Амброзия для Жнеца

Не изменяя себе, живи;

Но будь осмотрителен в делах своих, мир полон обмана.

      Течение времени исказилось.       Страшная мысль, посетившая Уильяма в первый день пребывания в этом странном, живом мире, о том, что он замкнут в собственном подсознании или оказался в прошлом, на несколько сотен лет назад от точки его настоящего, сбивала с толку, зарождала первобытный дикий страх на физическом уровне. Мыслить рассудительно и рационально было невозможно, хотя бы потому, что голова должна оставаться холодной, а у Уилла кожа горела, — кровь плавила внутренние ткани. Во сне наяву он заторможено разогнул руки, опустил глиняный кувшин до верху наполненный холодной водой на скошенную траву около мастерской и не видя ничего вокруг (а ведь диоптрии в очках действительно что надо, гад в чёрном не соврал), на задеревеневших ногах поплёлся прочь. Мистер Вуд молча смотрел ему вслед, замерев с отшлифованным до яркого блеска лезвием в грязных ладонях. Алый свет бархатного вечера отражался кроваво-красной вуалью на вычищенном до блеска ноже. Уилла не было слишком долго. А теперь, когда он принёс воду, он выглядел так, словно встретил саму Смерть.       — Уильям? — робко спросил старик.       Он не мог вразумить что же этакого изменилось в Уильяме.       А что-то определённо, — маленькое, но важное, — претерпело метаморфозы. Бледность? Уилл от рождения с кожей аристократа. Заторможенность? Время от времени на него находило… Молчаливость? Счастье — что он вообще разговаривает, да так складно!       — Эх, молодёжь… — вздохнул старик, возвращаясь к остывающему горну. В тонких ошмётках светло-серого пепла он высмотрел силуэты детей, родителей, тёток и дядьёв, хороводы вокруг ясеней, поляны залитые лунным светом, громкие песни и раздражающие завывания дудочки, седеющие косы Присциллы. Жизнь — вот и весь ответ на множество сложных вопросов.       Высушенными долгими летами жизни ладонями он смахнул причудливые лоскуточки, вновь ставшие всего-навсего серой пылью.       — Так и не скажешь, что у нашего Уилла столько силёнок… — мистер Вуд попытался накренить кувшин, чтобы плеснуть воду на руки, но понял, что один не справится; странные дела творятся, странные… Или это всё — старость? Он отпустил глиняные бока рыжего сосуда и не без хруста в позвонках выпрямился.       Силуэт Уилла давно покинул поле зрения старика, а он прилежно, со всей нажитой любовью продолжал делиться её со страдающим близким, — молитвенно очерчивал крест в воздухе. Там, где недавно стоял Жнец.       Странные дела, странные… Пожилое сердце тревожно заворочалось в грудной клетке. ***       Отставив дрожащими руками кувшин, Уилл решил.       Солнце уходило в землю.       Он всё ещё убегал.       Сердце неистово давило на рёбра, мячиком отскакивало от диафрагмы; оно захлёбывалось и гнало кровь по кругу. Снова и снова, снова и снова. Сколько литров оно испило? Каждая новая порция, выдавленная сердечным клапаном, отбирала жалкие крупицы кислорода, — Уилл давно задыхался, а всё, что было ниже шеи — ныло и протыкалось миллиардами невидимых игл. Он не чувствовал ни рук, ни ног, тело принадлежало не ему, а ослабевающему разуму. Развивающейся лихорадке, болезни, вот уже несколько дней преследующей его, страху — непривычному чувству, сводящему с ума яркостью ощущений и новизной. По вискам стекали капли пота: любой, случайно упавший на кожу с дерева лист, мог воспламениться, настолько накалился измученный сосуд. И вместе со своей бесчувственностью Уилл чувствовал как быстро коченеют конечности, те самые, фалангами которых едва можно было пошевелить. Двойственность положения подстёгивала ужас.       Но бежал он не от себя самого. Нет?..       Уильям Т. Спирс мог остановиться в любой момент, уверенно поднять подбородок и сверить личное расписание с часами на запястье усопшего. Уильям мог замахнуться на вездесущего Сатклиффа, он мог бы на равных вступить в бой с любым, нарушившим своим присутсвием естественный ход вещей; Уильям Т. Спирс, важная фигура Департамента, Жнец — мог поставить любого провинившегося на место. Но Уилл, у которого за рубахой только человеческое сердце — нет. Поэтому он и бежал, выворачивая суставы и стопы, чтобы защитить самое слабое и вместе с тем самое сильное, что у него имелось теперь.       Мысли стаями потревоженных птиц кружили над ним, замирая, выжидая финиша безумного забега. Уилл ничего не понимал: ни леса вокруг, ни песчаной деревенской дорожки, давно сменившейся влажной травой под сбитыми лаптями, ни птиц, ни диких животных, затаившихся в густой тёмно-зелёной чаще, ни тени, рысцой следующей по пятам. Остановиться и обнаружить за спиной не собственную тень, а что-то хуже, и тоже знакомое, — сейчас расценивалось уилловой головой как добровольное принятие смерти. Остановиться и вдохнуть отрезвляющего воздуха — необходимо, этого хотелось, — ноги продолжали стираться в размякшие кровавые раны и нести его над оврагами и лесными полянами, сплошь и рядом усеянными серыми стволами голых деревьев. Лыко, оттопырившееся на мыске лаптя, норовило зацепиться за побеги разросшихся трав и потащить их словно простыню за собой, оголив лесные дюны чернозёма. Пышные кусты и свисающие пряди вянущих берёз хлыстали стёкла очков, а в затылок дышало чудовище. Попробуй, замедли бег, и оно обернёт твою шею чёрным бесформенным щупальцем. Тварь была вездесущей и всесильной, Уиллу теперь в его положении не то, что с демоном не сразиться, ему от столкновения с диким кабаном не выжить. Его сила — его Коса, но силы у него никогда не было, а второго здесь не найти. Кажется, он начал понимать как жалок он и ему подобные по своей сути.       Ветви вокруг захрустели и Уилл содрогнулся всем телом, не осознавая, что прутья хрустят под его смертной оболочкой, которая навалилась на колючий куст. Это конец, — подумал Уильям и закрыл глаза, уткнувшись лицом в последнее пристанище своей души.       Над головой, задевая крыльями облака, переговаривались птицы, очевидно дожидаясь, когда его душа отойдет в мир иной, обеспечив их столом явств на вечер.       — Кар-р! Кар-р-р! — Уилл слышал как птицы подбадривали его, уговаривали ослабить хватку сознания и отдать им тело.       Несправедливо.       Одну за другой он расслабил мышцы. Это притупило боль от впившихся плотоядных шипов, и он вдох за вдохом начал успокаивать потрёпанное сердце: дурманящий аромат, своей сладостью обманувший не одного путника, подумал Уилл, не избавлял от первопричин тревог. Наоборот, лукаво предлагал пустить всё самотёком.       Лес откликнулся на мысли заблудившегося Жнеца звонким всплеском воды. И вокруг снова стало тихо. Уилл слышал только собственное тяжёлое дыхание и размеренное потрескивание окружающей древесины, которую он за время бега не разглядел, но которой было полно повсюду, над и под ним. Он решил не двигаться ещё какое-то время. Время, за которое все проблемы, его в том числе, решатся сами собой.       В ожидании он скурпулёзно начал перебирать список задач, ожидающих его решения в Департаменте.       Подзатыльник Сатклиффу, непременно, — с этого каждое утро и начиналось, раньше. Ох, словно это и вправду было сотни лет назад. Вперёд? Ах, да, провести воспитательную беседу с новоприбывшими, Трентом и его компаньоном, снова пришпорить Сатклиффа, чтобы он не одолел его и не сбивал атмосферу всеобщей преданности работе на рабочем месте аморальными выходками. Ещё раз отправить его в бессознательный полёт, потому что, как правило, первых двух замечаний недостаточно; занести отчёты о проделанной работе Отделу Кадров, деликатно напомнить Энн, чтобы она не витала в облаках, а следила за тем, какие ошибки её собственная рука выводит в важных документах, получить список новых Душ и незамедлительно приступить к исполнению (по возможности расправиться с отчётами до того, как небезызвестные личности перепутают все карты), в очередной раз урвать почившего бедолагу из-под носа Жнеца Отступника, избавив от жизни безмозглого зомби, и моральным превосходством отпинать всяких дворецких и их детишек, возомнивших себя вершителями судеб...       Уилл застопорился. Резонный вопрос разрушил монотонность бесконечных размышлений: «а ты сам чем занимаешься?» Все внутренности сжались и перекрутились в тонкие жгуты — Уилл по-новой ощутил какого это: пластом покоиться на колючих ветвях; он вспомнил, что находится не в невесомости, а в материальном мире, и эта материя совершенно точно, ошибки быть не может, проткнула его в нескольких местах.       Зато пахнет как! Не смертный одр, а малиновая патока. Налетайте, медведи, рвите его плоть на куски, стаскивайте фрагменты хрупкого тела, раскидывайте его по волокнам, частями по зарослям, чтобы освободить путь к сладким ягодам, пестрящим среди вялых листьев, всё равно что капли драгоценной крови так необходимой человеку, так нужной умирающему. Уилл снова запутался, тревожные молоточки застучали по затылку и каждому позвонку-ребру, он начал задыхаться, а тело продолжало нагреваться до солнечных показателей. В глазах запестрили мушки, стон бессилия от неизвестного недуга и полного истощения сорвался с губ. С трудом удерживая крупицы здравого разума над видением: он — Тейлор, и он теряет кровь, а рядом трещит еловыми прутиками Ганс и дед его вопрошает:       — Что ты здесь делаешь? Что ты делаешь?! — он всё-таки не справлялся с наваждением. Уилл слышал низкий хрипящий голос над собой. Словно сам леший всеми звуками леса говорил с ним.       Невиданной силы лапища вцепились в холщёвую сорочку на спине и рывком подняли его тело в воздух. Больше Уилл ничего не помнит, не видит и не слышит, — потеря сознания изолировала его мгновенно. Как человек, он — Уилл, — не стоит ничего, даже человеческой жизни.