгляд в сторону друга, но ничего не ответил. Вместо этого подошёл к кровати, плюхнулся рядом и уставился в потолок. — Поттер, — Сириус зевнул и медленно сел, — ты дрался со шкафом или с чувствами? Джеймс усмехнулся, но это была усталая, вымученная усмешка. — Второе, боюсь. — Снова Аделаида? — Ага. Сириус потер лицо руками и тяжело вздохнул. — Ладно. Говори. Я весь в ушах, как говорила моя бабушка перед тем, как заорать. Джеймс молчал секунду. Потом тихо произнёс: — Я соскучился. По ней. По ним всем, если честно. Но особенно по ней. Сириус посмотрел на него внимательно, без насмешки — редкость. — Тогда почему решил вернуть билеты? — Потому что… — Джеймс запнулся. — Потому что она оттолкнула меня. Потому что, если я сяду рядом с ней, я не смогу вести себя, будто мне всё равно. Я всегда буду возвращаться к ней… — И ты решил, что лучше притвориться, будто вообще не знаешь её? — Да. — Он сжал кулаки. — Мне нужно отвыкнуть от неё. — Ха, — Сириус фыркнул, опускаясь обратно на подушку. — Удачи. Ты отвыкнешь от Аделаиды де Фиенн как я — от пряников миссис Поттер. То есть — никак. — Спасибо за поддержку. — Пожалуйста. — Сириус зевнул.

{…}

Утро одиннадцатого июня. Особняк де Фиенн, Прованс. В доме де Фиенн, как бы торжественно ни начинался день, всё равно царила атмосфера, в которой даже утренний хаос напоминал о крепкой связи между поколениями — и характере, который они унаследовали друг у друга. Дом шумел. Словно проснулся не особняк, а ожила целая империя, где каждый был на своём посту. По мраморным лестницам сновали служанки, с подолами платьев, замотанными за пояс, с подносами, коробками, щипцами, расческами, духами, пудрой, и — как будто этого было недостаточно — с громкими, отчаянными вздохами. — Где Мари? Я же просила принести ленту с золотым шитьём! — воскликнула Сабина из своей комнаты, глядя в зеркало. Её волосы рассыпались волнами по плечам, но ей всё было не так. Аврора, в соседней комнате, сидела на подоконнике в белом халате и терпеливо позволяла одной из горничная аккуратно заплетать её волосы в сложную косу. Она не вмешивалась, не просила ничего особенного — просто молчала, и изредка смотрела в окно, чуть ли не засыпая на ходу. — Я не понимаю, почему мы не можем просто надеть обычные платья, честное слово... — буркнула Аделаида, выскакивая из ванной с мокрыми волосами, за ней поспешили двое горничных. — Это же дед. Он нас и растрёпанными любит. — А ты хочешь, чтобы твои фотографии разлетелись по “Магической Элегантности” в платье с пятном от зелья? — резко отозвалась Мэй, проходя мимо в коридоре и останавливаясь на секунду, чтобы выправить ворот платья Аделаиды. — Ты де Фиенн, девочка. Будь ею. Аделаида закатила глаза, но подчинилась. Тем временем внизу мужчины семейства уже час как занимались подготовкой. Жак де Фиенн, именинник, ходил по залу с моноклем в руке, то и дело поправляя украшения на столах: свечи, цветочные композиции, расстановку бокало — Луи, убери этот проклятый гобелен. Он не подходит к скатертям. Где Адриен? Почему он не проверяет вино и шампанское? — Горничные говорят, что он на террасе с молодыми. Курит. — Пусть курит, но проверит шампанское. Господи, мы что — в таверне? Дворецкий, седовласый мистер Лонгвин, безмолвно и властно раздавал указания. Его голос был ровным, но в его взгляде читалась внутренняя паника: два часа до прибытия гостей, а цветочные гирлянды ещё не закреплены над главным входом, и кто-то украл его любимую серебряную трость, которой он собирался грозить юным лакеям. Праздник ещё не начался, но жизнь кипела. В комнате, утопающей в солнечном свете и ароматах парфюма, Серафина сидела на бархатном стуле перед большим зеркалом, с недовольным выражением лица и приподнятыми бровями. Её волосы уже были частично заплетены в прекрасную косу, и две горничных одновременно работали над причёской, будто плели корону для принцессы. — Почему Доминик всё ещё спит? — возмутилась она, уставившись на своё отражение. — Нас разбудили в шесть утра, будто мы собираемся на коронацию, а он, значит, важная персона — пусть спит, отдыхает, пока мы тут часами сидим с заколками в голове, как рождественские ёлки! Одна из горничных хихикнула, тут же прикусив губу. Из соседней комнаты донеслось раздражённое: — А Теодор? — это Сабина резко распахнула дверь и вошла, поправляя тонкие лямки пудрового халата. — Его даже не будили. Я мимо прошла — он развалился на кровати, как король, храпит, а тетя Элинор только улыбнулась: "Пусть отдохнёт, сынок, ему надо выглядеть свежо". А нам, значит, не надо?! — Конечно, надо. Мы же декорация к семейному имени, как павлины на свадьбе! — театрально бросила Серафина, закатив глаза. — Я ставлю ультиматум. Следующий банкет — мальчики будут просыпаться первыми. А мы — к обеду. — Я согласна! — Сабина кивнула и уселась на подоконник, наблюдая, как одну из младших кузин волокут мимо с мокрыми, спутанными волосами. — Несправедливость века. Их только расчешут и дадут пудру, а у нас тут архитектурные шедевры на голове выстраивают. Серафина повернулась к Сабине, шепнула почти заговорщицки: — Давай хотя бы сломаем пару шпилек у Доминика. Месть должна быть изящной. Сабина рассмеялась. — Что за заговор вы тут устроили? — в дверях появилась Аделаида, уже одетая в лёгкое платье для подготовки, с расчесанными волосами, уложенными на спину. — Я слышала слова “ультиматум” и “сломать шпильку”, и решила, что пришло время вмешаться до того, как вы сожжёте чьи-то манжеты. Серафина всплеснула руками: — Аделаида! Скажи честно, тебе не обидно? Мы как куклы с утра на репетиции коронации, а Доминик и Теодор спят, как младенцы! — Ммм… — Аделаида на секунду задумалась. — Мне обидно, что ты сравнила нас с куклами, у которых нет мнения. Но да, согласна, мальчиков можно было бы разбудить. Пусть тоже прочувствуют пафос утренней гонки с часами. Сабина встала с подоконника, скрестив руки. — Если даже Аделаида это признала, значит всё — революция. Пойдём будить! — Никуда вы не пойдёте. Все трое замерли, как по команде. В комнату вошла их бабушка, величественная и собранная, даже в домашнем халате с золотой вышивкой на манжетах. Она внимательно посмотрела на внучек поверх очков. — Я слышала жалобы. И, признаться, они справедливы. Праздник — семейный. А в семье нет привилегированных. Особенно если они — мужчины. Серафина чуть ли не всплеснула от восторга, Сабина прикусила губу, пряча довольную улыбку. Мэй поправила свою шаль и с лёгким, почти военным поворотом направилась к выходу. — Я сама разбужу Доминика и Теодора. Пусть готовятся. Пусть даже волосы расчешут. А вы — сидите смирно и не трогайте шпильки. Это антиквариат. Девочки прыснули в смех. — Люблю бабушку, — прошептала Серафина. — Она королева, — кивнула Сабина. — Даже мальчики этого боятся, — хмыкнула Аделаида и подошла к зеркалу, чтобы помочь служанке поправить один локон Серафины. — Встаём! Немедленно! — строго сказала Мэй, распахнув шторы в комнате, залитой теперь утренним светом. Доминик подскочил на постели, дико озираясь, волосы торчали во все стороны. В комнату Теодора Мэй отправила горничную, он лишь приподнялся, сел… и тут же заснул снова, кивнув носом в подушку. Горничная стала тормошить его, и попросила помощи у второй, и они приподняли Теодора, и потащили в комнату Доминика, к Мэй чтобы если он стал ворчать, то имел дело уже с его бабушкой. — Ты хоть осознаёшь, что сегодня твой дед устраивает приём, Доминик? — бурчала Мэй, стягивая с него одеяло. — А ты, Теодор, проснись. Тебя сейчас умоют и причешут, хочешь ты этого или нет. В комнату зашли другие горничные с тазиками, полотенцами и расчёсками, как в строю. Доминика уже кто-то теребил за волосы, а Теодора буквально держали за плечи, пока он, стоя, дремал с полуоткрытым ртом. Тем временем в дверях собрались женщины де Фиенн и девочки. Все хором прыснули от смеха. — О, Мерлин, он реально спит стоя!— хихикнула Сабина. — Доминик даже не осознаёт, где он… — фыркнула Серафина, прикрывая рот ладонью. — Вот это утреннее равенство полов, — саркастично заметила Аделаида, облокачиваясь на косяк. Их матери рассмеялись вместе с ними, глядя на то, как гордая Мэй командует хаосом, словно полководец на поле битвы. — Хотели справедливости — получите, — усмехнулась мама Сабины и Серафины. — Думаю, после этого они будут просыпаться по первому звонку, — добавила мама мальчишек.

{…}

Банкетный зал был залит золотым светом хрустальных люстр, отражающимся в бокалах, в полированных столах и в отутюженных лацканах лучших мантиях Франции и Британии. Зал гудел — играл камерный оркестр, изысканный аромат сладостей и поджаренного фазана витал в воздухе. Слуги сновали между столиками, отполированная посуда звенела от прикосновений вилок, а приглашённые уже расселись в нужном порядке, в центре — фамильный стол де Фиенн. — Одесса Де Фиенн прибыла! — прокричал дворецкий, и на балкончике второго этажа, откуда вёл полукруглый лестничный спуск, появилась Одесса — величественная, как сама осень. Тёмное платье, украшенное перьями и сапфирами, подчёркивало её резкие черты и холодный взгляд. За ней шли пятеро внуков — как бойцы на парад: Беатрис Монти, Вивьен Монти, Джозеф, Диана и Бернард Монти. Все тёмноволосые, с одинаково высоко поднятыми подбородками, будто их учили не смотреть по сторонам, а только вперёд — на цель. — Сколько высокомерия на одну лестницу, — прошептала Аделаида Сабине сквозь сжатые зубы. Та едва заметно усмехнулась, но не ответила. Улыбка исчезла с её лица, как только Вивьен встретилась с ней взглядом и… застенчиво кивнула. Сабина молча отвернулась. — Скучала по нашей родне? — с ядом спросила Аделаида, глядя вперёд. — Не смеши меня, — фыркнула Сабина. Беатрис спустилась первой. Платье цвета бордо облегало её стройную фигуру, шлейф мягко скользил за ней по ступеням. Она шла, будто по сцене, будто подиум был придуман ради неё. Улыбалась сладко, как будто у всех в зале был зуб на её десерт. Когда Одесса подошла к Жаку, тот встал с места, и обнял сестру. Аделаида медленно поднимается навстречу кузине. — Аделаида, — голос Беатрис прозвучал как вызов, завуалированный приветствием. — Ты сегодня восхитительна. Настолько, насколько может быть девушка, не получившая еще кольца. Не расстраивайся дорогая, может быть кто-то еще…помимо моего графа, и его братьев, еще окольцуют тебя. Аделаида замерла. На губах её появилась едва уловимая улыбка — та, от которой обычно у мальчиков подкашивались колени, а у девочек — портились настроения. — Беатрис, — сказала она мягко, — Восхитительно видеть тебя. Особенно зная, что ты ещё не уверена, женится ли на тебе этот граф — или просто носит тебя как драгоценность на цепочке. Пауза. Несколько гостей, услышавшие это, затаили дыхание. Вивьен, стоящая позади сестры, чуть опустила взгляд, словно стыдилась её. — Девочки, — сухо вмешалась Одесса, — Сначала поцелуи, потом яд. Так воспитаннее. Тем временем близнецы — Джозеф и Диана, и кузены Вивьен и Беатрис, обменивались взглядами, подходя к Теодору и Доминику. Джозеф и Диана, были одного возраста что Теодор и Аделаида. Он как всегда с насмешливой ухмылкой, первым нарушил молчание: — Восхитительно видеть вас, братья. Почти не заметил вас в зале, подумал — светловолосые братья забрели не туда, но это оказались слуги. Теодор даже не повернул голову, просто бросил: — Ещё одна такая шутка, и я напомню тебе, каково это — глотать зубы. — О, Тео, разве ты не помнишь? Это ты в детстве глотал траву после дуэли. — Это было лет в девять. Удивительно, как ты всё ещё гордишься этим. И к тому же ты действовал нечестно, читая мои мысли. Доминик лишь фыркнул, но его взгляд задержался на Диане. Она вежливо кивнула, и казалась куда более мирной, чем её брат. — Не обращай на него внимания, — сказала она Доминику, мягким голосом. — Он всегда играет на публику. — Как и ты, когда улыбаешься, Ди, — поддел её Доминик, и девушка слегка прищурилась, но промолчала. Тем временем Серафина, держа бокал лимонада, не отрывала взгляда от Бернарда, который с сияющим лицом направлялся к ним. — О, нет, — прошептала она Сабине. — Он идёт. Он сейчас скажет, что я выгляжу как ведьма. Или как картошка. Или как ведьма-картошка. Бернард, младший брат Джозефа и Дианы, а также ровесник Доминика, подбежал к ним и с улыбкой произнёс: — Привет, Серафина! Ты изменилась. Теперь ты выглядишь как… — Осторожно, — процедила она, — Выбирай слова, Бернард. Я нынче не в духе. — ...как будто выросла, — закончил он с виноватым видом. — Честно. Не картошка. Выросшая ведьма. Я хотел сказать — красивая ведьма! Доминик фыркнул от смеха, но Серафина уже повернулась к нему спиной, словно Бернард был очередным комариным укусом на щиколотке — мелким и раздражающим. — Они как всегда. — обратилась Вивьен к Сабине, оказавшись рядом. Сабина проигнорировала её, а Аврора кивнула, не отрывая взгляда от Беатрис и Аделаиды, которые, хоть и разошлись, продолжали метаться взглядами, будто дуэль продолжалась на расстоянии. Беатрис была на пять лет старше Аделаиды, но вела себя так словно они были ровесницами, и вечно соперничала именно с Аделаидой, желая показаться лучше и превосходнее неё во всем. Когда часы в большом зале пробили полдень, и золотой свет ещё сильнее подчеркнул роскошь убранства, дворецкий объявил начало официальной части: поздравления. Жак де Фиенн сидел во главе стола — высокая спинка кресла, расшитого геральдическими лилиями, словно венчала его седую голову. Он держал бокал вина, а вокруг гремели тосты, смех, аплодисменты и звон бокалов. — За самого достойного мужчину рода! — провозгласил один из французских гостей. — За Жака! — повторяли другие. Гости расселись, и вновь заговоры и разговоры рассыпались по столу, как золотая пыль. Теодор молча разрезал своё мясо, ловко и хладнокровно, как всегда. Он сидел между Домиником и Сабиной, делая вид, что не слышит приближение знакомого голоса, в котором всегда чувствовалась ядовитая приторность. — Люблю эти семейные праздники, — протянул Джозеф, усаживаясь напротив. — Всегда приятно видеть родню. Даже если они… не совсем похожи на родню. Он сделал паузу, явно намекая, и перевёл взгляд на светлые пряди Теодора, идеально уложенные и подчёркивающие его выправку. Теодор не ответил. Он просто отрезал ещё кусочек утки. — Иногда я думаю… — продолжал Джозеф с невинной улыбкой, — Может, кого-то подкинули? Или… кто-то забыл рассказать кое-что дедушке Жаку? Доминик фыркнул, но Теодор спокойно отложил нож и вилку. Его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась такая внутренняя сила, что даже вино в бокалах будто перестало колебаться. — Забавно слышать это от Монти, — произнёс он, глядя прямо в глаза кузену. — Ты, напомню, не де Фиенн. У тебя фамилия твоего деда. Монти. И, если уж на то пошло, меня куда больше удивляет твоя навязчивая фиксация на моих волосах. Это у вас наверное в крови Монти, быть темноволосыми ублюдками, никак не в семье Де Фиенн. На секунду за столом повисла тишина. Даже Вивьен подняла взгляд. Джозеф нахмурился, уголки его губ дёрнулись, но он быстро выровнял лицо, будто натянул маску снова. — Я просто люблю шутки, — произнёс он. — Ты же не против немного… семейного юмора? Не думал что тебя это сильно заденет, братец. Успокойся, ладно? — Я не против юмора. Но ты не смешной, Джозеф. Ты — предсказуемый и глупо болтливый, — ответил Теодор всё тем же ровным тоном, вновь берясь за вилку. Аделаида, сидевшая немного поодаль, едва заметно улыбнулась. Серафина посмотрела на брата с гордостью. Сабина склонилась к Авроре и прошептала: — Иногда Тео говорит так, будто цитирует древнеримских генералов. — Он и выглядит так, будто мог бы ими командовать, — пробормотала Аврора, наблюдая, как Джозеф в раздражении делает глоток вина. Диана закатила глаза, будто Джозеф снова позорит их клан. А Жак де Фиенн тем временем, не замечая конфликта или делая вид, что не замечает, поднимал бокал, принимая поздравления и подарки. — Жак! — громко прозвучал голос Одессы. — Пусть это будет начало новой декады твоей силы. Семьдесят шесть лет, и ты до сих пор держишь нас всех в узде. — Лишь потому, что вы позволяете мне, — ответил Жак с тенью улыбки. Бокалы снова зазвенели, а где-то под этим серебристым эхом вновь закипали тихие дуэли взглядов, слов и намерений. Банкет только начинался. Под вальс, льющийся с балкона, паркет зала был усыпан шелестом платьев и блеском лаков туфель. Гости кружились в танце, а за пределами дворца — на террасах, в прохладных галереях и между колонн — разгоралась иная жизнь: интимные разговоры, игривый смех, легкие флирты и искры сигарет. Аврора стояла возле одного из изящных фонтанов, вырезанных в форме нимф, и держала в руках бокал с холодным шампанским. Её платье темно-синего оттенка выгодно подчеркивало цвет глаз, а тонкие бретели и открытая спина ловили взгляды — но она будто не замечала. Сабина была рядом, с ледяной грацией сканируя гостей — платье, выбранное для бала, подчёркивало каждый изгиб её фигуры. Изящный корсетный верх, обшитый мелкими серебристыми бисеринами, переливался в свете свечей, словно иней на чёрном бархате. Ткань обтягивала её талию, а от бёдер мягкими волнами спадала к полу чёрно-серая юбка с полупрозрачными вставками. При каждом шаге оно слегка шуршало, создавая эффект, будто за ней тянется тень. Плечи были обнажены, а шею украшал тонкий бархатный чокер с тёмным опалом в центре — подарок Мэй, который Сабина надела с неохотой, но с достоинством. Её волосы были собраны в высокий, идеально уложенный пучок, из которого намеренно выбивалась одна тонкая прядь, ласкающая щеку. Взгляд — холодный, опасный, и до предела собранный. — Вот бы этот вечер закончился, не начавшись. Я устала улыбаться каждому дядюшке и тетюшкам с их плохими парфюмами,— пробурчала она. И именно в этот момент послышались приближающиеся шаги. Аврора повернула голову — к ним шли Эван Розье и… Рабастан Лестрейндж. Эван был элегантен, с той ленивой уверенностью, которая всегда немного раздражала. Его улыбка — полупрозрачная. Рабастан, в тёмно-зелёном мантеле и с ухмылкой, которая не сулила ничего хорошего, будто шёл следом за тенью. — Мисс де Фиенн, — Эван чуть склонил голову. — Ты выглядишь… невыносимо красиво. Аврора хмыкнула,отпивая свой напиток. — Ты тоже, Розье. Я бы даже поверила, если бы ты не говорил это каждой второй. — Ты же знаешь — ты не вторая. — А ты не первый, кто это говорит, — добавила она с лёгкой но фальшивой улыбкой. Ей ни к чему были его ухаживания. Рабастан тем временем остановился рядом, оглядев Сабину с ног до головы с выражением ленивого превосходства. Он собирался что-то сказать, но Сабина его перебила: — Какая встреча. А я думала, тебя не пустят сюда… — после последнего… происшествия. — Я произвёл на тебя слишком сильное впечатление, Сабина? — с усмешкой ответил он. Аврора едва заметно дернулась, глядя на Сабину, но не вмешалась. Рабастан сделал шаг ближе. — Держи дистанцию, — прошипела Сабина, выпрямившись. — Я не Аврора. У меня аллергия на змей. Аврора, спокойно поднеся бокал к губам, бросила в сторону Рабастана: — Если вы пришли ссориться — лучше выберите другую террасу. — Приятно знать, что ты всё ещё умеешь быть ледяной, Аврора, — произнёс Рабастан, уже отворачиваясь от нее, и снова глядя на Сабина: — Знаешь что странно, — продолжил он невинным тоном. — Раньше сова с письмом прилетала почти каждый день. А теперь — тишина. Как будто ты вдруг перестала волноваться за своего лучшего друга. Он ведь пропал. Или все же не пропал? Как ты думаешь, Сабина? Она мгновенно замерла. Аврора нахмурилась, но молчала — явно не понимая, к чему клонит Лестрейндж. — Или просто знаешь, что он в порядке? Эван издал тихий смешок, будто смакуя сцену. — Он ушёл, потому что ты и твой “род” — яд. И если бы у него был выбор, он бы сбежал ещё раньше. — прошипела Сабина. — О, не сомневаюсь, — усмехнулся Рабастан. — Такой талантливый беглец. Только вот, знаешь, интересно… Он склонил голову набок: — Ты ведь знаешь, где он. Правда? И не говоришь никому. Даже своей сестричке. — Он взглянул на Аврору. — Ты в курсе, Аврора, что твоя сестра покрывает беглого бастарда, которого вся наша семья ищет? Аврора вскинула бровь и медленно перевела взгляд на Сабину. — О чём он говорит? Сабина бросила на Рабастана презрительный взгляд: — Он просто ревнует. Потому что Джейкоб сбежал не к нему, а от него. Рабастан фыркнул. — Пусть бежит. Сдохнет где-нибудь — легче всем будет. Особенно мне. В тот же миг Сабина шагнула вперёд, и если бы не Аврора, положившая ей руку на плечо, она бы врезала. Гнев в глазах Сабины вспыхнул мгновенно: — Ненавижу тебя. — Чувства взаимны, — спокойно бросил он и повернулся. — Приятного вечера. Эван задержался на секунду, бросил на Сабину сочувствующий взгляд, будто хотел что-то сказать, но передумал и молча пошёл за другом. Остались только сёстры. Сабина стояла, стиснув кулаки. — Ты правда знаешь, где он? — тихо спросила Аврора. Сабина выдохнула резко: — Тварь. И Розье — тоже. Аврора лишь усмехнулась, глядя на звёзды. Рядом внезапно возникла Серафина. Щёки её были чуть порозовевшими — то ли от бега, то ли от раздражения. — Я вас повсюду ищу, — выдохнула она, закатывая глаза. — Пойдёмте со мной. Это срочно. — Что случилось? — Аврора подошла к Серафине ближе. — Беатрис с Дианой снова прилипли к Аделаиде, — Серафина скрестила руки. — Аделаида уже на грани. Беатрис вцепилась в неё, как будто это её последний шанс показать, что она лучше. А Диана вообще не отходит, как тень. — Соревнование за первое место, как всегда, — язвительно прошептала Сабина. — Ужасно скучно. — Ну, у Аделаиды глаза были такие, будто она сейчас на ком-нибудь сорвётся. Мне стало страшно, — фыркнула Серафина. — Она посмотрела на меня так, будто я была следующей. Аврора хмыкнула. — Ладно, пошли её спасать. А то если она врежет Беатрис прямо на приёме, дедушка с бабушкой устроят поминки. — И Беатрис будут хоронить в платье от французского графа, — усмехнулась Сабина и, вздохнув, элегантно развернулась на каблуках. — Ну, идём. Не каждый день приходится быть охраной от злых кузин. Троица направилась в зал, где уже было слышно громкое: — Аделаида, ты правда так думаешь… Мне кажется тебе стоило бы… Сабина на ходу выдохнула: — О боги. Сейчас врежу уже я. Вивьен стояла чуть в стороне — как всегда, тенью своей старшей сестры. — О, вот и остальные. — Диана, с бокалом шампанского в пальцах, медленно обернулась к ним. — Как всегда, сияете. Особенно ты, Сабина. Потрясающий вкус. Цвет платью, конечно, идёт, но немного оттеняет твою… бледность. Сабина расправила плечи, чуть наклонив голову в сторону, её губы скривились в ледячно-добродушной улыбке. — Спасибо, Диана. Ты, как всегда, внимательна к деталям. Хотя мне казалось, в прошлый раз ты жаловалась на то, что слишком жарко — странно видеть тебя в бархате. — О, я легко терплю ради стиля, — лениво проговорила Диана. — Не то что некоторые, кто ставит комфорт выше эстетики. Но каждый выбирает своё. Сабина слегка склонилась вперёд, словно делясь чем-то очень личным: — Удачи тебе в этом, только будущего суженного не выбирай по такому принципу, хорошо? Диана приподняла брови, но не ответила. Вместо неё тихо заговорила Вивьен: — Сабина, она просто хотела сказать, что ты выглядишь красиво, и я к тому же тоже так считаю. Сабина бросила на неё быстрый взгляд, сдержанно кивнула, Вивьен даже не успела улыбнуться ей. Но тут Диана усмехнулась: — Виви всегда тянется к тем, кто кажется ей «настоящим». Это мило, правда. Только не уверена, что ты разделяешь её интерес. Сабина повернулась к Диане, голос стал мягким, но колющим: — Интерес Вивьен — её дело. А ты, Диана, всё ещё пытаешься говорить за всех? Или это только за сестру, раз уж она не выступает в твоих спектаклях? — Я просто защищаю тех, кого люблю. — голос Дианы стал холоднее. — Не все прячут свою пренебрежительность под улыбкой. Некоторые выражаются прямо. — А некоторые, — отрезала Сабина, — принимают притворную прямоту за силу характера. Хотя на деле… просто нуждаются во внимании. На секунду повисла звенящая тишина, наполненная дорогими духами, музыкой с зала и натянутыми улыбками. Аделаида лениво потянулась за бокалом с шипящим лимонадом и прошептала Авроре: — Я бы посмотрела, как они устроят магическую дуэль. В перчатках. И в корсетах. Аврора усмехнулась. — Никто не победит. Обе умрут с достоинством, уронив бокал. Сабина и Диана всё ещё обменивались язвительными замечаниями, когда к группе девушек, будто по сценарию, приблизились двое мужчин в идеально скроенных мантиях. — Рудольфус. Рабастан. — первой обратила внимание Беатрис, едва заметно выпрямившись. Даже она знала, что появление братьев Лестрейндж на любом приёме не проходит незамеченным. — Боже он отстанет, или нет? Или у него сегодня миссия такая, каждый раз попадаться мне на глаза? — прошептала Сабина себе под нос, с ненавистью глядя на двух единокровных братьев Джейкоба. Рядом стоявшая Серафина, промолчала. — Мадемуазели де Фиенн, — учтиво наклонил голову Рудольфус, задержав взгляд на Сабине, Авроре и Аделаиде и Серафине. — И дамы. — теперь он обратился к другим. — Месье Лестрейндж, — сдержанно ответила Аделаида, ловко отступив на шаг, словно невзначай оставив пространство между ними и Дианой. И правда — Диана уже скользнула чуть вперёд, улыбаясь с показным интересом. — Какая честь для нас — видеть вас здесь, — протянула она, её голос был мягким и чуть замедленным. — Но скажите… где же остальная чета Лестрейнджей? Неужели явились только вы двое? — Они остались в Лондоне, — вежливо ответил Рудольфус, ни на секунду не теряя спокойствия. — Семейные дела. Мы с братом прибыли во Францию по особым вопросам, и, конечно, не могли отклонить приглашение месье де Фиенн. Это было бы… неуважением. — Как благородно, — тихо протянула Диана, её взгляд чуть задержался на лице Рудольфуса. — Далеко не каждый мужчина столь… внимателен. Похвально. — Моя жена была бы польщена вашим замечанием, она всегда твердит мне об этом — спокойно добавил он, намеренно выговаривая слово жена чуть медленнее, но без укоров или тени недовольства. — Беллатрикс передаёт наилучшие пожелания семье де Фиенн. — Какая досада, что её с нами нет, — быстро вмешалась Аврора, усмехнувшись уголком губ. — Её… харизма всегда производит впечатление. — Весьма точное слово, — тихо добавила Сабина. — Мне бы хотелось увидеться с ней, снова. Рабастан же всё это время не вмешивался, его взгляд скользнул по Вивьен, задержался на Сабине, и только мельком — на остальных сестрах де Фиенн. Он коротко кивнул, чуть усмехаясь словам Сабины. — Желаю приятного вечера, мадемуазели, — бросил он, и братья, не задерживаясь, отошли, растворяясь в толпе. Когда их фигуры скрылись за рядами гостей, Сабина чуть наклонилась: — Ну надо же, Диана. Даже не попыталась быть скромной. Тебя, похоже, совсем не смущает, что у мужчины есть жена. И какая. Она ведь сумасшедшая, еще бы прибила тебя непростительными заклинаниями. — Она просто решила, что раз Беллатрикс здесь нет, то она не реальность, — с иронией подхватила Аделаида, отпивая из бокала. Серафина прыснула в ладонь: — В следующий раз пусть флиртует с вампиром. Хотя, может, она и к этому готова — ради титула. Аврора скользнула взглядом по Диане: — Интересно, это бархат душит её, или осознание, что даже женатый мужчина не отреагировал. Диана вскинула подбородок, но ничего не сказала. Лишь поправила локон, будто это был её единственный щит. Вивьен стояла рядом, растерянно оглядывая девушек, явно не зная, чью сторону занять. — Иногда лучше просто молчать, — тихо бросила Сабина ей, не глядя. Величие рода де Фиенн ощущалось в каждом движении официантов, в каждом слове старших гостей и даже в том, как сверкал фамильный герб над камином. Это был вечер дипломатии, не меньше, чем праздника. Жак де Фиенн стоял во главе стола — выпрямленный, как статуя старого генерала, с невидимым, но ощутимым жезлом власти в руках. Вокруг него — нескольких высокопоставленных чиновников Министерства магии, и… мадам Валериус — немолодой, но резкой ведьмы с влиятельной репутацией, профессор Делакур, старший из Шевалье и еще один мужчина из Министерства магии Франции, с синим значком международного департамента. Серафина остановилась за спиной матери, чтобы что-то сказать, но замерла, услышав голос дедушки: — Много говорят нынче о чистоте крови, — заметила мадам Валериус, плавно поворачивая бокал в пальцах. — Но мне кажется, что, как бы мы ни отнекивались, она — единственный якорь, на котором держится порядок. Чем больше разбавлений — тем слабее магия. И тем ниже честь. — Порядок? — спокойно переспросил Жак, и даже не оторвался от наблюдения за свечами. — Вы называете порядком то, что случилось в Германии? Или в Австрии? Или в тех родах, где дети перестреляли друг друга ради наследства, будучи абсолютно чистокровными? — Это не из-за крови, мсье де Фиенн, это из-за слабого воспитания, — вежливо, но уверенно заметила дама из министерства. — Чистая кровь без строгого кодекса — как мёд без улья. Привлекает ос, но не создаёт порядка. Чистая кровь формирует дисциплину. Я уверена в этом,— возразила мадам Валериус, с лёгким французским акцентом. — Когда в роду нет грязнокровных, магия чище. А с ней и разум. И долг. — Возможно, — согласился Жак, на этот раз переводя взгляд на Валериус. — Но я видел магглорожденных, которые умирали на защите магического мира. И чистокровных, что бежали, уронив фамильные палочки в грязь. Тишина повисла между ними. В этом взгляде — история. Слишком личная. Слишком неподъёмная, чтобы не замолчать. Аврора невольно сжала пальцы на ножке бокала. — Вы хотите сказать… — начала мадам Валериус, уже строже. — ...что кровь не имеет значения? — Я хочу сказать, — Жак поставил бокал, — что она ничего не значит без совести. Без ума. Без чести. Бессмысленно наследовать могущество, если не умеешь управлять им. И уж тем более — если не умеешь его сдерживать. Среди гостей за соседними столами кое-кто уже замолчал. Разговор явно начал приобретать вес — такой, от которого зависело многое в дипломатических кругах. — Но ведь чистая кровь — это символ... — вставил старший Шевалье. — Символ чего? — повернулся к нему Жак. — Права делать, что вздумается? Унижать? Исключать? Или просто считать себя избранным, не прилагая усилий, чтобы это доказать? Он говорил негромко. Но каждое слово — как печать на документе. Мадам Валериус натянуто улыбнулась. — Вы, как всегда, склонны к философии, мсье де Фиенн. Но мир строится на иерархии. И кто-то должен оставаться наверху. — Так пусть наверху будет тот, кто достоин. А не тот, у кого фамилия звучит красивее. Эти слова будто разрезали воздух. Аврора отвернулась, и в уголках её губ проскользнула полуулыбка. Сабина тоже мягко кивнула, что бы ни говорили — в этот момент она гордилась тем, чья кровь текла в её венах. Когда Жак де Фиенн закончил свою последнюю фразу, повисла та самая тишина, что говорит больше любого грома. Люстры всё так же сверкали, вино продолжали разливать, но мир вокруг словно на мгновение отступил. Как будто все присутствующие ощутили, что стали свидетелями чего-то большего, чем просто обмен мнениями. Аделаида не проронила ни слова — её губы остались сжатыми, а взгляд — сосредоточенным на деде. Она знала этот тон. Знала, как Жак смотрел на тех, кто переступал грань чести. Уважение промелькнуло в её глазах. Теодор стоявший рядом с дедушкой обменялся с сестрами взглядами, затем взглянул на бабушку, он само собой разумеется поддерживал мнение дедушки, но и почувствовал тревогу. Слишком прямолинейно и громко. Это могло кому-то не понравиться. Беатрис, стоявшая немного в стороне, закатила глаза и, наклонившись к Диане, прошипела: — Старик опять раздухарился. Ему бы в Сенат, а не в кресло у камина. Диана хмыкнула, но не ответила. В её взгляде плескалась заинтересованность — ей нравилось наблюдать, как рушатся маски. Особенно, когда рушились маски таких, как Валериус. А вот Серафина... Она стояла чуть в стороне от сестер, и будто бы не была вовлечена в разговор. Но с каждым словом деда её спина выпрямлялась всё больше. Брови сначала удивлённо приподнялись, потом нахмурились, а в глубине глаз что-то колыхнулось — неведомое, новое, пугающее. "Я видела магглорожденных, которые умирали на защите магического мира. И чистокровных, что бежали..." Фраза пронзила её, как остриё ледяной иглы. Перед глазами всплыло лицо Долорес Амбридж — крошечной, нелепой, полной девочки с кривой улыбкой. Как она, Серафина, почти весь учебный год, шептала ей в коридоре: «— Отойди, мерзкая полукровка. Воздух чище станет.» Тогда ей казалось, это — шутка. Весёлая, справедливая. Она ведь была де Фиенн. Она — чистокровная. Она — выше. Серафина вдруг почувствовала, как кровь приливает к щекам. Стыд ударил неожиданно — как горячая волна. Она опустила взгляд на свои руки, настроение пропало. Её ладони сжались в кулачки, и ногти впились в кожу. "Без ума, без совести, без чести..." Она вдруг поняла: не все, кто ниже её по статусу, ниже её по духу. И, возможно, наоборот. — Фина? — тихо спросила Аврора, наклоняясь к ней. Та заметила перемену. Серафина мотнула головой, будто отгоняя мысли, и тихо сказала: — Просто… задумалась. Вот и всё. Подышу свежим воздухом, здесь душно. Но внутри всё переворачивалось. Серафина стояла, прислонившись к перилам, чуть склонив голову, словно вслушивалась в отдалённый шум фонтанов в саду. Лунный свет мягко падал на её лицо, делая его особенно хрупким. В глазах не было привычного огонька — лишь растерянность и… вина? Она глубоко вдохнула, закрыла глаза, пытаясь успокоить мысли, но отголоски слов деда снова и снова всплывали в голове. Гордость... привилегия... кровь… Всё, что она считала истиной, вдруг затрещало. Как часто она, считая себя лучше, насмехалась над другими? Как легко называла Долорес Амбридж «жалкой полукровкой»… А ведь дедушка говорил с болью. Он не читал нотаций. Он говорил правду. И вдруг — резкий хлопок двери. Два силуэта неловко вваливаются на балкон, один из них чуть не спотыкается об подставку с цветами. Серафина вздрагивает, оборачивается. — Ну и балкон, черт бы его побрал, скрипит как пол у бабки в мансарде, — раздражённо бурчит Бернард. — Тсс! Тише ты, развалишь перила, — отзывается Доминик, прикрывая за собой дверь. Они не замечают Серафину, скрытую в тени. — Ты был вчера в баре? — спрашивает Бернард вполголоса, усаживаясь на перила и вытаскивая из кармана бокал с вином. — Нет, Чертов Тео меня поймал. Почти у входа. Как будто знал, — отвечает Доминик, ухмыляясь. — Ты-то чего не пошёл? — Меня у бабки на уборку поймали. Прикинь, в самом деле велела оттирать серебро. Я сбежал, но поздно было уже. В этот момент они резко замирают. Серафина выходит из тени, скрестив руки на груди. Смотрит на них с холодным выражением. — Забавно, — спокойно говорит она. — Сидите тут, вино пьёте, обсуждаете бар… и даже не заметили, что не одни. Доминик моргает, а затем с явной паникой оглядывается. — Серафина, — выдыхает он, резко пряча бокал за спину. — Ты тут давно? — Достаточно, — отвечает она. Её взгляд сдвигается с Доминика на Бернарда — и снова назад. — Чтобы услышать ваш диалог, вот что меня интересует, у вас что один круг общения, как так получилось? Бернард поспешно ставит бокал за кадку с цветами, неловко усмехаясь. Серафина прищуривается. — А ты думала, мы на разных планетах живём? — с удивлением отвечает Доминик. — Мы вообще-то на одном курсе. И в одной башне живем почти год. Шармбатон — не такая уж и огромная школа, Фина. — Стой, Бернард тоже учится в Шармбатоне? Я просто… не знала, — честно признаётся Серафина. Доминик хмурит брови. Бернард лениво кивает: — Ну надо же, наша принцесса, даже и не знает, где учатся их собственные кузены. Мы все там учимся. Джозеф, Диана, я и Вивьен. — Я просто не задумывалась о вас, — мгновенно парирует Серафина, но голос у неё не такой резкий, как обычно. Он… задумчивый. Доминик искоса смотрит на неё. — Ты какая-то… странная. — Не странная. Просто думаю, — тихо отвечает она и снова поворачивается к ночному небу. — Иногда полезно быть наедине с собой. Особенно после некоторых речей. Бернард и Доминик переглядываются. Наступает короткая пауза. Потом Бернард, не выдержав, пытается разрядить обстановку: — Надеюсь, ты не собираешься донести на нас? А то с нами поступят плохо. Но Серафина молчит. Внутри неё что-то продолжает сдвигаться. Бернард хмыкнул: — Вот скучал по твоей высокомерной натуре. Доминик бросил на него быстрый взгляд, и, несмотря на себя, сдержал смешок. Серафина обернулась. Она смотрела на них серьёзно, по-взрослому серьёзно, как будто в ней стало на год больше. Бернард, задумавшись, поднёс бокал к губам, но не отпил. Доминик хмыкнул и сел на перила. Серафина всё ещё молчала, глядя в темноту. Казалось, она слушала, но была где-то очень далеко. Бернард не вынес паузы. — Красиво он загнул, ваш дед, — небрежно протянул он. — О равенстве, чести, долге. Прямо как из старых баллад. Но давайте честно, вы сами-то верите в эту сказку? Доминик пожал плечами, он не особо хотел задумываться об этом. Серафина медленно обернулась. — Я думаю, что дедушка правильно говорит, — сказала она тихо. Бернард фыркнул. — О, конечно. Особенно забавно слышать это от тебя. Ты же раньше только и делала, что считала себя выше всех, кто не чистокровен. А теперь вдруг — просветление? — Я… — она слегка напряглась. — Да, я была слепа. — Слепа? — переспросил он, делая глоток. — Прекращай, кузиночка. Не называй это слепотой, называй честностью. Ты всегда ставила себя выше. Потому что ты — де Фиенн. Потому что у тебя семья, кровь, деньги. Не прикидывайся теперь святой только потому, что дед включил философа. Серафина медленно выпрямилась. В её глазах мелькнуло что-то ледяное. — Ты никогда не задумывался, почему ты так яростно цепляешься за своё пренебрежение? Боишься, что сам ничего из себя не представляешь без фамилии? — Я по крайней мере не переобуваюсь на ходу, — усмехнулся Бернард. — Сначала вы Де Фиенны делали всё, чтобы унизить других, а теперь вдруг — "нам всем надо быть равными". Что за двуличие — Он сделал жест рукой, как будто пародируя её. И этого было достаточно. Ветер будто стих. Пространство вокруг на секунду сжалось, и Доминик резко почувствовал: что-то изменилось. Атмосфера — как перед бурей. Он взглянул на Серафину. Она стояла неподвижно, но в глазах её пульсировала злая, сверкающая тьма. — Фина… — начал Доминик, но не успел. Бернард вдруг вскрикнул и схватился за грудь. Его тело дёрнулось, как от удара током. Вены на висках резко проступили, он зашатался. — Что за… — прохрипел он, задыхаясь. Серафина даже не подняла палочку. Она просто смотрела на него — и он чувствовал, как боль сжимает его изнутри: резкая, давящая, будто его внутренности скрутили в узел. Доминик рванулся к кузену: — Серафина! Хватит! Она моргнула. И всё прекратилось. Бернард осел на землю, тяжело дыша, будто после забега. На лбу выступил пот. Он ошарашенно смотрел на неё. В глазах — страх. Настоящий. Серафина стояла, будто сама испугалась того, что только что сделала. Грудь быстро вздымалась. — Я… — прошептала она. — Я не хотела… Но это была ложь. В этот момент — хотела. И позволила себе это. Доминик поднял взгляд: — Ты… никогда раньше так не делала. Серафина отвернулась, прикрывая рот рукой. Глаза блестели от напряжения. Это был не просто срыв — это было столкновение с самой собой. С тенью, которую она так долго игнорировала. Бернард тяжело поднялся с земли, всё ещё не до конца придя в себя. Его волосы растрепались, щёки пылали, а глаза метались между Серафиной и Домиником. И вот — прорвало. — Ты с ума сошла?! — взорвался он, голос дрожал от злости. — Ты не имеешь права! Никто из вас, чёрт вас побери, не имеет права использовать свои силы против семьи! Доминик сделал шаг вперёд, но Бернард оттолкнул его рукой. Он кипел. — Так вот как вы, де Фиенн, решаете всё, да?! Силами! Даром, что называется "священным наследием"! Ага, ну-ну! Я вот всё думаю — когда же вы потеряете контроль? И вот, пожалуйста — на своей же крови! Серафина молчала. Но в её взгляде снова начала скапливаться опасная сталь. — Осторожнее, Бернард, — тихо проговорила она, — ты уже один раз зашёл слишком далеко. — Нет! Пусть все слышат! — выкрикнул он, шагая к двери. — Я расскажу бабушке! И дедушке Жаку! Ты, Аврора, Сабина и Аделаида дали слово, что никогда не будете использовать это против семьи! Он обернулся, всё ещё тяжело дыша. — Но вы не меняетесь. Вы — уродливая пародия на свою силу. Вы получили больше, чем все остальные, и этим кичитесь! А мы с Джозефом и Дианой — просто фон, да?! Потому что у нас только чтение мыслей? Серафина сжала кулаки. Впервые в жизни она не чувствовала желания защищаться. Только глухую, тяжелую пустоту. Доминик пробормотал: — Бернард, успокойся… Но тот уже не слушал. Он злобно посмотрел на Серафину в последний раз: — Ты думаешь, что лучше всех? Ты просто не умеешь держать себя в руках. Это и делает тебя слабее, не сильнее. Молчание. Доминик не знал, что сказать. Серафина смотрела в пол. В её груди что-то кололо. Не столько от вины, сколько от осознания: он отчасти был прав. И это было самое ужасное. Бернард тяжело дышал, сжав кулаки, готовый вот-вот сорваться с места, когда распахнулась балконная дверь. — Что здесь происходит? — резко спросил Теодор, первым перешагнув порог. За ним показались Джозеф, Аделаида и Диана. Все выглядели настороженными, особенно Аделаида — её взгляд метнулся к Серафине, будто та заранее знала, что могло произойти. Доминик нервно усмехнулся, но сразу же осёкся, увидев холодную серьёзность на лицах вошедших. — О, ну вот и публика пришла, — с презрительной насмешкой произнёс Бернард, бросив мимолётный взгляд на Джозефа и Диану. — Скажи им, Доминик, как твоя сестра только что решила испытать свои "дары" на родне. Прямо по заветам семьи, да? Диана вздёрнула брови. — Ты хочешь сказать, она на тебя напала? — О, да, — Бернард театрально приложил руку к груди. — Она, как истинная де Фиенн, просто проткнула мозг изнутри. Потому что ей, видите ли, не понравилось, что я назвал вещи своими именами. Аделаида шагнула вперёд, глаза её горели. — Бернард, ты знаешь, что она могла сделать гораздо хуже, если бы действительно не сдержалась. Успокойся. — Вот именно! — выкрикнул он. — Вы только и умеете этим прикрываться — “могла бы сделать хуже”! Но вы забываете: семья — это не ваши тренажёры для силы! Джозеф сжал челюсть, переводя взгляд с Серафины на Аделаиду. Его голос был холодным: — Мы все давали слово. Что никогда не поддадимся искушению силы против своих. Мы — не дикари. Что это такое? Диана молча наблюдала за происходящим, в её взгляде читалась неприязнь и… понимание. — Серафина умей себя сдерживать! Ты не имеешь права, — громко наехала она, и подошла к Бернарду, заботливо оглядывая младшего брата. Бернард повернулся к ней, глаза метали молнии. — Кажется мы единственные кто ещё помнит, что значит быть де Фиенн не по крови, а по чести. Молчание. Серафина не смотрела на него. Взгляд её упёрся в каменные перила балкона, руки дрожали. Она не плакала, но всё её тело сжалось в напряжении, как будто внутри неё снова поднималась волна — но теперь не ярости, а стыда. Теодор заговорил спокойно, почти мягко: — Бернард, достаточно. Серафина ошиблась. Но ты только что довёл её до предела. Это тоже не признак чести. Бернард сжал зубы. — Вы все заодно. — Нет, — вмешалась Аделаида. — Просто мы не ведём себя как обиженные дети. Хочешь справедливости — будь справедлив. А не истеричен. Он вздохнул резко, как будто проглотил ком, и опустил взгляд. Несколько секунд — тишина. И только потом он медленно отступил вглубь балкона, не уходя, но и не продолжая ругаться. Серафина всё так же молчала. Только теперь она чувствовала: её услышали. Все. И это почему-то было страшнее, чем когда она сдерживала свои силы в одиночку. — Причем здесь истерика? Она не должна была, — холодно сказал Джозеф, сложив руки на груди. — Как бы ни было тяжело — сила не оправдание. Никогда. Он смотрел на Теодора, будто бросал вызов. Внутри у него всё кипело. Опять де Фиенн оправдывают друг друга. Опять считают себя выше. Им всё сходит с рук — и сила, и слабость. — Я понимаю, — спокойно ответил Теодор, не отводя взгляда. — Но ты не знаешь, каково это — всю жизнь ходить по грани, боясь навредить не потому, что хочешь, а потому что можешь не сдержаться. — Потрясающее оправдание, — с язвиной вставила Диана, даже не взглянув на Тео. — Тогда пусть и нас начнут оправдывать, когда мы сорвёмся, и будем рассказывать все ваши мысли и тайны. — Вас не в чем оправдывать, вы даже не сдерживаетесь, когда говорите, — парировала Аделаида, отступая на полшага ближе к Серафине. В её голосе звучал лёд. — Если бы Бернард держал язык за зубами, он бы сейчас не жаловался. — Ему больно, Аделаида! — вспыхнула Диана. — И тебе на это плевать, потому что больно не тебе, не вашей идеальной Серафине! Аделаида вздёрнула подбородок. — Я защищаю не потому, что она моя сестра. А потому что я знаю, что она сдерживалась, я слышу мотив и мысли каждого здесь. Ты — нет. — произнесла Аделаида, намекая что сейчас использует свою силу, и защищает мысли свои, Теодора и Серафины. Бернард тихо хмыкнул, отступая ближе к Диане. — Сдерживалась? Не смеши. Вы всегда были опасны. С самого детства. Только вас почему-то никто не трогал, лишь потому что вам посчастливилось иметь фамилию — де Фиенн. Серафина вздрогнула, будто удар пришёлся в сердце. Но не сказала ни слова. Внутри только нарастал тихий, густой, липкий страх. Не за себя — за то, кем она становится. Теодор едва заметно покачал головой, глядя на Джозефа. — Вы так сильно уделяете внимание силам девочек, что готовы забыть обо всем на свете. Вас всегда волновало это. И я знал, что это зависть, Джозеф. Джозеф цокнул: Теодор почти угадал. Почти. Но он никогда этого не признает. — Нет. Это просто желание жить рядом с людьми, которым можно доверять. А не опасаться их каждый раз, когда они нервничают. Повисло напряжённое молчание. Линии были очерчены. Де Фиенн и Монти. Те, у кого дар, и те, у кого его нет. Те, кто боится, и те, кто боятся себя. Аделаида скользнула взглядом по Джозефу, и в её глазах отразилась всё та же мысль, что жила в ней годами: Он никогда не поймёт. Ни её, ни Серафину. Ни страх, ни боль, ни ответственность. Только правила. Только зависть под видом принципов. И от этого — ещё больнее. Серафина, наконец, подняла голову. Лицо бледное, но глаза ясные. Спокойные. — Может, вы и правы, — тихо сказала она. — Но я — не монстр. И не позволю вам убедить меня в обратном. Бернард фыркнул, но ничего не сказал.Диана отвернулась, будто больше не желала даже смотреть на них. А Теодор и Аделаида стояли рядом с Серафиной, и каждый из них знал: граница теперь прочерчена. Не просто в споре.

{…}

Гостиная была наполнена тяжёлым, почти осязаемым молчанием. Лишь потрескивание пламени в камине нарушало тишину. Атмосфера — накалённая до предела. В центре зала, в высоком кресле, сидела Одесса де Монти. Её губы были поджаты, руки сложены на коленях, а тяжёлый, холодный взгляд пронзал сидящих перед ней. Рядом стоял Жак де Фиенн, опираясь на резную трость, с нахмуренным лицом и блеском утомления в глазах. Мэй, сидела на диване, сложив руки и с тревогой глядя на внучек. На другой стороне комнаты, полукругом, собрались все дети обеих ветвей семьи. Серафина стояла прямо, но глаза её были опущены. Спина напряжена, пальцы дрожат в руке Авроры, которая едва заметно прикрывала сестру собой, встала чуть вперёд, как щит, взгляд её был холоден и прям. На другом краю комнаты стояли Джозеф, Диана, Бернард, Беатрис и Вивьен, сбившиеся в маленькую, плотную группу. Джозеф стоял с прямой спиной, руки скрещены на груди, Диана — упрямая и напряжённая, Бернард с повязкой на запястье, демонстративно хмурый. Беатрис и Вивьен наблюдали молча, но во взглядах их читалась безмолвная солидарность со своими. Сабина и Теодор стояли по обе стороны, как застывшие стражи. Аделаида — чуть в стороне, с напряжённым выражением лица. Лёгкое, невидимое дрожание воздуха вокруг них — едва уловимое, но ощущаемое всеми, кто владел хоть малейшей магической чувствительностью. Аделаида активировала свой дар. Ментальный щит, развернувшийся от неё к каждому де Фиенн в комнате, мягко обвил сознания — защищая от навязчивого внимания и попыток проникнуть в мысли. Диана, которая пыталась краем разума коснуться мыслей Сабины, вздрогнула и отпрянула. Джозеф нахмурился — он тоже почувствовал отталкивающее сопротивление. Одесса заметила это. — Серьёзно? Ты ещё и прикрываешь их мысли? — бросила она, глядя на Аделаиду. Аделаида со сдержанным презрением смотрела на Одессу, Сабина — с плохо скрываемым раздражением на Бернарда, Теодор — спокойно и уверенно, его поза выражала недоверие и решимость. — Ох, получается вы сейчас пытались использовать свои силы против нас? — ответила та спокойно, но в голосе сквозило ледяное раздражение. — Замолчите! — резко сказала Одесса, глядя на Жака. — Скажи хоть слово, брат. Это твои внучки нарушили главное правило нашей семьи. И ты молчишь. Жак не отводил взгляда от огня в камине. — И ты бы предпочла, чтобы я кричал, как в дешёвой пьесе? Я слушаю. — Слушаешь? — возмутилась Одесса, вскидывая подбородок. — Она использовала силу против моего внука. Против Бернарда. И вы все молчите? Сабина резко шагнула вперёд. — А вы не хотите поговорить о том, почему она это сделала? Или причина не важна, если речь идёт о нас? — Ты будешь меня перебивать, девчонка? — прищурилась Одесса. — Мы все видели сами, — резко вставила Диана. — Серафина использовала силу. Против семьи. Мы же дали клятву. — И кто первый нарушил её морально, если не Бернард? — тихо бросила Сабина. — Или моральное насилие не считается, если оно завуалировано вежливостью? Бернард скрестил руки на груди, глядя на сестёр с вызывающим презрением. — Она не имела права. Неважно, что я сказал. Они всегда решают, что им позволено больше. Потому что “особенные”. В этот момент из-за дивана поднялся голос: — Довольно. Это был Леонард де Фиенн. Он встал, высокий, сдержанный, но в глазах его горело. — Моя дочь защищалась. Она не пыталась уничтожить. Она сдержалась больше, чем любой из вас бы смог. И если ты, Бернард, действительно пострадал — пусть лечащий маг подтвердит это официально. Но пока мы имеем только драму. — И предвзятость, — добавила Изабель, поднявшись следом за мужем. — Всегда одна и та же история. Как только наши дети делают хоть шаг в сторону, начинается истерия. Но когда ваши... позволительно всё? Даже подстрекательство? Даже попытки влезть в голову подростка? — Мои внуки умеют держать себя в руках, — высокомерно произнесла Одесса. — И не превращают гостиную в поле боя. — Потому что не могут, — парировала Аделаида, всё так же держась на месте, с щитом, защищающим своих. — Не будем врать себе. Вы просто завидуете. — прошептала последние слова она, услышали её лишь Теодор и рядом стоявшая Сабина. — О, конечно, — Одесса усмехнулась. — И кто же вы теперь? Великие наследницы, и теперь ещё и дерётесь. — Мы не дерёмся, — спокойно проговорила Аврора, впервые подняв взгляд. — И не считаем себя выше. Бернард фыркнул. — Она напала на меня. Просто так. — Не просто так! — сорвалась Серафина, сжав руку Авроры. — Ты… ты сам... ты хотел унизить меня! — Этого достаточно, — вмешался Джозеф, глядя прямо на Жака. — Мы с Дианой и Бернардом не можем находиться в одной семье с теми, кто использует силу, когда им удобно. И не получает ни малейшего наказания. Я хочу справедливости, — твёрдо сказал Джозеф. — Которую вы отказываетесь признавать. Теодор наконец заговорил, голос ровный, но в нём чувствовалась угроза: — Справедливость — это не одно направленное оружие. И не привилегия. Если вы требуете последствий, начните с языка Бернарда. Он говорил то, что задело всех в этой комнате. Неужели это не считается провокацией? Жак поднял руку, и наступила гробовая тишина.Он медленно прошёл к середине комнаты. Его взгляд был усталым, но в нём горел прежний, внутренний огонь.Тихо, размеренно, но в его голосе прозвучала та особая тяжесть, которая заставляла замолкать всех, кто хоть раз осмелился спорить с ним. — Серафина — часть нашей крови. Так же, как и Бернард. И ошибки, и слабости — в равной степени на нашей совести. Мы не безгрешны. Ни одно поколение де Фиенн не обходилось без вспышек, за которые потом приходилось расплачиваться. Но… — он сделал короткую паузу, — сила дана нам не для уничтожения друг друга, а чтобы помнить, кто мы. Он не сказал “Серафина была права”. Он не сказал “Бернард виноват”. Но его слова размыли остроту обвинений. Он отнял у Одессы право на ярость — спокойно, почти незаметно, как мастер, который знает: самые прочные удары — те, что не вызывают шума. — Ты всегда была верна долгу, Одесса, — сказал он, повернувшись к сестре. — И я уважаю это. Но иногда, чтобы сохранить семью, нужно не судить, а понять. И напомнить. Не страхом — кровью. Не угрозой — родством. Одесса сжала губы. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на укол уязвлённого самолюбия. — Я лишь хотела, чтобы они не забывали, кто они, и что они не могут вытворять всё что им вздумается. — холодно произнесла она. — Они не забыли, — ответил Жак. — Но сегодня им пришлось вспомнить, что сила — не просто дар. Это ответственность. И цена. Пусть и Бернард, и Серафина вынесут урок. Но не через суд. Через совесть. Он повернулся к Аделаиде — взгляд его скользнул по ней, задержался чуть дольше, чем было нужно. Он почувствовал щит. Почувствовал, что она прикрыла семью. И ничего не сказал. Ни осуждения, ни похвалы. Но одобрение читалось в морщинах у глаз. А потом — взгляд на Сабину и Теодора. Как они стояли чуть впереди Серафины, готовые защитить её от всех обвинении. Затем на Аврору, что прикрывала своей спиной младшую кузину, сдержанная, собранная, как страж. Жак чуть склонил голову, как будто признавая: да, он всё видит. И он всё понял. — А теперь, думаю, вечер окончен. Мы все устали. А раны лечатся молчанием, а не приговором. Одесса прикусила губу. Диана метнула последний взгляд — колючий, и обвиняющий. Джозеф промолчал. И когда Монти вышли из комнаты, в воздухе остался только запах гари и разбитого напряжения. Серафина не поднимала головы. Но знала: дедушка не осудил её. И, может, именно это было самым важным. Когда последний шорох шагов затих в коридоре, и двери одной за другой закрылись за членами семьи, в гостиной остались только треск догорающего камина да тяжесть недосказанного. Серафина сделала шаг к выходу, но голос Жака остановил её. — Reste ici, ma petite. Она замерла. Не обернулась сразу. Сердце предательски застучало быстрее. Но она послушалась — медленно повернулась и подошла ближе, как будто шаги её весили больше, чем обычно. Жак сидел в кресле, опершись обеими руками на трость. Глаза его были полутемны — от света огня, но смотрели прямо в неё, глубоко, так, как смотрит только тот, кто видит тебя не снаружи, а изнутри. — Ты напугана, Серафина? Она молчала. Только плечи чуть дрогнули. — Это хорошо, — сказал он спокойно. — Значит, ты ещё не позволила силе сделать тебя хуже. Она сжала пальцы в кулаки. — J’ai échoué, — прошептала она. — Je me suis laissée aller… Je n’ai pas pu me retenir. — Tu as écouté ton cœur. — Он склонил голову. — Ce n’est pas un échec. C’est un rappel. — он мягко взглянул на Серафину: — Сила — это бремя, а не трон. И ты слишком молода, чтобы нести это бремя в одиночку. Так что не позволяй ни стыду, ни гордости решать за тебя. Она всё ещё не смотрела на него. Слишком стыдно. Жак выдохнул и добавил тише, но с той особой теплотой, которую он не показывал при всех: — Ты де Фиенн. Даже если тебя пытаются в этом пристыдить. Никогда не иди на их поводу. Гордись этим. Серафина всё же подняла на него взгляд. Он не улыбался но смотрел ей прямо в глаза и мягко, с нежностью, добавил: — Tu es ma petite lumière, Fina. Même quand tu vacilles. Её губы дрогнули. Может, в другом времени она бы расплакалась. Но сейчас — просто стояла, с распрямлённой спиной и тёплым комом в груди, которого не чувствовала с детства. Он поднялся, медленно, с усилием, но твёрдо. Подошёл к ней, положил руку ей на плечо. — Не позволяй ни вине, ни чему либо еще решать за тебя. Это твоя жизнь, Серафина. И ты имеешь на неё право. Серафина молча кивнула. Но внутри как будто стало теплее. Он чуть наклонился вперёд, словно доверяя ей секрет: — А Одесса… пусть злится. Это её способ любить. Но всё равно — любовь. А теперь, иди сейчас и спи. Завтра мы поговорим, когда сердца остынут. Он медленно направился к лестнице, оставляя за собой тихую тень мудрости. А Серафина осталась в полутёмной комнате, замирая в пустоте... но уже не одинокая. Дом уже давно стих — окна погасли, залы опустели, и лишь редкие шаги камердинеров нарушали тишину. Где-то в саду мерно стрекотали кузнечики, тонкий ночной ветер проносился сквозь ветви деревьев, унося с собой остатки чужих разговоров, гнева и вины. Аделаида сидела на краю крыши, босыми ногами свесившись вниз. Под ней — чёрный шёлк ночного сада, над ней — небо, расшитое звёздами. Она обхватила колени руками, уткнулась в них подбородком. Из глаз больше не лились слёзы о Джеймсе, но внутри всё ещё покалывало — как после долгого плавания, когда тело дрожит от усталости, даже если ты на суше. — Здесь скользко, — прозвучал сзади спокойный голос. — Если сорвёшься — полетишь прямо в розарий. Аделаида не обернулась. — А я всегда мечтала умереть красиво, — тихо отозвалась она. Пауза. А потом рядом села Диана. Тоже босиком. Тоже в лёгком свитере, перекинутом через плечи. Долгое время они просто сидели, не глядя друг на друга, будто две фигуры из одного миров, оказавшиеся рядом по ошибке. — Когда мы были маленькими, ты вечно залезала сюда первая, — сказала Аделаида, глядя в темноту. — Я злилась на тебя из-за этого. — Потому что я нарушала правила? — Да, и потому что потом мне прилетало из-за дедушки. Диана чуть улыбнулась, не отводя взгляда от звёзд. — Я просто пряталась от всех. Беатрис всегда говорила: «Не давай им повода думать, что ты слабая». Я слушала её, и хранила свои тайны здесь. — Беатрис…ну да, вечная вражда которую она придумала у себя в голове… Они обе на мгновение замолчали. Где-то внизу скрипнула калитка в саду. Шорох. Тишина. — Ты правда думаешь, что Бернард заслужил то, что сделала Серафина? — спросила Диана, наконец оборачиваясь. Аделаида долго не отвечала. Потом мягко, без колкости: — Думаю, он перешёл границу. Не потому что сказал что-то страшное — а потому что знал, что делает и куда бьет. Он не ребёнок, Диана. И он хотел её ранить. — А она чуть не убила его. — Не убила, и не хотела — твёрдо сказала Аделаида. — Она сорвалась. Не сдержалась. Ты тоже умеешь читать мысли — ты ведь почувствовала, что в ней было в тот момент? Боль. Не ярость. Диана отвела взгляд, губы сжались. — Я не могу быть объективной, — честно призналась она. — Он мой брат. — А Серафина — моя сестра. Две девочки снова замолчали. Но теперь в этой тишине не было неловкости — только странная, обволакивающая честность. Диана чуть наклонилась вперёд, руки скрестила на коленях. — Мне было страшно, — сказала она тихо. — Когда увидела, как Бернарду плохо, а над ним возвышаясь стояла Серафина. Я… никогда не чувствовала такой паники. Вдруг подумала, что если он умрёт — я никогда не прощу себя. И, может, Серафина тоже не простит. И самое страшное…я боялась мысли что готова была сама причинить Серафине боль. — Я понимаю, — сказала Аделаида. — Я бы тоже защитила того, кого люблю. Вот только мне бы хотелось, чтобы вы тоже иногда не шли против нас. И видели нас — не как монстров, которые могут навредить. А как тех, кому иногда больно. Кто ломается, мы страдаем из-за этих вспышек, стараемся держать себя в руках, но силы так много…они иногда взрываются. Диана медленно кивнула. И вдруг, впервые — без привычного холода, без щита, который она строила годами: — Мне жаль. И я это говорю не потому, что так надо. А потому что… я правда чувствую вину. — она вздохнула. — Мы все несправедливы к друг другу. Я устала… Аделаида подняла взгляд. Их глаза встретились. — Мне тоже жаль, — мягко отозвалась она. — Что мы всё время на разных берегах. А могли бы быть в одной лодке. Диана усмехнулась, чуть сдавленно: — Слишком много сильных характеров в одном роде. — Но, может, именно поэтому он и выжил столько веков. Они обе рассмеялись. Тихо, устало, почти одновременно. Смех был не громким — но в нём было больше примирения, чем в сотне извинений. — Я слышала, ты влюблена в того валлонского дипломата, — вдруг сказала Аделаида с лёгкой усмешкой. Диана фыркнула: — А ты — всё ещё мучаешь бедного Пруэтта? — Он сам мучается. Я вообще тут ни при чём. И вновь смех. На этот раз — настоящий. Они сидели на крыше ещё долго. Иногда молчали, иногда говорили о чём-то совершенно обыденном: платьях, Париже, старых балетках Авроры, которые она никак не выбрасывает. И впервые за долгое время обе чувствовали, что внутри стало чуть легче. Как будто кто-то открыл окно в душной комнате.

[…]

Дверь в библиотеку отворилась с лёгким скрипом. Аврора первой шагнула внутрь, позволив золотистому свету свечей коснуться пыльных корешков книг. Комната пахла кожей, старой бумагой и лавровым маслом — запах древности, спокойствия и тайн. Серафина тихо закрыла за собой дверь, почти как будто боялась нарушить дыхание места. Они были здесь не впервые — но впервые с таким намерением. — Ты уверена, что дедушка не разозлится? — шёпотом спросила Серафина, проведя пальцами по спинке кресла. — Он сам сказал: «La connaissance est notre droit et notre fardeau.» Я думаю, он поймёт, — ответила Аврора, направляясь к дальнему шкафу, где, по её памяти, хранились старинные родовые хроники. Они двинулись к полкам, высоко поднимающимся к потолку, где книги были не просто книгами — а свидетельствами того, кем были и кем могли бы стать де Фиенны. Аврора потянулась вверх, её пальцы коснулись потрескавшегося корешка. Достав книгу, она передала её Серафине. — «Des Héritiers de l’Âme», — прочитала та вслух. — Звучит как название романа. Или предсмертного письма. Они сели на ковёр прямо у камина. Тени плясали по стенам, создавая иллюзию присутствия множества лиц — как будто предки и правда наблюдали за ними. Серафина развернула книгу. Страницы хрустнули. Перо, бывшее когда-то чьим-то голосом, запечатлело: «Мы, те, в чьих венах пылает искра старой крови, обязаны помнить: сила — не дар, но испытание. Она может лечить. Она может губить. Но только воля определяет, кем станет её носитель…» Серафина провела пальцем по строчкам. Губы дрожали — не от страха, от благоговения. — Они… знали, — прошептала она. — Знали, как тяжело. Аврора молча кивнула, перевернув страницу. Там была гравюра — женщина в длинном плаще, стоящая на утёсе, над ней клубилось небо, и от её ладоней исходили нити света, вырывающиеся ввысь. — Арианна де Фиенн, — прошептала Аврора. — Одна из первых, кто могла управлять тканью разума. Записывала сны других, предвидела бури в душах. — А вот… вот здесь, — Серафина ткнула в другой лист — «Élise du Feu Silencieux.» Она… тоже не сразу справилась. Смотри, она однажды едва не уничтожила деревню в ярости. Но потом… научилась направлять огонь в слова. Стала поэтессой. Но платила за это одиночеством. Люди её боялись. Даже свои. Серафина задержала дыхание. — Она была одна. Аврора посмотрела на неё. — Мы — нет. Они листали дальше. “…у Жюльетты было видение. Она могла видеть страхи людей и отражать их обратно. Стала затворницей. Сожгла все зеркала в доме.” “…Тео де Фиенн обладал телекинезом, мог двигать предметы одной мыслью. Его называли «тихим ужасом» на дуэлях, пока он не исчез без следа.” “…Габриэль. Не мог ни читать мысли, ни двигать предметы. Но он был первым, кто записал все известные случаи магии де Фиенн. Его звали Наследники Души.” — Видишь? — прошептала Аврора. — Не у всех была сила. И даже те, у кого она была, не всегда справлялись с ней. Но… они оставили нам след. Серафина опустила голову. — Они были сломлены. Кто — одиночеством. Кто — страхом. А кто-то и вовсе исчез. Аврора мягко коснулась её ладони. — А кто-то остался. Чтобы рассказать. Чтобы мы не повторили их путь. — она улыбнулась с грустью. Серафина всхлипнула, но не от слёз. От облегчения. — Знаешь, раньше я думала, что это проклятие. Но, может быть, всё-таки это… путь? — И не по одиночке, — подтвердила Аврора. — Нас стало больше. С каждым поколением сила развивается. Мы не те, кто был до нас. Мы можем быть лучше. Они достали другой свиток. Генеалогическое древо. Много пустых мест. А внизу — тонкой рукой вписаны их имена. Серафина провела по ним пальцем. — Кажется, нам тоже нужно научиться «говорить» своими силами. — Аврора закрыла книгу. Помолчала. Взгляд её был сосредоточен, глубок. — Я устала бояться, что однажды потеряю контроль. Устала думать, что это оно управляет мной. Я хочу понять. Приручить. — вдохнула Серафина. — И если уж мы родились такими — значит, и ответы где-то есть. Серафина опустила голову ей на плечо. По-сестрински. — Вместе? — Всегда, — отозвалась Аврора. Страницы шуршали, голос ушедших звучал в строках. — Тео де Фиенн (XIX век)… — тихо прочла Серафина, с интересом глядя на его книгу — с замком в форме треугольника. Аврора вскрыла его. Внутри — формулы, диаграммы, описания алхимических символов. — «Тео был мыслителем. Его сила — телекинез. Он не воевал. Он писал. Искал гармонию. Контроль. Искал способ не сгореть изнутри. «Тело — сосуд. Мысль — замок. Только душа — ключ.» Аврора застыла. — Это… — Она медленно выдохнула. — Это как я. Он…не боролся. Он договаривался. — Ты думаешь, с силой можно так? — Я надеюсь. …Жюльетта де Фиенн (XVI век) Дневник в тканевой обложке, почти прозрачной. Внутри — философские эссе, фразы, тревожные рисунки безликих фигур. — «Жюльетта читала чужие страхи. Могла отразить их, усилить. Однажды прокляла человека, лишь глядя в его глаза. В доме не было зеркал. В конце жизни — наложила на себя заклятие тишины, чтобы не слышать чужую боль.» Серафина прошептала: — Как можно жить, если ты всё время слышишь, как другие боятся тебя? — Наверное, как мы. Пытаясь сдерживать, чтобы не расплескать вокруг. Матье де Фиенн (XVII век). Книга исписана отрывками. Чернила будто вспыхивали, страницы пахли горечью. — «Матье — разрушение. В 13 лет сжёг мост, спасая сестру. Ушёл, чтобы никому не навредить. О нём шептались как о мстителе. Но его письма полны любви и тоски по дому». Серафина тихо произнесла: — Я немного вижу себя в нем… Аврора взяла её руку. Взгляд сестер зацепило другое имя. Сабрина де Фиенн (XIX век). Книга, как щит — жёсткий, ровный, аккуратный почерк. — «Сабрина — защитник. Её щит спасал целые дома. Она могла отражать всё, что касалось зла. Но выбрала одиночество, чтобы стать опорой для других. Её называли «Невидимая Гвардия».» Аврора шепнула: — Аделаиде бы понравилась она, они связаны. Серафина тихо хихикнула: — Щит, который держит всё на себе. А сам не ломается. Как Аделаида. — Арно де Фиенн (XV век). Тонкий, как тетрадь. Внутри — рисунки, иллюзии, обрывки памяти. — «Арно создавал идеальных друзей. Иллюзии. Он жил в мире, где его не могли ранить. Исчез, оставив надпись: «Иногда ложь мягче, чем правда. Но она не спасает». Аврора долго молчала. — Его сила немного схожа с силой Сабины… Как ты думаешь Сабина всегда улыбается рядом с нами. Но вдруг… как Арно? Прячет себя в иллюзиях. Серафина несколько раз моргнула, легкая грусть коснулась ее сердца. — Я боюсь, что да… Габриэль де Фиенн (нач. XX века). Без магии. Но каждая строчка — как дыхание. Габриэль был хроникёром. Он писал о силах других де Фиенн. О нём говорили: «Хранитель правды, но не искажённой». Серафина кивнула, с нежностью: — Прямо как дедушка… Они уже собирались закрывать книгу, когда одна из полок… щёлкнула. Старая защёлка открылась сама собой, как будто кто-то ждал их. За ней — ещё один дневник. Толстый, обтянутый чёрной кожей, без имени. На внутренней стороне — выведено алым: Maria de Fienne 1721 — ? Аврора и Серафина переглянулись. — Последняя, — прошептала Аврора. Серафина открыла. Их сердца затаили дыхание — как будто кто-то прошёл сквозь них.

«Если ты читаешь — ты моя. Моя кровь. Моя боль. Моя сила. Не беги. Не гони. Просто открой ладонь — и почувствуй.»

«Моя сила — разрушение. Я прошу её не просыпаться. Но стоит кому-то коснуться тех, кого люблю — и земля рвётся. Я не чудовище. Я — буря.»

Серафина затаила дыхание.

«Ты боишься, что не справишься? Я — справлялась. Я жила. Я выбирала не гнев, а правду. И ты можешь.»

Аврора тихо прошептала: — Она знала. Всегда знала, что кто-то будет после.

«Я — надежда. Найди меня внутри себя. Не отвернись.»

Последняя строчка:

«Je ne suis pas un monstre. Je suis la tempête.»

Серафина дрожала. Аврора села рядом, не отпуская её руки. — Ты в порядке? — Мне что-то не хорошо, Рори… — Хорошо, давай уйдем, я сейчас верну все на свои места. — произнесла Аврора, и встала со своего места, силой мысли поднимая за собой все дневники, свитки и хроники их семьи. Вдруг на верхней полке старого шкафа, спрятанные за ворохом пыльных мантий и старинных шляп, они нашли их — четыре тонких, но плотных свитка в кожаных обложках, каждая — будто лепесток в вечном цветении. Их не видно было с первого взгляда, будто сами книги ждали подходящего часа, чтобы открыться. Аврора медленно спустила один из свитков. Он был цвета ночного неба, и по переплёту бежали тонкие серебристые линии, как молнии в тихом штиле. В центре — слово, будто вырезанное из самого пространства:

Aurora.

Рядом — том Серафины. Он был цвета пепельной розы, с переливами будто бы дождевых капель. Имя на нём было выгравировано мягким золотом:

Séraphine.

Третий — глубокого винного оттенка, с тиснением в форме витиеватого щита, отражающего свет.

Adélaïde.

Последний, лёгкий, как лепесток лаванды, источал спокойствие. На нём было имя:

Sabine.

Серафина присела, осторожно проведя пальцем по буквам. — Это… наши имена. На французском. — Это дедушка, — тихо сказала Аврора, будто не совсем себе. — Он ведь всегда верил, что мы — как корни одного дерева. Может… это его работа? Зови сестер! … Они стояли в кругу, посреди библиотеки, где воздух был насыщен ароматами магических трав и тихим, словно застывшим в воздухе ожиданием. Они уже минуту стояли в молчании, прежде чем Аврора наконец прошептала: — Мы нашли их случайно. Серафина кивнула, как зачарованная: — Я почувствовала, будто… он звал. Словно дедушка специально оставил частичку каждой из нас в них. Аврора повернулась, глядя в проём двери, и её голос стал твёрже: — Сабина. Аделаида. Вы должны это увидеть. Когда каждая из них взяла свой дневник в руки, по коже пробежал лёгкий, тёплый ток. Книга оживала, чувствуя прикосновение хозяйки. Попытка открыть чужой дневник не приносила ничего — страницы были чистыми, пустыми, холодными. — Он защитил их, — прошептала Сабина. — Древней магией. Чтобы мы писали только то, что принадлежит нам. Только для нас. Дневники будто отражали каждую из них. Дневник Серафины был наполнен цветами, словами, эмоциями, случайными зарисовками лиц, снами, которые она пыталась сохранить. Он будто чувствовал её настроение — страница могла менять оттенок в зависимости от её эмоций. У Аделаиды дневник был чётким, структурированным, с обложкой, будто выточенной из гранита, но внутри — изящество роз, точность мыслей, вспышки гнева и сияние честности. На некоторых страницах появлялись огненные линии — её чувства были слишком сильны, чтобы быть просто чернилами. Книга Авроры внутри переливалась серебром и тёмным синим, будто в ней хранились мысли, как волны ночного моря. Там, среди страниц, были вырезки, схемы, магические круги — но каждая строка дышала её поиском контроля и смысла. У Сабины — будто дневник-тайник. Лёгкие пастельные тона, украшенный перьями, но между строк скрывались глубокие мысли, острое понимание, переживания, в которых она боялась признаться даже самой себе. Они долго молчали, каждая — со своим дневником в руках. — Он описал эти дневники, такими…какими мы были, — прошептала Сабина. — А не такими, какими мы притворялись быть. — Ты права, — кивнула Аврора. — И хотел, чтобы мы сами не забыли. «…Седой мужчина с мудрым взглядом, стоящий в чарующем, будто вне времени, саду. Ветер еле треплет его тёплый плащ, а рука — сильная— тянется к каждому цветку с такой трепетной любовью, будто бы он выбирает не растение, а закладывает судьбу. Он вырывает каждый цветок не для букета, а для памяти — в символ, в оберег, в отражение души своей внучки. Он шепчет, почти поёт, будто боится, что сад услышит слишком много: Аделаида. — "Для тебя, Аделаида… моя буря и мой меч." «Пион. — Ты цветёшь гордо, без страха. Ты не просишь, ты заявляешь о себе. В тебе — пламя и честь. Я срываю пион, потому что ты, как он, не нуждаешься в оправдании своей силы. Ты просто есть. Гордость рода.» «Гвоздика тёмно-красная. — Это за твою верность. Ты можешь ранить, но никогда — предавать. Ты рождена стоять на передовой — даже когда на плечах вес всего мира. Гвоздика — знак тех, кто страдает молча, но встанет за других без колебаний.» «Георгин. — В тебе — власть. Не жажда власти, нет… А естественное право. Георгин — цветок, что возвышается над остальными не потому, что хочет, а потому, что не может иначе.» «Лапчатка алая. — Для твоего внутреннего огня. Ты думаешь, что его нужно сдерживать… но однажды он спасёт чью-то жизнь.» «Гортензия. — За ту часть тебя, что молчит, когда хочется закричать. Ты держишь всё в себе — и только те, кто любит, увидят в тебе хрупкость.э Аврора. — "Аврора… моя звезда в самой тёмной ночи. Ты молчишь, но в тебе говорит сама Истина." «Чёрная калла. — Ты не даришь свет — ты отражаешь его. Ты вбираешь в себя страхи других, прячешь свои, и тем страшнее те, кто захотят тебе навредить. Калла — цветок тех, кто носит чёрное, не чтобы пугать, а чтобы не быть раненым.» «Лилия тигровая. — Ты величественна и опасна. Я знаю, как часто ты бываешь одна в толпе. Лилия — не для нежности. Это — предупреждение.» «Анемона синяя.— Это цветок предчувствия. Ты знаешь, что что-то сломается — раньше всех. Ты чувствуешь суть людей до того, как они скажут слово.» «Фиалка чёрная.— За всё то, что ты не скажешь вслух. Ты выглядишь как лёд, но я знаю, Аврора… иногда лёд — это вода, которая слишком долго плакала и стала бронёй.» «Ландыш. — В тебе нет зла. Даже если ты случайно разрушишь мир — я знаю, ты сделаешь это, защищая кого-то. Ландыш — голос безгрешного.» Серафина — "Ты, Серафина… моя самая нежная буря. Ты боишься себя — и потому так сильна." «Дикая роза. — Ты не боишься чувствовать. Даже если это делает тебя уязвимой. Ты примешь боль — и станешь сильнее. Роза с шипами — чтобы научиться защищаться, а не чтобы ранить.» «Пассифлора. — Это цветок жертвенности. Но ты не будешь жертвой, Серафина. Ты — выбор. Ты выберешь спасать. Себя. И других.» «Немофила. — Потому что ты — лёгкое прикосновение в мире, полном ударов. Ты — голос, который шепчет, когда все кричат. Тебя легко не заметить. И невозможно забыть.» «Скабиоза. — Цветок ума и сарказма. Ты — острый клинок, но каждый твой удар — защита. Ты бьёшь, потому что не хочешь быть раздавленной «Белый мак. — Ты живёшь между снами и тревогами. Ты часто теряешь себя в мыслях, и в этом — твоя поэзия. Мак — цветок снов. Не бойся засыпать. Мир подождёт.» Сабина — "Сабина… моя улыбка в бурю. Ты носишь маску, чтобы мир не увидел, как ты тонешь. Но я — вижу." «Лаванда. — Чтобы убаюкать боль. Чтобы напомнить тебе: можно быть собой и быть любимой. Лаванда — цветок памяти и утешения. Ты — хранишь всех, кроме себя.» «Глициния. — Ты живёшь в сказках, которые сама себе шепчешь. Но я верю, ты выберешь быть настоящей. Пусть даже будет больно.» «Душистый горошек. — Ты — танец на грани. Артистка, что боится, что без маски её не полюбят. А я люблю. Всегда любил. Без маски.» «Гортензия сиреневая. — Ты меняешься. День за днём. В тебе столько слоёв — и каждый по-своему прекрасен. Гортензия — цветок непостоянства. Но не предательства.» «Фрезия. — Цветок надежды. Даже если ты не говоришь о ней. Ты даришь свет другим, даже когда сама утопаешь в сером. И я прошу: не прячь свет.» И каждый цветок он запечатал чарами — не в гербарии, а в сердцах их дневников. Чтобы, когда они откроют страницы — мир впервые заговорил с ними на их языке. И каждое прикосновение к цветку напомнит, что он знает их такими, какими они боялись быть.

{…}

— Сириус, ты в жизни хоть раз гладил одежду? — Джеймс, стоя у зеркала в своей спальне, тянул рубашку светлого денима, задумчиво глядя на складку у воротника. — Я не глажу, я ношу с харизмой, — лениво отозвался Сириус, раскинувшись на кровати. Он держал в руках пару тёмных очков, которые только что примерил, а теперь с довольным видом рассматривал их, играя светом на линзах. — Харизма всё выпрямит. — Это был самый глупый ответ на свете. — Но согласись, стильный. Смех Джеймса слился с лёгким солнечным светом, струившимся в комнату. Он был одет в белую футболку под открытую джинсовку, светлые брюки немного укорочены, и даже кеды у него были новые — с чёрными шнурками. Его волосы, как обычно, слегка взлохмачены, как будто бы он только что соскочил с мётлы, но выглядело это как будто специально. Сириус, в отличие от него, выбрал чёрную футболку с каким-то логотипом маггловской рок-группы (имя которой он, по правде, просто нашёл забавным), узкие тёмные джинсы и кожаную куртку, которая сидела на нём так, будто это была вторая кожа. Волосы — чуть длиннее, чем у Джеймса, свободные, мягкие, растрёпанные — он пару раз провёл по ним рукой, оценивая себя в зеркале на стене. — Магглы, конечно, странные, — задумчиво произнёс Сириус. — Но одеваются клёво. Даже без мантии я выгляжу великолепно. — Ты бы и в мешке из-под картошки нашёл, как сделать из него пижонский наряд, — буркнул Джеймс, но с улыбкой. — Хотя, кажется, в прошлом году ты реально так и сделал. — Ради спора с Питером. И я победил. — Потому что он надел половину мешка и на голову. Всё ещё жду, когда ты вернёшься к нормальной логике. Джеймс шагнул к окну, выглянул — улица была тихой, летняя, беззаботная. Где-то вдалеке мяукнула соседская кошка. За окном — обычный пригород, но сегодня он казался полным возможностей. — Лунатик с Хвостом будут через десять минут, — заметил он. — Интересно, как Римус отреагирует на маггловские магазины. Ему, по-моему, вообще всё это любопытно. — У Лунатика есть вкус, — сказал Сириус и поднялся с кровати, — хоть и немногословный, но он точно найдёт себе что-то без дыр. А вот Питер... Питер наденет что угодно, если это даст ему возможность выглядеть «круто». — Главное, чтобы не носки в сандалиях. Мы хотим выглядеть как нормальные маггловские подростки, а не как... не знаю, дедушки. — Не забудь: мы красивые подростки, — напомнил Сириус с усмешкой, поворачиваясь к зеркалу и поправляя ворот куртки. — Если сегодня кто-нибудь из маггловских девчонок не потеряет сознание при виде нас — я буду разочарован в этом мире. Джеймс фыркнул. — Только не флиртуй с официантками. Моя мама сказала, что если нас выгонят из одного кафе, то больше маггловские каникулы нам не светят. — Она не запрещала улыбаться, Поттер. — Она не говорила, что ты будешь строить глазки каждой второй. — Это не я, Джеймс. Это проклятие моего обаяния. — Авада твоему обаянию… Они оба рассмеялись. Два юных волшебника в маггловской одежде, красивых, немного дерзких, полных жизни. — Побежали! У парадных ворот стояли Джеймс и Сириус, как два льва, охраняющих вход в свою империю. Джеймс поправил волосы и усмехнулся, заметив, как Римус идёт по дорожке. Его шаг был размеренным, как всегда спокойным. На нём была светлая рубашка, закатанная до локтей, и узкие брюки, подчёркивающие его высокий рост и выносливую фигуру. Следом за ним спешил Питер, пытаясь догнать, задирая воротник лёгкой куртки и нервно поглядывая по сторонам. — Поттер, ты выглядишь, будто идёшь сниматься в рекламе духов, — фыркнул Римус, подходя ближе. — Где твой камердинер? — подшутил он. — Он сегодня в отпуске. Зато Сириус присматривает за моей красотой, — ухмыльнулся Джеймс, бросив взгляд на друга. Сириус в ответ только снисходительно усмехнулся. — Мы точно не выглядим слишком… волшебно? — обеспокоенно спросил Питер, поправляя шарф. — Нет, Пит, ты выглядишь как абсолютный маггл. Расслабься, — сказал Джеймс, хлопнув его по плечу. — Нас там примут за обычных подростков. Просто необычно хорошеньких. — Кто сказал, что мы собираемся вести себя обычно? — добавил Сириус, пройдясь взглядом по ним. — К чёрту быть незаметными. Давайте сделаем их мир немного ярче. — Мама велела не хулиганить, — напомнил Джеймс, но в его голосе уже сквозила та знакомая мальчишеская искра. Они вышли за территорию дома и, оглядевшись, вошли в укромный переулок, где никого не было. Джеймс достал из кармана портключ — старую медную зажигалку, которую отец зачаровал специально для таких вылазок. — Готовы? — спросил он, держа её в ладони. — Родились готовыми, — отозвался Сириус. Секунда — и их тела втянуло вихрем. Мир завертелся, закружился, сливаясь в пестрые мазки красок, и через мгновение они уже стояли в глухом углу одного из маггловских кварталов, за шумной улицей, где гудели машины, гремела музыка, а прохожие сновали туда-сюда с чашками кофе и покупками. — Ух ты, — сказал Питер, прищуриваясь. — Тут всё… шумит. — Добро пожаловать в Лондон, Пит, — усмехнулся Римус. — Тут шумят даже голуби. Сириус уже шагнул на тротуар, расправив плечи, как будто улица — его сцена. Джеймс шёл рядом, будто бы проверяя, не забыли ли все, кто здесь главный. И маггловский мир, едва почувствовав их появление, как будто замер на миг. Римус слегка закатал рукава бежевой рубашки, волосы были взъерошены ветром, а глаза — пронзительно спокойные. Он шагал с неуловимым достоинством: молча, уверенно, будто за ним — история старого рода, и каждая черта лица — это выдержанный ром. Его взгляд — внимательный, но равнодушный. Питер, наоборот, суетился немного, но даже он сегодня старался держаться прямо, стараясь не отставать от троицы, что шла впереди, как будто были авангардами мира, к которому магглы не имели доступа. Джеймс шёл как будто по красной дорожке. Его походка была слишком лёгкой для обычного парня, слишком самоуверенной для подростка. Рядом с ним Сириус напоминал кинозвезду эпохи золотого Голливуда. — Ты видел, как на нас уставились те девчонки у витрины? — лениво спросил Сириус, едва повернув голову. — Ага. Они уже начали спорить, кто из нас «тот самый», — усмехнулся Джеймс, мельком глянув в отражение стекла витрины. — Ставлю галлеон, они подойдут, если мы задержимся здесь ещё на пару минут. — Подойди сам. Я устал быть тем, кого выбирают первым. Хочу драму. Они остановились у входа в кафе. Джеймс галантно распахнул дверь для друзей, чуть поклонившись, с той театральной манерой, которую он мастерски впитал ещё с детства — когда их учили этикету, игре на скрипке и танцам в залах с высокими потолками. — После вас, лорды, — бросил он, и даже официант, услышав его интонацию, машинально выпрямился. Они устроились у окна — всё как надо. Пространство вокруг них тут же зарядилось какой-то притягательной энергией: будто бы весь воздух начал звучать громче, каждое движение — становится важным. — Фраппучино мокка-латте с ореховым сиропом. Это вообще безопасно для волшебников? — с сомнением протянул Питер, уткнувшись в ламинированную страницу. — Это звучит как заклинание, которым можно вызвать огненного дракона, — хмыкнул Сириус, опершись локтем о спинку стула. Его поза была ленивой, почти царственной. Он привлёк взгляды — и знал это. Джеймс, сидя напротив, чуть растянул губы в полуулыбке. Его глаза ловили отражение улицы в окне, но взгляд был рассеянный. Римус, пожалуй, был единственным, кто выглядел в этом кафе естественно. Он откинулся назад, скрестил руки и с интересом наблюдал за бариста, который ловко жонглировал чашками. К ним подошла официантка. — Четыре лимонада, — сказал Римус. Его голос был глубоким, сдержанным, будто он говорил при свечах. — И, пожалуйста, — добавил Джеймс, обратившись к официантке с тёплой, ласковой улыбкой, — если у вас есть пирожные с клубникой, принесите. Мы празднуем… то, что красиво. Официантка смущённо кивнула, уронив ручку, когда встретилась с его глазами. Она явно была не старше их, и глаза её округлились от этой странной, необъяснимой магии, что витала вокруг стола. Сириус, запрокинув руку на спинку стула, оглядел зал, будто примерял его на вкус. Он сидел не просто расслабленно — он сидел как человек, который знает: всё принадлежит ему по праву. Глаза остановились на трех девушках за соседним столиком. Они тихо переговаривались и уже трижды бросили взгляд на их сторону. — Смотри, они сдались. Сейчас будет подход, — шепнул он Джеймсу. — Или нападение. — Ты же не собираешься с ними говорить? — спросил Римус с полунасмешкой. — А ты нет? — поднял бровь Сириус. — Они же магглы, — пробормотал Питер, заикаясь, — вдруг… ну, вдруг они... — Пит, — отозвался Джеймс, наконец оторвав взгляд от окна. — Они не кусаются. Ну, если только ты сам не попросишь. И правда — одна из девушек, поправляя прядь волос и неловко улыбаясь, подошла к ним. — Простите, вы… вы, случайно, не из модельного агентства? Сириус не ответил сразу. Он медленно посмотрел на неё, чуть склонив голову. — Нет. Но если ты предложишь, я подумаю над карьерой. Она захихикала, покраснела, отступила на шаг. — Мы просто… вы очень... эээ… классные. — Это ты сейчас нам комплимент или себе — за то, что подошла? — спросил Джеймс, и голос его был тёплым, как августовское солнце. К ней подошла её подруга. Молодые, красивые, явно из тех, кто любит внимание, но делает вид, будто равнодушны к нему. Одна из них — шатенка с яркой помадой. — Можем ли мы сесть с вами, или занято? — спросила шатенка, всё ещё с той же дерзкой полуулыбкой. — Только если вы не умеете флиртовать, — ответил Сириус, легко отодвигая для неё стул. Римус покосился на него, но всё же подвинулся, чтобы дать место второй — девушке в тёмно-зелёном пальто, с выразительными глазами. Она села рядом с ним и сразу начала разговор: — Вы не отсюда? — Вроде бы да. Вроде бы нет, — ответил Римус, и она засмеялась. Питер, вжавшись в спинку кресла, пытался исчезнуть. Третья девушка попыталась завести с ним разговор, но он выдал лишь неуверенную улыбку и многозначительное «эээ», которое она решила не расшифровывать. Тем временем Джеймс молчал. На его лице была мягкая полуулыбка, в глазах — лёгкое замешательство. Он наблюдал за ними — за их лёгкостью, кокетством, тем, как они кидают волосы с плеч и улыбаются, склонив голову. Всё выглядело… правильно. Привычно. Но не так. Его взгляд вдруг вспыхнул ярче, когда в памяти всплыло лицо Аделаиды. Неуловимый изгиб её бровей, надменный, почти царственный взгляд. Её голос, острый, как лезвие. Не этот слащавый смех, не эти взгляды, ловящие внимание. А её пронзающая честность, её глаза, в которых пульсировала живая, необузданная сила. — Ты с нами? — спросил Сириус, заметив, как Джеймс уходит в себя. — Да, — ответил тот, быстро собравшись. — Просто задумался. Всё хорошо. Он вновь посмотрел на девушек и улыбнулся одной из них. Вежливо. Но внутри уже знал: это не то. Это не она. — Мы просто отдыхаем, — объяснил он. — Маленький перерыв от школы. — Как в кино, — усмехнулась шатенка. — Вы будто бы сошли с экрана. — Мы вообще редко ходим здесь, — заметил Сириус. — Чаще — влетаем. И они засмеялись. А за окном продолжалась жизнь. Маггловский мир, где они — короли на один день. Но каждый по-своему знал: настоящая сцена ждёт их там, за границей этого беззаботного дня. Разговор становился всё более оживлённым — девушки хихикали, наклонялись ближе, то и дело касались локтей и плеч. Сириус без труда управлял вниманием сразу двух, будто дирижёр флирта, ловко жонглируя фразами и полуулыбками. Питер постепенно расслабился, начал робко отвечать, хотя по-прежнему вздрагивал от прикосновений. А вот Римус начинал уставать. Он из вежливости поддерживал разговор, кивая, вставляя короткие фразы, но его глаза уже то и дело скользили к часам, к окну — будто он искал повод встать. Он не привык к такому вниманию. Не искал его. Особенно от тех, кто не знал, кем он был на самом деле. — А ты такой таинственный, — пропела девушка в тёмно-зелёном пальто, пододвигаясь ещё ближе. — Мне это нравится. Римус натянуто улыбнулся. — Просто люблю слушать. — А я люблю, когда на меня смотрят, — сказала она, склонившись к его уху, её рука чуть не вцепилась в пальцы Римуса.. — А ты пока даже толком не посмотрел. Римус слегка отстранился, но она не отступала. Наоборот, закинула ногу на его колени, будто бы в шутку, но Римус тут же отодвинулся, аккуратно, но резко. Джеймс, наблюдавший сцену, хмыкнул, переглянувшись с Питером и Сириусом. — Кажется, они скоро начнут терять над собой контроль, — пробормотал Сириус, потянувшись к чашке. — А мы же обещали родителям Джеймса вести себя прилично. — Ага, и не оставлять после себя армию разбитых сердец, — кивнул Джеймс, пряча усмешку. — Пожалуй, нам пора, — сказал Римус, вставая и отодвигая стул. Он чуть натянуто улыбнулся девушке, которая села обратно, надув губы. — Спасибо за компанию. — Уходите уже? Так быстро? — разочарованно протянула одна из них. — Даже имён не сказали. Хотя бы возьмите наш номер! — произнесла одна из них, и шустро стала что то чиркать на салфетке. — Сохраним интригу, — подмигнул Сириус и встал тоже. Он неспешно направился к выходу. Джеймс следовал за ним, невольно бросив последний взгляд на девушек. Они были красивы, милы… но в их взглядах не было ничего, что могло бы сравниться с теми, что смотрели на него сквозь огонь, обиду, упрямство и силу. Не было взгляда Аделаиды. — Пока, леди, — бросил Питер, неожиданно собравшись с духом и чуть покраснев. Дверь кафе закрылась за ними, и тишина сменилась весёлым перешёптыванием, почти восхищённым. Сириус, закинув руки за голову, обернулся через плечо: — Думаю, если бы мы остались ещё на десять минут, одна из них точно предложила бы выйти замуж. — Или увести нас в переулок, — фыркнул Римус. — Мы слишком красивы для этого мира, — театрально заключил Сириус. — Пусть магглы теперь живут с этой ностальгией. Мы сделали их день. — Или испортили им стандарты, — добавил Джеймс, усмехнувшись, пряча руки в карманы. — Дальше что? Книжный или парк? — Дальше — новое приключение, — сказал Сириус и шагнул вперёд, будто возглавляя парад. Они ушли — с улыбками на лицах, оставив после себя несколько номерков девушек, написанными на салфетках, которые они благополучно забыли там же. На улицу они вышли как юные короли, прогуливающиеся по королевству, которое им вовсе не принадлежало — но при этом никто бы не осмелился это оспорить. Мародёры уже отошли от кафе, и свернули в боковую улочку, где меньше людей, и решили немного пройтись пешком, обсуждая, куда направиться дальше. Сириус, засунув руки в карманы, шёл рядом с Питером, а Джеймс чуть позади, болтая с Римусом. — Так, народ…я тут тако-о-о-е вспомнил, — Сириус остановился, повернулся к ним и поднял палец, как будто собирался объявить нечто великое. — Я обязан это рассказать, иначе разорвёт изнутри. — О, Мерлин, только не это, — пробормотал Джеймс, уже чувствуя, что сейчас его продадут с потрохами. — Сегодня утром, — начал Сириус, — я захожу к Джеймсу в комнату, а этот извращенец лежит…со стояком! Дёргается во сне и бормочет… угадайте чьё имя? — Нет, только не говори… — простонал Джеймс, прикрывая лицо рукой. — Аделаидааа… — драматично изобразил Сириус, обхватив себя за грудь. — «Ах, да, ещё… вот так… ещё немного, ох, это заклинание…» — начал издавать неприличные звуки Сириус, пока Джеймс кривился и прикрывал уши. — Я чуть не помер, честно! У меня перед глазами до сих пор эта сцена! Римус взорвался хохотом: — Подожди, он ещё и про заклинания бормотал?! Это что, эротика по мотивам: “Стандартной книги заклинаний: уровень 7”? — Не удивлюсь, если у него там было “Люмос, но только не палочкой”, — выдохнул Сириус, держась за живот. Питер прыснул, покраснел, но засмеялся, с издевкой глядя на Джеймса. — Аделаида, у-ух… — поддел Римус, глядя на Джеймса, — так вот почему ты весь день ходишь как потерянный. — Вы — идиоты, — буркнул Джеймс, но уголки губ всё же дёрнулись. — Это просто… сон. Подсознание. Биология. Ну вы понимаете! — Конечно, понимаем, поймите парни, это уже во второй раз когда я застаю его с таким сном, с участием нашей Де Фиенн…— с серьёзным лицом кивнул Сириус. — Биология говорит, хах представляете Аделаида в кожаном корсете, заклинающая тебя на “Иммобулюс” перед поцелуем века. Всё по учебнику. — О, Иммобулюс… — подхватил Римус, — чтобы он не смог сбежать. Гениально! — Я вас ненавижу, — Джеймс закатил глаза. — Честно. Искренне. До глубины души. — Мы тоже тебя любим, Сохатый, ну конечно не так как Аделаида, — хлопнул его по плечу Сириус. — Но, чёрт, это была лучшая утренняя сцена в моей жизни. Я теперь каждый день захожу к тебе в комнату, на всякий случай. — Вдруг следующая сцена будет похлеще, — добил Римус, и все трое снова расхохотались, пока Джеймс сдерживал улыбку, проклиная свою мародёрскую братву… и Аделаиду, которая теперь в его снах делала вещи, которые он даже в здравом уме не мог бы описать без покраснения. — Ладно, это, — начал Сириус, когда смех слегка поутих, — но Сохатый, ты ведь в курсе, что наша де Фиенн умеет читать мысли? Джеймс остановился как вкопанный. — К чему ты клонишь? Римус криво усмехнулся: — Ну-ну, Поттер, ты же умный мальчик. Каждая из сестер де Фиенн может — если захочет — вскрыть твои мысли как банку с тыквенным соком. Сириус покачал головой с преувеличенным сочувствием. — Представь себе: ты сидишь в Большом зале, спокойно жуёшь свой тост, и вдруг — пам! Взгляд Аделаиды скользит по тебе, и она ловит картинку, где ты лежишь в её объятиях, вся такая в красном белье и шепчет тебе на ухо: «Ммм… покажи мне своё… Экспекто Патронум». — Блядь… — простонал Джеймс. — Заткнись уже, ты достал. Римус весело поддакнул: — Ты же теперь, вроде как, весь такой “холодный”, да? — Римус сложил пальцы, изображая кавычки. — Игнорируешь их, “вычёркиваешь” из жизни. Но как только Аделаида сядет рядом… ты забудешь, как тебя зовут. Только и будешь думать о корсетах и "Иммобулюсе". Питер прыснул от смеха и прошептал: — Холодный принц с горячими мыслями. Римус хлопнул Сириуса по плечу: — Надо срочно придумать план спасения. Джим, может, носи на голове шапку из фольги, а? Или просто избегай их, как Снейп избегает мыла. — Хватит! — простонал Джеймс, закрывая лицо руками. — Я просто… я ничего не буду думать! Ни о чём! Только о правилах квиддича! Смриус сдержанно рассмеялся: — Да, очень эротично. Её сестры будут в восторге. Ты ведь понимаешь, что не только Аделаида может это увидеть? Джеймс замер, подозрительно нахмурившись. — И вправду, — встрял Римус, с хитрой полуулыбкой, — Ты представляешь, что будет, если Сабина наткнётся на твою фантазию с её старшей сестрой в роли главной героини? — Или Серафина, — добавил Сириус с притворным ужасом, — чистая душа, ребёнок почти, а тут — бац! — и у неё в голове картина, как ты шлёпаешь Аделаиду по заднице, а она тебе в ответ шепчет что-то неприличное на французском. Питер вытаращил глаза и чуть не поперхнулся воздухом. — Или Аврора, — хмыкнул Питер. — Она вообще не простит. Там же не просто мысли — там целый... порноспектакль с музыкальным сопровождением. Сириус подскочил и, расправив плечи, изобразил Аделаиду: — «Arrête, James… je suis une dame…» Джеймс зашипел: — Хватит, Сириус! Хватит, иначе я… я… — Что? — захихикал тот. — Ударишь меня своим воображаемым фетишем? Римус прыснул и, прищурившись, добавил: — Ну ладно, Бродяга, давай прекратим, я бы не хотел быть свидетелем еще одного стояка палочки Джима… Джеймс схватился за голову: — Это худший день в моей жизни. Вы — худшие друзья на свете. Сириус хлопнул его по плечу: — Зато с нами весело. И помни, если в следующий раз Аделаида посмотрит на тебя, прикусит губу и ничего не скажет… это может значить, что она в курсе всего. И она либо в шоке… либо заинтересована. — Тихо ты, не перегибай, — сухо кинул Джеймс. Ребята всё ещё посмеивались, когда вдруг Питер, словно вспомнив что-то важное, нахмурился и спросил: — Эй, Джим… а ты правда больше не общаешься с сёстрами де Фиенн? Совсем? Наступила короткая тишина. Но Сириус ответил первым, откинувшись на спинку кресла и подбросив в воздух конфету, которую тут же ловко поймал зубами: — О, это абсолютнейшая правда, — протянул он, жуя. — Я могу быть официальным свидетелем. Торжественно и клятвенно, я, Сириус Блэк, всё видел своими глазами. Он повернулся к Джеймсу и, с прищуром, добавил: — Особенно тот момент, когда Аврора прислала ему душераздирающее письмо, и наш рыцарь в сияющей броне даже не удосужился ответить. — Аврора? — переспросил Питер. — Аврора снова написала письмо? Сириус покивал, закатив глаза, будто всё это было спектаклем: — Да, и какое. Полное чувства, честности, трагедии, почти как последняя сцена в каком-нибудь французском фильме. Слова были такие, что я бы, возможно, даже прослезился... если бы не ржал в голос. Он фыркнул и рассмеялся, вспоминая: — «Джим, я не знаю, почему ты больше не говоришь с нами…» — с театральной интонацией начал Блэк, — «…но если ты больше не хочешь быть частью нашей жизни — просто скажи это. Молчание больнее.» Он снова засмеялся. Но Римус не поддержал его. Его лёгкая улыбка исчезла. Он посмотрел на Сириуса с неодобрением: — Это вообще-то не смешно, Сириус. Смех того немного стих, он удивлённо вскинул брови: — Да ладно тебе, это же просто письмо. — Это было настоящее письмо, — сухо сказал Римус. — Она вложила в него не только время, но и храбрость. А Джеймс просто… проигнорировал её. Все взгляды снова устремились на Поттера. Его челюсть была напряжена, взгляд — отрешённый. — Я… — тихо начал он, но не закончил. Сириус, уже без насмешки, вздохнул и пожал плечами: — Ну… ты же сам выбрал это. Отрезать. Игнорировать. Делать вид, что их нет. Я понимаю. Просто… будь готов к тому, что они однажды перестанут писать. Римус кивнул, глядя на Джеймса чуть мягче: — А когда поймёшь, что скучаешь… возможно, уже будет поздно. На мгновение в комнате стало слишком тихо. Даже Питер это почувствовал. Сириус в конце концов хмыкнул: — Ладно. Не будем превращать вечер в драму.. Джеймс не ответил. Но пальцы его незаметно сжались в кулак.

{…}

Маггловский мир остался позади, и ребята, под вечер, вернулись в особняк Поттеров — где витал запах чистоты, уютного дерева и чего-то вкусного из кухни. — Джеймс, Римус, Питер, Сириус! — встретила их у двери миссис Поттер с теплой улыбкой, — Ну наконец-то. Вы голодные? — Безумно, — сказал Сириус, снимая куртку, — Я бы съел гиппогрифа. — Только сначала вымой руки, а потом — на кухню. Позже, когда всё было съедено до последней крошки, миссис Поттер, аккуратно заправляя постель в комнате Джеймса, продолжала заботиться, как будто мальчикам было по семь лет. — Вот, Римусу — плед потеплее, он всегда мерзнет. Питеру — подушку пониже. А тебе, Джеймс, не забудь убрать с пола эти грязные брюки, иначе сама их в крылья превращу и отправлю летать над лужайкой. Понял? — Понял, понял, мам, — засмеялся Джеймс, наблюдая, как она колдует уют в их привычной комнате. — Спокойной ночи, мальчики. Только никаких фейерверков, заклятий и шептаний до рассвета, ясно? — Ни единого! — сказал Сириус с невинным видом, уже с ложкой шоколада в руке. Ночь опустилась, окно Джеймса было приоткрыто, пуская внутрь тёплый ветер с запахом летнего сада. Мальчики лежали кто где — Питер на узком диване, Сириус прямо на ковре, раскинув руки, Джеймс в своей постели, а Римус на раскладушке у окна. Свет давно погас, но никто ещё не спал. Тишину вдруг прервал голос Римуса — спокойный, но с ноткой интереса: — А когда вернутся сестры де Фиенн? Джеймс замешкался, прежде чем ответить: — Они пробудут по Франции почти до самого Кубка мира по квиддичу, все каникулы там будут. — На каникулы говоришь, — уточнил Римус, глядя в потолок. — Ага, — коротко бросил Джеймс, повернувшись на бок, — у них родня там и всё такое. Наступило короткое молчание. Только ветер шелестел за окном, тихо, будто подслушивал. И тут, совершенно будничным тоном, Римус произнес: — Ты не думаешь, что они уехали… чтобы остаться там навсегда, и остаться учиться там? — Что? — воскликнул Питер, приподнимаясь. Сириус приподнял голову с подушки. — Типо переход в Шармбатон? — уточнил он, почти не веря в это. Римус, не глядя ни на кого, продолжал спокойно: — Я просто думаю… после истории с другом Сабины. Тогда ведь и Аврора, и Сабина оказались в опасности. В шаге от опасного волшебника. Кто знает, что чувствуют их родители? Может, они решили, что Хогвартс больше не безопасен. Наступила тишина. Такого варианта не предполагал даже Сириус. Джеймс смотрел в темноту. На губах его застыли несказанные слова. В груди сжалось. Мысль о том, что они — навсегда уехали... Была невыносима. — Ладно вам, — вдруг раздался голос Сириуса, слишком бодрый, слишком насмешливый, — девочки-де-Фиенн не из тех, кто сбегает. Скорее уж сбежит тот, кто их разозлит. — Это ты, если одна из них прочитает твои мысли, — буркнул Питер, устраиваясь обратно под одеяло. — Эй! Мои мысли — это сокровищница! Если уж кто-то туда заглянет, то только с восхищением, — Сириус щёлкнул пальцами, хотя никто этого не видел. Римус усмехнулся, но заметно, что его улыбка быстро погасла. — Не думаю, что это шутка, — пробормотал он. — У них семья древняя, старинная. Если они решат, что Хогвартс небезопасен, они действительно могут их забрать. Снова тишина. — Да не, они не уехали навсегда, — наконец сказал Джеймс, тихо, но твёрдо. — Просто лето. Просто отдых. Всё нормально. Но даже сам себе он не поверил. Часы показывали почти два. В комнате уже давно царила тишина. Сириус мирно посапывал, Питер иногда вздрагивал во сне, Римус лежал на спине, не шевелясь. А Джеймс… Джеймс больше не мог лежать. Сердце стучало так громко, будто билось подушкой о стены. Он медленно встал, осторожно ступая по полу, и вышел из комнаты, приоткрыв дверь в сад. Ночное небо было ясным. Ветер тихо шептал среди деревьев, а сад Поттеров купался в серебре луны. Джеймс сел на скамью у фонтана и провёл ладонью по лицу. Перед глазами всплыла улыбка Аделаиды — дерзкая, хищная, уверенная. Вспомнился её голос, как будто бы она сказала бы сейчас: «Ну, что, Поттер, решил заныть? Не в твоём стиле». Он усмехнулся. — Ты же не уехала навсегда… — прошептал он. — Скажи мне, что не навсегда. Но ему ответил только ветер. И капли воды из фонтана. Джеймс сидел, сгорбившись, локти на коленях, взгляд устремлён в небо. В окне второго этажа дома у де Фиенн загорелся тусклый свет. Джеймс затаил дыхание, отпрянув. Он поднялся со скамьи — резко, порывисто. Дом де Фиенн был совсем рядом. Через несколько шагов по каменной дорожке. Он даже не осознал, как подошёл к калитке, почти не дыша. Его сердце билось глухо, как барабан. «Что ты делаешь?» — пронеслось в голове. «Просто… просто посмотрю… вдруг они вернулись… вдруг она там…» Он уже поднимался по ступенькам крыльца, рука почти тянулась к двери. На секунду ему показалось, что это Аделаида. Или Аврора. Или… кто-то из них. Но нет. В окне мелькнул силуэт в длинной ночной рубашке. Это была их старая горничная — мадам Люсьен. Она распахнула окно, вытащила наружу белоснежную простыню, хлопнула ею пару раз на вечернем воздухе, и тут же вновь закрыла окно, словно запечатав все надежды Джеймса с этим движением. Свет погас. И всё снова стихло. Джеймс остался стоять, тяжело дыша, с рукой, повисшей в воздухе, как будто ещё один шаг — и он постучал бы. Но он не сделал этого. Он опустил руку и развернулся. И медленно пошёл обратно в дом, чувствуя, как внутри всё ноет — от тоски, от злости на себя, и от этой тупой, необъяснимой надежды.