Каватина для ласточки

      В большой гостиной особняка семейства Остерман было темно и немного холодно: пройдя по паркету, цокнув тонкими каблучками поверх начищенного до блеска пола, молодая девушка закрыла распахнутое настежь окно. Оглянувшись, отчего накидка из песца, укрывающая её плечи, спала к локтям, она сказала:       — Проходите, господа. Думаю, тут нам будет проще поговорить.       Один за другим в гостиную ступили двое: мужчины в хорошо подшитых костюмах с чёрными бабочками, в блестящих лакированных туфлях. Остановившись, они огляделись, понимая, что к гостям эта комната готова не была. Принимать тут явно никого не собирались.       — Я сейчас разведу огонь. — Невысокая блондинка, то и дело поправляя накидку, шагнула к камину и присела на корточки. — Не хочу звать слуг. Можете располагаться. Это не займёт более минуты.       Мужчины прошли дальше, осматриваясь. Комната была большой, явно предназначалась для приёмов и домашних концертов. Вот рояль в углу, кажущийся сапфировым, когда на него падает свет луны, и полупрозрачные занавески. Толстый ковёр лежал прямо посередине, но не касался стен. У камина стояло несколько мягких кресел.       — И часто вы решаете «дела» без ведома своего отца, госпожа Остерман? — Мужчина, которого звали Зик Йегер, свободно ступил вглубь комнаты. У него были светлые, чуть волнистые волосы и тонкие круглые очки. Аккуратно уложенная борода придавала мужественности его лицу, а улыбка была нагловатой, но не лишённой учтивости. — Вы уверены, что он не спохватится вас на приёме?       — О нет. — Блондинка, чьё имя было Виктория, выпрямилась и потёрла друг о друга захолодевшие ладони. Постепенно дрова в камине начали приобретать рыжий цвет, отбрасывая блики на её серебристое шёлковое платье, на туфли с застёжками, на волоски мехового манто. — Не думаю, что в нынешнем состоянии его волнует хоть что-то. А вот ваши молодые разведчицы интересуют его больше меня, господин Смит.       — О, я уже предупредил Беатрис и Веру, что хозяин дома очень любит женское обхождение, — ответил другой мужчина, его звали Эрвин. Военная выправка, волосы светлые, гладкие и на косой пробор. Смотрел он вокруг с лёгкой настороженностью, будто везде ожидая подвоха или двойного дна, но умело скрывал это за вежливостью. — Я сразу заметил, что вам хотелось бы поговорить с нами наедине, госпожа Остерман. Полагаю, вам хочется обсудить предложение, которое отверг ваш отец?       — Именно. — Виктория свободно рухнула в кресло, закинув ногу на ногу. Подол платья сразу соскочил с её белой кожи, открывая вид на тонкие изящные щиколотки и стопу. — Вы ведь только выходите на мировой рынок, я правильно понимаю? Госпожа Адзумабито рассказывала, что у вас далеко идущие планы на торговлю: чудесные светящиеся камни, плотный природный газ, а особенно меня интересуют гигантские деревья…       — Весьма дальновидно с вашей стороны.       — Мой отец постарел, да ещё и пьяница. Я не считаю, что он способен судить о тех перспективах, которые нашей семье может предложить Парадиз.       — Но это не помешало ему пригласить нас на этот приём, — изгибая губы в усмешке, ответил Зик и сел в кресло напротив, сразу же снимая с носа очки. Устало потерев переносицу, он отложил их на соседний столик. — Хотя полагаю, что это было проявлением вежливости.       — И престижа. Жители Парадиза в некотором смысле экзотические зверушки с тех пор, как заключили мир с материком. А вы, господин Йегер, выступаете их посредником. Сами понимаете, такого шанса мой отец упустить не мог. Да и сегодня гостей полон зал во многом из-за вас.       — Так что же вы хотите обсудить, госпожа Остерман? — переходя к делу, спросил Эрвин. Минуя большой рояль, он коснулся пальцами края и задумчиво провёл по нему, словно вспоминая что-то или о ком-то. Но тут же завёл обе руки за спину и подошёл к окну. — Ваш отец дал понять, что в предложениях Элдии бизнес вашей семьи не нуждается.       — Он просто трус, — она хмыкнула. — И уже не может мыслить о том, что будет полезно нам в будущем.       — А вы можете? — с лёгкой иронией спросил Зик. Камин уже совсем разгорелся, комната была объята рубиново-рыжим светом, и от этого его серые глаза казались совсем чёрными. — Вы единственная наследница состояния. Меня радует, что у вас такая деловая хватка несмотря на ваш юный возраст.       — То, что мне двадцать с небольшим лет, ещё не значит, что я ничего не смыслю в бизнесе. — Её улыбка стала прохладной и острой, словно клинок. Тут же приняв серьёзный вид, Виктория добавила: — Я с детства желала эту роль, горела ей. А когда умер мой брат Эдвард, стало очевидно, что дело семьи всё-таки унаследую я. Не буду скрывать, что рада этому… так что вы сейчас говорите с той, кто будет сотрудничать с вами и в будущем, господа. Но для начала я хотела обговорить некоторые сложности этого вопроса. За спиной своего отца. Надеюсь, мы поймём друг друга.       Какое-то время они обсуждали дела. Возможность поставки груза на материк, нюансы перевозки, расходы человеческого ресурса и топлива, возможность прислать на Парадиз заказные корабли. Виктория держала дистанцию с гостями, как и следовало наследнице огромного состояния. Да и выглядела соответствующе: округлое гладкое личико, отдающее какой-то возвышенной, северной красотой. Бледные щёки, холодные голубые глаза. И пухлые, как у ребёнка, губы, капризно вздёрнутые под аккуратный нос.       «Кукла, — вдруг подумал Зик, — дорогая кукла в витрине магазина».       Она знала, что с её стороны это был довольно дерзкий шаг — остаться в этой комнате в окружении малознакомых мужчин. Если кто-то увидит их, то подумает неладное и будет иметь на это все основания: в высшем обществе ещё сохранялись правила приличий. Тем более, если ты не замужем. Тем более, если являешься самой богатой девушкой в стране. Впрочем, Викторию это мало волновало: какое-то время она обсуждала с гостями планы на сотрудничество, показывая, что осведомлена обо всём, что творилось в бизнесе её отца. Демонстрировала острый ум и способность к быстрому счёту. Оценке перспектив не идеальной, но весьма сметливой. Её мышление было сугубо математическим, даже мужским, но скоре она расслабилась и начала жаловаться на финансовые издержки компании и на ужасное управление с того момента, как умер её брат, — по её словам, отец скатился в пьянство с тех самых пор.       Какое-то время Эрвин поддерживал диалог, кивал и задавал вопросы, но потом вовсе перестал говорить, уйдя в глубокую и тяжёлую задумчивость, такую свойственную ему с давних пор. Зик нахмурился. Заметив на камине поднос с тремя стаканами и графином, чьё содержимое напоминало по цвету бренди, он указал туда.       — Могу я?..       — О, конечно, я совсем забыла, — Виктория поднялась и подошла к камину, давая знак рукой, чтобы он не вставал. — Не беспокойтесь, господин Йегер. Это ведь я вытащила вас со званого ужина, верно? А в такие вечера надо веселиться, танцевать и пить.       — Значит, вы любите танцевать, госпожа Остерман? — Зик окинул её долгим взглядом: надо же, какая сейчас стала свободная мода на материке. Её тонкое шёлковое платье напоминало скорее элегантный пеньюар, чем душный закрытый наряд, в которых ходили леди на Парадизе.       — Иногда, — украдкой изогнув губы, сказала она. Разлив бренди по стаканам, поставила один перед ним, а потом неторопливо ступила в сторону Эрвина. — И веселиться люблю. Однако есть ситуации, в которых веселье лучше оставить на потом. А вы, судя по всему, сейчас находитесь именно в такой, господин Смит?       Эрвин моргнул, когда на подоконник, перед которым он стоял, поставили бокал с бренди.       — Вы правы… — он с заминкой взял его, — хотя в последнее время я не особо расположен к веселью.       — Ох, какая жалость! — улыбнувшись так, как улыбаются девушки, осознающие свою красоту, Виктория прислонилась к алькову. — А я так надеялась, что не слишком обременю вас этой просьбой поговорить наедине… но, как итог, вытащила с вечеринки, да ещё и заставляю сидеть со мной, обсуждать важные дела. Ужасная из меня хозяйка, верно?       Она рассмеялась, и Эрвин, не удержавшись, улыбнулся в ответ. Всё-таки женское очарование никогда не оставляло его равнодушным.       — Вы не виноваты, госпожа Остерман. — подумав, что, возможно, и правда слишком серьёзен, он сделал небольшой глоток. Обжигающая терпкость скользнула в горло. — Отказ вашего отца тоже не виноват в моём настроении. Это… проблемы другого толка.       — Видите ли, господин Смит очень удручён тем, что ему осталось жить всего каких-то десять лет, — вдруг сказал Зик, покачивая свой стакан перед лицом. Стекло ярко блеснуло в свете пламени. — Ему кажется, что это очень-очень мало.       — Ох… — Виктория прикусила губу, но Эрвин промолчал. — Я слышала, что вам передали одного из титанов во время какой-то битвы на Парадизе… только не помню, в какой…       — В Шиганшине, — пояснил Зик. Звучало как что-то значимое, но, честно говоря, она почти не разбиралась в том, что творилось на острове до заключения мира с материком. Кого волновали их человеческие сражения, когда там гуляли самые настоящие титаны? — Небольшой город за одной из стен. Там мы столкнулись в битве…       — И ты продырявил мне бок, — Эрвин испустил смешок, и Виктория изумилась, что его забавляют такие ужасные вещи. — А потом я проснулся временно бессмертным и почти всесильным.       — Это было… страшно? — спросила она без сочувствия, но с интересом. Ей никогда не встречался человек, который уже умирал. — И больно… наверное?       Он слабо улыбнулся, покачивая бренди в стакане.       — Больнее было бы вернуться с небес и понять, что всё оказалось зря. — Эрвин подошёл к камину и сел в одно из кресел. Закидывая ногу на ногу, устало добавил: — К счастью, мне повезло.       — А вот я едва не попался: твой капитан почти вырвал мне половину лица, — фыркнул Зик, отсалютовав ему бокалом. — Я был в шаге от отсечения головы.       — Мой капитан ещё долго жалел о том, что не сделал этого сразу же.       — Тогда стоит благодарить богиню, что даже после всех этих сражений она позволяет нашим лицам оставаться такими же, как и прежде.       По помещению раздался бархатистый мужской смех, отчего у Виктории приятно ёкнуло в животе. Она знала, как расслабить собеседников, знала, как вывести разговор в нужное русло, что сказать и как ответить. И так же хорошо понимала, как сильно её внешность может в этом помочь: почти все мужчины, с которыми ей приходилось вести дела, становились банальны и просты, когда дело касалось красивой девушки. Вот и теперь она вовсю пользовалась своим очарованием, следуя воспитанной годами привычке.       — Я рада, что вы повеселели, господа, — сказала Виктория, отталкиваясь от алькова, проходя к своему креслу. Теперь она сидела рядом с Эрвином, а Зик находился напротив них двоих. — Так на чём мы с вами остановились? Раз уж вы участвуете в нашей беседе, господин Смит?..       И пока внизу вовсю бушевал вечер, играла музыка и гремел смех отдыхающих, эти трое говорили о делах. Иногда соскальзывали в сторону, касаясь более личных и общих тем. Так Виктория узнала о том, как Эрвин стал командором разведкорпуса, как проходила революция на острове, как он впервые увидел Атакующего титана, о котором теперь знал почти весь мир. Зик постоянно приправлял беседу шутками, рассказывал историю со своей стороны, не чураясь подробностей, и ей оставалось лишь поражаться, как ему удавалось говорить о чём-то ужасном с такой откровенной беспечностью.       Отношения этих двоих, на её взгляд, были странными: деловыми, но и дружескими, будто состоящими из вынужденного, подневольного доверия. Наверняка, путешествуя по материку, приходя на бесконечные ужины и мероприятия, вертясь в среде абсолютно незнакомых им людей, они неосознанно стали ближе. Смирились с этим компаньонством, даже если и не желали его, и оттого их союз был таким занимательным и колким.       Виктория сразу пришла к выводу, что ей нравится сидеть в этой компании. Мужчин воспитанных, но не неженок. Пробовавших битву на вкус, видевших смерть или уже умиравших, но не делающих из этого трагедию, — всё это стало интригующим для неё, удивительным. И как они не были похожи на тех, кто окружал её в высшем обществе! На слабовольных трусов, как её отец, никогда не державших в руке ружья, или истеричных и избалованных подонков, как её брат. А в венах этих двоих текло нечто неконтролируемое… опасное и буйное, словно душа чудовища. И от этого понимания у неё что-то предвкушающе поджималось внутри.       — Что ж, теперь мне ясно, что вы человек практически из прошлого века, господин Смит, — спустя какое-то время сказала Виктория, стягивая с себя песцовую накидку. И хотя надевала её, расценив своё платье как излишне открытое для осени, рядом с камином согрелась достаточно. — А я ещё сразу подумала о том, что ваши манеры кажутся такими… безупречными. Не то, что ожидаешь от жителей далёкого закрытого острова. Признаюсь, я поначалу решила, что вы заучили наизусть все правила этикета, пока ехали к нам... А на деле они просто актуальны там, где вы живёте.       — О, это правда. — Эрвин слегка захмелел и теперь говорил свободней, даже иногда смеялся, красиво и низко. Виктория не без удовольствия поняла, что несмотря на внешнюю строгость и закрытость, он был очень привлекательным мужчиной. С благородными чертами, высокими скулами, а эти голубые глаза… Она не думала, что в мире встречается такой яркий цвет, кроме как у неё самой. — Я много времени провёл в высшем обществе, пока пытался поспособствовать финансированию своих проектов и замыслов, разных экспериментов. Много семей обошёл в поисках денег. Многим пришлось уступить. Многое сделать.       — Правда? — Виктория прищурилась, упираясь в подлокотник кресла, и решила немного его смутить, забавы ради: — А случайно вас не просили… побыть любовником для какой-нибудь высокородной дамы?       — Виктория! — со смешливой укоризной воскликнул Зик, и она надула губы. — Я, конечно, знал, что у женщин, когда они пьяны, развязываются языки…       — Ну мне и правда интересно! Утолите моё любопытство, Эрвин. Мы сейчас так далеко от вашей родины, я никого там не знаю, да и никому не разболтаю никогда. Признайтесь, было?       — Вы и правда слишком любопытны, госпожа Остерман, — беззлобно ответил Эрвин, и Виктория заметила, что хоть он и продолжал обращаться к ней уважительно, не запретил ей называть себя по имени. — Скажем так… была одна дама. Она не бросалась на меня с порога, как вам могло показаться. Её сын и муж погибли во время прорыва стены Марии, поэтому она начала вносить щедрые пожертвования на благо разведкорпуса, думаю, оценив наш труд только с тех пор. Я был благодарен ей за это. И иногда навещал.       — А потом трахнул её? — неожиданно спросил Зик, и Виктория метнула на него поражённый взгляд. — А что? Мы разве не к этому вели?       — Какой же у вас грязный язык, господин Йегер! — возмутилась она, но вдруг заметила, что Эрвин посмеивается. — Вам смешно? Я не понимаю, как вы с ним общаетесь!       — Что ж, в конечном счёте, это ведь правда, — ответил он, и его глаза хмельно повеселели. — У нас и правда случилась… связь. Эта женщина была очень одинокой, очень грустной…       — И очень красивой, что, конечно же, сыграло главную роль, — Зик прищурился, явно провоцируя его. — Мужчины ведь просты и незамысловаты, госпожа Остерман, и если бы эта милейшая женщина оказалась старухой почтенного возраста, вряд ли бы наш командор положил на неё глаз. Куда приятнее, когда вдова грустна и сексуальна, я прав?..       — Вы невыносимы, — заключила Виктория, морща нос. — Буду надеяться, что на вас влияет алкоголь. А если вы такой вечно, я даже не буду с вами разговаривать.       — Что ж, жаль! Предпочту обдумать своё плохое поведение в уборной, — поставив стакан на стол, он встал с места. — Где тут…       — Там, — она указала ему в другой конец комнаты, где скрывалась небольшая дверка, и когда Зик ушёл, посмотрела на Эрвина с сочувствием. — Не обращайте на него внимания. Я уже успела заметить, какой он беспардонный и наглый грубиян.       — Ну, это не совсем так, — Эрвин как-то странно улыбнулся, и теперь, оставшись совсем наедине, в свете пламени, что отбрасывало на его волосы рыжие блики, ей показалось, что он чудовищно красив. Верхняя пуговица его рубашки была расстёгнута, обнажая сильную шею, концы бабочки свободно свисали по краям, а эти печальные голубые глаза… — Господин Йегер просто делает всё, чтобы наша с вами посиделка не превратилась в заунывную гробовую песню. А я ведь легко могу войти в такое состояние, если меня не остановить.       — Это из-за того, что вы говорили мне там, у окна? — с трудом отвлекаясь от разглядывания его лица, спросила Виктория. — Про то, что вы стали… титаном?       — Да, — нехотя ответил Эрвин. Она уловила запах его одеколона, тяжёлый и травянистый, который становился сильнее, если наклониться ближе. — Но это не отразится на нашем сотрудничестве. Можете не беспокоиться. Не думаю, что мне стоит…       — Нет, пожалуйста… — она вдруг тронула его ладонь, сама не ожидая этого. — Почему бы вам не поделиться со мной? Ведь мы часто будем встречаться, если всё хорошо сложится. Так почему бы нам не узнать друг друга… получше?       Эрвин посмотрел на неё со странным выражением: напряжённым, словно ища что-то, какую-то уловку или подвох. Но Виктория лишь улыбалась, и он усмехнулся, капитулируя перед её очарованием.       — Думаю, это привычка солдата: держать всё в себе. На самом деле… я просто привык к смерти. К тому, что никогда не знал, как и когда это может со мной произойти. Люди часто умирали, но я всегда оставался в живых, и в конце концов это стало похоже на какую-то азартную игру. Одна знакомая даже сказала мне, что я стал зависим от этой вероятности: от шанса как на победу, так и на поражение.       — Стали зависимы от риска?       — Да. И поэтому осознание, что теперь всё предрешено… угнетает меня, — Эрвин нахмурился, зачёсывая волосы от лица, и одна прядь упала ему на лоб, каким-то невероятным образом сделав его ещё красивее. — А господин Йегер часто выдаёт что-то, что вновь ставит меня на грань, встряхивает, выводит из равновесия. И потому я благодарен ему. Иначе, если бы не это, я давно бы увяз в своей меланхолии.       Он случайно глянул на соприкосновение их рук… и тут его лицо изменилось. Стало внимательным и острым, словно он только сейчас осознал, какая у Виктории нежная кожа, какие тонкие пальцы — мягкие и прохладные. Как легко они скрылись бы в его большой ладони. Виктория заметила эту перемену и вдруг подумала: а что если этот почти незнакомый ей человек перевернёт ладонь? Если коснётся её иначе? Проведёт фалангами по её запястью, тонко просвечивающему вены, если их взгляды пересекутся, такие близкие и пристальные в полутьме комнаты?       — Да… — выдохнул Эрвин, не отрывая глаз от их рук, и у Виктории жарко полыхнуло под платьем. — Всё… предрешено.       — Но у вас ведь ещё десять лет, — прошептала она. Происходящее заставляло волоски на её коже дрогнуть, а дыхание — замереть в предвкушении. — Это же очень много. Целая жизнь…       — Вижу, вы нашли общий язык? — тут же раздался голос, и Виктория отпрянула. Эрвин сел ровнее, хмурясь, пока Зик приближался к ним из другого конца комнаты: раздражающе-непринужденный, как и с самого начала вечера. Он легко рухнул в кресло, сделал глоток бренди. — А я-то думал, что, когда вернусь, вы тут сопьётесь до смерти, а вы, значит, милуетесь. Я пропустил всё самое интересное?       — Я лишь поддерживала господина Смита в его нелёгкой участи, — с заминкой сказала Виктория, надеясь, что покраснела не слишком сильно. — В отличие от вас, который постоянно осыпает его подколками. Хотя я слышала, что вам осталось жить всего два года. Разве вы совсем не печалитесь о себе?       — Я? — Зик удивлённо вскинул брови. — Я изначально знал о своей судьбе. Да и не делал ничего, о чём бы сейчас жалел. О чём же мне печалиться?       — Прям уж ни о чём? Я не верю, что каждое из ваших желаний было исполнено.       — Я не сказал, что каждое. Есть то, что я могу реализовать уже сейчас, но некоторым, увы, суждено воплотиться только после моей смерти. Я даже вижу в этом некоторое… идейное бессмертие. Человек мёртв, а его стремления ещё живы. Разве это не прекрасно?       — И много у вас осталось таких стремлений?       — Хм… — Зик задумчиво посмотрел в потолок. — Достаточно, хоть и постоянно появляются новые, но с ними мне тоже удаётся справляться. Например, сейчас… я бы очень хотел вас, — он легко указал на неё стаканом, — уложить в постель. Как вам такое желание?       Виктория даже расхохоталась от такой наглости. Эрвин прикрыл глаза.       — Зик… ты пьян.       — Почему это? — делая глоток, тот пожал плечами. — Я лишь говорю правду, и нашей маленькой светловолосой богачке это известно. Она знает, что хороша собой, знает, как я на неё смотрю. Так что же это за тайна, в курсе которой все?       — У вас и правда язык без костей, господин Йегер, — тут же меняясь в лице, сказала она. — Что вы о себе возомнили? И с чего взяли, что ваши взгляды меня вообще волнуют?       — Волнуют, да ещё как. А взгляды господина Смита — особенно. Вы сейчас чуть ли не целовались, когда я вошёл, разве нет?       — Прекращай атаковать девушку, — на выдохе сказал Эрвин, поднимаясь с места. Убрав с шеи бабочку, он стянул и перекинул пиджак через спинку кресла, и его рубашка ярко забелела в полутьме комнаты. — Не злитесь на него, госпожа Остерман. Ему просто очень нравится подмечать пороки в других. Что забавно, учитывая, что он сам полон ими до краёв.       — Каюсь, — сказал Зик, отсалютовав ему бокалом, — противоречия — моё любимое развлечение.       Эрвин подошёл к роялю, оглаживая его край ладонью, как и тогда, едва вошёл в эту комнату.       — Вы играете? — спросила Виктория, и когда он кивнул, добавила с печальной улыбкой: — Давно никто не садился за этот инструмент... Моя мать часто устраивала домашние концерты, когда ещё была жива, даже учила меня немного. Хотя сейчас я не смогу вспомнить ни одной сонаты, кроме самых простых мелодий.       — Мне говорили, что господин Смит довольно виртуозен в игре, — пересаживаясь к ней на место Эрвина, сказал Зик. — Если я не ошибаюсь, его мать тоже играла, даже была учителем музыки. Эрвин вообще происходит из хорошей образованной семьи, хоть и небогатой. А я ни разу не слышал, как он играет. Неужели вы так его вдохновили?       Эрвин сосредоточенно подворачивал рукава, присаживался на скамью, поднимал крышку рояля, задумчиво проводил пальцами по клавишам... Так, словно в этой комнате вообще кроме него никого не было.       — Прекращайте свои намёки, господин Йегер, — раздражённо и тихо сказала Виктория, хлопнув того по руке. — Вам ещё не надоело? У меня такое чувство, что вы решили подработать свахой.       — А вдруг решил? — В его глазах отразилось лукавство. — Вы ведь видите, как одинок этот мужчина, как печален, несмотря на его строгий вид. Разве у вас не возникает чисто женское желание… утешить его?       Она хотела было ответить, когда раздался гул низких и тяжёлых нот. Эрвин медленно набирал темп, и мелодия, мрачно рухнув куда-то, тут же сменилась неожиданной лёгкостью. Его пальцы быстро заскакали по клавишам, разыгрывая что-то незнакомое, наверняка элдийское.       — Этот человек такой удручённый последний год, что меня уже тошнит, — с тяжёлым вздохом продолжал Зик. — Говорят, раньше командор разведкорпуса был совсем другим, и иногда я даже чувствую себя ответственным за то, как он поменялся. Хотя, как уже сказал, не жалею ни об одном из принятых собой решений.       Виктория почти не слышала его, наблюдая за Эрвином, сосредоточенным и хмурым в полутьме зала. Вступление было изящным, звонким. Мелодия бежала по нотам, словно самая быстрая в мире лошадь, перескакивая с места на место, вставая на дыбы или спадая до низких нот.       — А самое забавное, что с этим человеком нас в итоге свела судьба, — говорил и говорил Зик. — Представьте, что тот, кто обрёк вас на неизбежную смерть, стал спасителем вашего государства!.. Хотя его это совсем не волнует, нет-нет. Эрвина волнует лишь то, что теперь он не чувствует себя живым. Он потерял самого себя, когда умер там, в Шиганшине, ведь теперь его жизни после смерти предписан чёткий срок…       — Я в курсе. Эрвин уже говорил мне об этом.       — Даже так? — Зик удивлённо вскинул брови. — Так чего же вы ждёте? Неужели вам не хочется узнать, сможет ли ваша красота вытащить кого-то со дна отчаяния?..       — Только не нужно делать из меня спасительницу, господин Йегер, — прошипела она, повернувшись к нему, но замолчала, осознав, как близко они сидят. Тесно, почти впритык. Впрочем, Зика это будто не волновало: он рассматривал её с мирным и незатейливым любопытством. — Я… не умею спасать души. И не хочу.       — А жаль. Вам очень подошла бы эта роль, госпожа Остерман. Ведь я однажды уйду, и кто тогда развеет его тоску?..       Музыка тем временем подходила к концу, — это было понятно по напряжению нот, — и потому Виктория вновь посмотрела на Эрвина, который настойчиво набирал темп. На его лоб упала ещё одна прядь, делая его лицо взволнованным и мрачным. Финал нарастал, расплывался в воздухе, словно гул. И вот… удар! Зенит и падение, мир вдребезги. А после тонкая-тонкая фермата, растворяющаяся в полутьме, как полустон…       И тишина.       — Потрясающе! — Заставив её вздрогнуть, Зик приподнял ладони и захлопал в них. — Это достойно всех аплодисментов мира. Ты давно так проникновенно не играл, Эрвин. Ещё не хочешь?       — Не буду мучить чужой инструмент, — тот неловко хмыкнул, разминая пальцы. — Да и просто не уверен, смогу ли что-то ещё сыграть так же хорошо. Это часть любимой увертюры моего отца из оперы, которую до сих пор ставят в Митрасе. Помнишь, нас приглашали туда, Зик? «Собирательница винограда». У вас на материке нет такой?       — Нет. А о чём эта опера? — с интересом спросила Виктория, подавшись ближе. Она очень любила театры и выступления, часто посещала новинки сцены, иногда даже выступая в качестве спонсора для молодых актёров и исполнителей, подающих надежды.       — О, это незамысловатая история, — ответил Зик, опирая руку о сидушку её кресла. Виктория с неудовольствием поняла, что он был одним из тех мужчин, на которых невозможно злиться. — О том, как юная девушка встретила в виноградниках юношу, влюбилась в него, а потом бегала к нему каждый день, предаваясь эротическим утехам среди виноградных лоз. Только когда об этом узнал владелец винодельни, то очень разозлился, ведь тоже желал эту красавицу. Он приказал своим сыновьям выследить её кавалера и убить, но сколько бы те его ни искали, не могли найти. В последний миг любовник растворялся в воздухе, словно по волшебству, а на его месте оставались лишь перья птиц, которые в то время года повадились клевать виноград. В итоге обезумев от ревности, хозяин решил сжечь весь свой сад…       — И что, тот юноша погиб? — охнула Виктория.       — Едва огонь начал разрастаться, в пламя прямо с небес ринулась одна-единственная птица, — прошептал Зик, и Виктория замерла, почувствовав касание его пальцев на пояснице. По коже пробежали мурашки. — А после в сожжённых полях нашли только тело девушки, которая сжимала в ладонях птичий труп.       — Вы хотите сказать… что тот юноша был… птицей? — сглотнула она, почему-то не в силах пошевелиться. — Как глупо.       — Глупо, но романтично. Девушка пришла на виноградники, желая предупредить возлюбленного об опасности, а он кинулся к ней с небес, уже зная, что вокруг полыхает огонь. Это лишь сказка, легенда о том, как двое возлюбленных пошли против судьбы. И, самое главное, смерти.       — И правда… против смерти, — пробормотала она, всё ещё чувствуя, как он скользит подогнутыми фалангами вдоль её позвоночника. Что происходит? И почему ей не хочется отстраняться? — Очень… красивая увертюра, господин Смит. А вы знаете ещё что-нибудь из этой оперы?       — Знаю, — он улыбнулся, поглядывая на клавиши. — Не обещаю мастерства, как и в прошлый раз, но постараюсь исполнить сносно, раз вы просите.       Эрвин занёс руки, и зазвучало что-то неторопливое и лёгкое.       — Ну что, вы подумали? — тихонько спросил Зик, и она резко повернулась к нему, не сдержав гнева. Он же смотрел на неё как дремлющий кот: обманчиво-послушный, но готовый в любой момент вонзить когти в поясницу.       — То есть вы предлагаете мне лечь под вашего друга, господин Йегер, я правильно поняла? — Виктория схватила его за запястье, которое остановилось на уровне её плеча.       — Ложиться? — Зик вскинул брови, а потом улыбнулся и снова коснулся её обнажённой кожи. Это было приятнее, чем ей хотелось бы думать. — Вы слишком много размышляете о пошлостях, госпожа Остерман. Разве я предлагал вам постель?       — Вы сами говорили...       — Я говорил о себе, но не о нём. Может я надеялся, что вы составите ему компанию в игре? Или подбодрите ласковым словом и разговором? Красивой улыбкой?       — Это всё равно не даёт вам право думать, что я должна вам… хоть что-то, — Виктория хмурилась, пытаясь спрятать смятение. — И нет гарантий, что я хоть что-то от этого получу.       — Я вам их даю. — Его пальцы переместились на её шею, там, где у затылка собирались лёгкие завитки, но теперь она почему-то не останавливала его. Зик мягко, почти заботливо коснулся губами её плеча. Это было приятно. Куда приятней, чем ей хотелось бы. — И не буду обременять вас тем, за что не могу понести ответственности. Я всё-таки джентльмен.       — Джентльмены не делают что-то… такое, — сказала Виктория, чувствуя, как от алкоголя ведёт голову, ощущая теплоту его дыхания на своей коже, лёгкую шершавость бороды. — И не заставляют девушек… краснеть.       — «Не заставлять краснеть» — обязанность девственника, а не джентльмена. А такие, как я, стараются делать это как можно чаще.       Музыка неожиданно прервалась. Эрвин раздражённо смотрел на рояль, убирая руки с клавиш, и Виктория и Зик повернулись к нему.       — Нет, я всё-таки плохо знаю эту часть, — недовольно пробормотал он. — Думаю, можно дальше не продолжать.       — Кажется, тут нужна коллективная работа? — с неожиданным энтузиазмом спросил Зик, ставя свой стакан на столик. Виктория не успела отреагировать, когда он склонился и легко подхватил её на руки, заставив взвизгнуть, забрыкаться. Но когда шёлковое платье скользнуло до колен, Виктория замерла, не желая демонстрировать всем своё нижнее бельё. Зик отнёс её к роялю, усадив на скамью между собой и Эрвином, спокойно сел рядом и занёс ладони. — Ну что, сыграем в шесть рук? Насколько я помню, госпожа Остерман играть умеет, а я буду на подхвате.       — Зик… — Эрвин смешливо покачал головой, уже довольно захмелевший, чтобы критиковать его. — Ты, как и всегда, непредсказуем. Но если бы знал, как трудно играть даже в четыре руки, то ничего бы нам не предлагал.       — Ох, я верю в ваши способности. Разве нам будет сложно сообразить на троих?       Зик подмигнул, и Виктория метнула на него недовольный взгляд. И хотя не понимала, зачем должна была ввязываться в эту авантюру, решила не терять самообладания. В конце концов, это лишь забава, верно?       — И что же мы сыграем? — гордо спросила она, выпрямившись. — Предлагайте. Нужно что-то простое и то, что хорошо знают все.       — Давайте… «Ласточку». На Парадизе вроде знакомы с ней, Эрвин?       — Да, это старинная детская песенка, но я не знаю, как…       — Я поведу, — Виктория коснулась подушечками пальцев клавиш. — Возьму на себя основу. Вы, Эрвин, добавляйте высокие акценты. А вот вы, Зик… — хмыкнула она, не скрывая иронии, — можете иногда всё портить, вставляя парочку низких нот.       — Договорились, — тот улыбнулся, деловито примеряясь к роялю. — Начинайте. Я подхвачу.       Виктория ненадолго прикрыла веки, с удивлением осознав, что волнуется. Она не играла на этом инструменте с тех пор, как умерла её мать. Так и не сумела заставить себя сесть за него, вспомнить хоть одну из выученных ими мелодий... Слишком было это больно, слишком тяжело. Но сейчас пасовать не собиралась, поэтому начала аккуратно набирать темп. Музыка была незамысловатой, знакомой почти каждому ребёнку. Эрвин какое-то время наблюдал за ней, а потом опустил руки и начал наигрывать вслед. Высоко и тонко, почти эхом повторяя мелодию.       — Ну вот, а вы говорили, не получится. Главное — импровизация, — сказал Зик и вдруг опустил одну из низких клавиш, разбивая стройный ряд нот. — Видите? Если прибавить что-то неожиданное, может получиться очень хорошо.        Опустил ещё одну — и вновь слишком низко.       — Не всё простое надо менять, господин Йегер. — Набирая темп, Виктория задержала дыхание, боясь ошибиться, и продолжила уже легче: — Иногда достаточно того, что мы имеем. Без… экспериментов.       — А мне кажется, звучит отлично, — он сел ещё ближе, впритык тесня её к Эрвину, заставляя их столкнуться бёдрами. — Так что будем просто плыть по течению.       Так они и продолжали: местами перебивая друг друга, но постепенно вливаясь в странную какофоническую волну, которая только чудом звучала сносно. Виктория старалась играть правильно, Эрвин тактично повторял, а вот Зик давал себе волю, то и дело разбивая их нежную мелодию гулом нот низких и мрачных, словно стон органа. И от каждого такого акцента у Виктории что-то сжималось внутри, подпрыгивало, словно мячик, но она упрямо давила на клавиши, возвращая привычный темп... и тогда Зик Йегер вновь мешал ей. Да так самодовольно усмехаясь, что хотелось влепить ему пощёчину.       Они играли, обгоняя друг друга, набирая ритм или вновь замедляя его, то и дело встречаясь руками, ладонями, пальцами. И в какой-то момент, уже не в силах сохранять серьёзность, Виктория усмехнулась. От абсурдности происходящего, от собственной напыщенной глупости. Старая песенка уже совсем не узнавалась в этой странной, незнакомой ей мелодии, и тогда она почувствовала облегчение: осознавая, как давно ничего хорошего не звучало в этом зале, и как же радостно, что хоть что-то здесь раздаётся вновь. Виктория уже забыла, какой в этом был смысл и зачем… Воздух был полон чего-то нового, а её сердце колотилось от соседства с теми, кто сидел с ней на одной скамье. От неожиданного единства, от тесноты их плеч…       По телу полоснул жар осознания, стоило их пальцам вновь соприкоснуться. Виктория судорожно вздохнула, но не остановилась. А музыка замедлялась, словно приглушаемый в лампе свет: становилась сокровенней, интимней, нежней... И вновь взмыла, звеня под потолком, накаляя воздух, будто знойное марево. Застыла на пике, обездвиженная… и осыпалась к их ногам. Растворяясь во тьме, утопая в ней. А потом замолкла, оставив в комнате лишь эхо последней ноты.       Тишина. Виктория осторожно сняла с клавиш холодные ладони, чувствуя, как дрожит тело, как крепко стиснуты бёдра, как между ними всё волнительно и влажно.       — Это… конец, — осторожно сказала она, выдыхая. — Вы теперь довольны, господа?..       — О, это было прекрасно, — с улыбкой ответил Зик. — Вы большая молодец, Виктория.       Виктория замерла, когда он коснулся её шеи пальцами. Медленно провёл выше, стирая бегущую по коже влагу, наклонился… прижался губами к яремной вене. Там, где мягко солонел пот. Она словно рухнула куда-то, когда его рот приоткрылся, с жадностью пробуя её…       Безотчётно, словно в бреду, Виктория вцепилась в край своего платья и прошептала:       — Эрвин…       Хотя и сама не знала, для чего. Попросить помощи, извиниться?.. Ей было жарко.       И вдруг она поняла, что Эрвин молчит. Угрюмо, мрачно.       — Так вот за этим устроил всё это, Зик? — спросил он. Его лицо было полно смешливого, едкого понимания. — Все эти разговоры, шутки, игра на рояле…       — Возможно, — Зик мягко хмыкнул в её шею, поглаживая её по спине. — А ты против, значит?       — Против, — Эрвин резко встал с места. — Я ухожу.       Виктория испуганно сжалась, когда тот направился к выходу, но вдруг услышала хохот:       — О, только не надо опять делать из себя святошу! — Зик обернулся к нему. — Для кого ты всё это устраиваешь? Ты ведь знаешь, что эта девушка желает тебя, сам хочешь того же!       — Закрой пасть, Йегер! — прошипел Эрвин, и его глаза были полны гнева. — О чём ты думал, когда замышлял всё это?! Неужели не понимал, чем это может обернуться для нашего сотрудничества, для будущего, которое ты так усердно строишь?! — он метнул на неё взгляд, в котором смешались замешательство, неловкость и чувство вины. — Простите нас, госпожа Остерман… Мы сейчас же уйдём.       — Нет! — вдруг выпалила Виктория, но мысль о том, что эти двое могут оставить её в огромной музыкальной комнате совершенно одну, с призраками прошлого… наполняла её ужасом. — Пожалуйста, Эрвин! Я не хочу выгонять вас... Всё в порядке. Останьтесь... Я прошу вас.       — Видишь? — Зик неторопливо поднялся, разводя руками. — Дама совсем не против, да ещё и предлагает нам остаться. Так зачем же заканчивать этот чудесный вечер на такой ноте?       — Не думаю, что вы понимаете то, о чём говорите, Виктория, — Эрвин окинул её сдержанным взглядом.       — Я понимаю, — с нажимом ответила она, вставая на ноги, которые почти не держали её. — И понимала, наверное, с того момента, как всё это началось... только я не ребёнок и не наивное дитя, которым вы, возможно, меня считаете, — Виктория горько усмехнулась. — А если беспокоитесь о моей репутации… не стоит. Я не такая безгрешная, как вам кажется.        Зик расхохотался.       — Видишь, Смит? А я сразу знал, что она мне понравится!       — Вам не стоит быть столь опрометчивой в компании малознакомых мужчин, — жёстко сказал Эрвин, и его глаза стали темнее. — Это может плохо кончиться.       — Не думайте, что я не понимаю, кто я, и насколько нужна вам, — добавила Виктория, и её голос дрожал, но звучал гордо. — Я в курсе ваших «успехов» на поприще поиска деловых партнёров для Парадиза. Знаю, что многие до сих пор боятся вас, не спеша вести дела, что и доказал в очередной раз мой отец… Я ваша первая и, возможно, последняя надежда. Поэтому вы не сможете причинить мне вред, даже если захотите. Если только не желаете, чтобы план по восстановлению Парадиза пошёл прахом.       Эрвин окаменел от удивления. Зик неторопливо подошёл к нему, положил ладонь на его плечо.       — Да что с тобой не так, дружище? Я ведь слышал, каким ты был прежде: великим командором и революционером, храбрым воином, который, даже потеряв конечность в пасти титана, смог продолжить вести бой. А ещё слышал о твоих успехах на любовном поприще, — приблизившись к нему, хмыкнул он. — Так что с тобой стало теперь?       Эрвин стискивал челюсть, будто едва удерживался, чтобы не стряхнуть его ладонь со своего плеча.       — Да и чего страшного, если ты оттрахаешь нормальную бабу в конце концов? — иронично добавил Зик. — А не свою вдову, у которой наверняка и в постели вид, словно она на заупокойной службе?       Одним хватом Эрвин сгрёб в кулаке его ворот, рванул очень близко, и пара пуговиц отскочило и покатилось по полу.       — Не смей. Трогать. Франческу, — выдавил он.       — Да кто же её трогает?! — Зик неприязненно вырывался, оправляя рубашку. — Тебе одному это и нравится! Она всё равно что горькое плацебо: пьёшь с надеждой, а толку нет, так ещё и язык вяжет! Я говорил тебе уже много раз, Эрвин, но повторю ещё: от того, что ты умираешь, жизнь не заканчивается, — выцедил он, приблизившись к нему. — И мне неприятно знать, что после моей смерти судьба Парадиза окажется в руках человека, который даже не может удержать в них красивой женщины. — Зик усмехнулся, скользнул взглядом по Виктории. — Тебе самому-то не кажется это богохульным? Без причин отказываться от той, что выглядит, словно ангел?       Эрвин не сразу, словно заставив себя, посмотрел на неё. Поднялся взглядом по её тонким ногам, выглядывающим из-под глади платья, по приподнимающейся в волнении груди, по сжатому розовому рту и сверкающим глазам… Виктория уже совсем не скрывалась от его глаз — смысла не было. А её тело походило на улей, полный гудящих пчёл.       — Господин Смит, — волнительно начала она, выпрямляясь, придавая голосу силы, — я не буду уговаривать вас, если вы не желаете меня, но...       — Дело не в этом, — он устало прикрыл веки, потёр переносицу. — Просто это…       — …проблема другого толка? — хмыкнула Виктория. — Вы сегодня уже говорили подобное. Только это не то, что я хочу слышать.       Она медленно приблизилась к нему, стоящему на пороге, пока в тишине комнаты громогласно потрескивали дрова. Зик отступил в сторону, оставив их, и Виктория прошептала, проникновенно глядя Эрвину в глаза:       — Вы желаете меня?       Он молчал. Словно сдаваясь, мучаясь, ответил:       — Вас… нельзя не желать. — Признание прозвучало с какой-то особенной, едкой горечью. — Это было бы… невозможным.       — Тогда в чём проблема? — Виктория шагнула ещё, подняв голову, только теперь осознавая, как высок был этот человек рядом с ней. Величественен и горд, словно скала. — Я не святая и давно не девственница. Никогда не была замужем. Я уже вышла за все рамки, возможные в моём положении, господин Смит. И эта… будет лишь ещё одной из череды других.        Скрип ставень, холод осени. В комнату проник запах табака, когда Зик закурил, небрежно присев на подоконник.       — Решайся и не теряй наше время, Смит. — Шорох спичек, вспышка. — И закрой дверь за собой. С этой или той стороны.       Виктория больше не собиралась просить, не собиралась ждать. Она медленно обернулась, подошла к роялю, чувствуя, как дрожит тело, провела пальцами по ребру инструмента… замерла. И опустила веки, услышав щелчок замка, закрывший комнату изнутри.       — Я уже говорил, что вы творите чудеса? — сказал Зик, с улыбкой глядя на неё: пальцы держат сигарету, глаза прищурены в усмешке. Виктория услышала шаги, ступающие за ней. Эрвин остановился позади, и его взгляд словно вскрывал её, разрезая кожу. — А вы не верили в себя, госпожа Остерман. Очень, очень зря.       Эрвин коснулся шёлка её платья на талии, заставив вздохнуть. Скользнул к рёбрам, обхватывая, выше и выше. Она охнула, почувствовав его тепло — обволакивающее и незнакомое, пахнущее тем самым одеколоном, тяжелым и травянистым. Замерла, когда он убрал её волосы, обнажая ухо.       — Вы же понимаете, что сейчас будет происходить? — шепнул Эрвин, и его хриплый голос пробрал её до позвонков. — Вы по-настоящему хотите этого?       — Я… понимаю, — кивнула Виктория. — И желаю, просто… никогда не делала этого. Вот так. Не делала…       — Не бойтесь, — Эрвин спустился пальцами между её тонких лопаток, нащупывая застёжку платья, тихонько оттягивая её вниз. — Никто не посмеет сделать вам больно. Если только вы этого не захотите, конечно же.       Он проскользнул горячей ладонью к её обнажавшейся спине, непрерывно целуя в шею и плечи, с позволительной грубостью вжимая её бёдра в свои. Верх платья упал, обнажая грудь, и Виктория смутилась, заметив, как Зик внимательно рассматривает её. Его лицо то пропадало, то появлялось в завитках серого дыма.       — Вы очень красивы, — сказал он, и она вздрогнула, когда Эрвин жадно обхватил её грудь, стиснул пальцами, заставив застонать, откинуться затылком на его плечо. Болезненно-приятно: сильнее там где надо, мягче там где стоило. — Вам нравится?       — Д-да… — прошептала она, когда Эрвин одним хватом подобрал её платье между бёдер, вминаясь пальцами. Виктория едва не вскрикнула: так это было жарко, так неотвратимо и бесконтрольно. — Да…       Эрвин развернул её и опустился на колени, неотрывно глядя, поднимаясь ладонями к ягодицам. Подцепив пальцами край белья, он начал стягивать его вниз. Постепенно, но с каждой секундой всё нетерпеливей, комкая и сжимая, словно грозя порвать, если оно заставит их замешкаться хоть на секунду. Виктория суетилась, пытаясь выбраться ремешками туфель из кружева. Держалась за край рояля, пытаясь не упасть, и даже не успела открыть рта, как бельё оказалось выкинуто куда-то, а выдох Эрвина без предупреждения и замедления жаркой волной прошёлся по её коже. Его пальцы стиснулись под коленями, не давая сомкнуть их, а язык прижался там, где было нежней всего. И легко развёл плоть.       Виктория застонала, не сдержав голоса, вцепилась в Эрвина ладонью, выгнулась. Только теперь понимая, насколько была возбуждена. Мышцы стали такими слабыми, что, если бы не его плечи, — и она готова была поклясться в этом! — то сразу рухнула бы прямо на пол.       Комнату наполнил шум её выдохов. Словно звуки музыки, они забирались к потолку, то и дело срываясь стонами, пока Эрвин крепко держал её, надвигая на себя, заходя жаднее и дальше, вминаясь пальцами в мягкость и белизну её бёдер. Виктория мычала, кусала губы, откинув голову. То вздрагивая, то вновь сгибаясь, пытаясь отстраниться или прижимаясь ещё сильнее.       — Всё в порядке?       Она даже не заметила, как Зик оказался рядом, облокотившись о крышку рояля, и теперь с увлечённой улыбкой наблюдал за ней. С любопытством провёл пальцами по её шее. По ключицам, по довольно пышной для её роста и комплекции груди, подрагивающей в волнительном дыхании. Заставил смотреть, как обводит пальцами один сосок, потом второй.       — Хотите большего? — спросил он, но Виктория не сразу ответила, судорожно втянув воздух: Эрвин сделал что-то невероятное своим ртом, и этот импульс пронзил её до самых пальцев ног, заставив поджать их, шатнуться на каблуках. — Думаю, хотите кончить. Верно?       — Да… да-да-да-да, — затараторила она, крепче вцепившись в край рояля. И тогда, отклонившись в сторону, Зик сказал Эрвину:       — Подключи руку, будь добр. Раз она у тебя… — он хмыкнул, — всё-таки есть.       Было удивительным, с какой небрежностью и прямотой Зик обращался к этому человеку, но тому будто бы было всё равно.       — Просто ночи всегда такие короткие, — с налётом печали добавил Зик, ласково поглаживая Викторию по раскрасневшемуся лицу. — И ещё мне очень хочется услышать, как она стонет, кончая кому-то в рот.       Эрвин прошёлся пальцами между её половых губ, пачкая их во влаге смазки, медленно проник внутрь, тут же подбирая, вжимаясь в тесную глубину. Виктория охнула. Она уже почти ничего не понимала: голова была пустой, полной хаоса. Зик тут же запустил ладонь в её волосы и наклонил назад, прижимая лопатками к крышке рояля, прошептал:       — Откройте рот. — И она почему-то сделала это. Зик задержался, скользнув задумчивым взглядом по её лицу… а потом поцеловал. Развязно, так жадно и глубоко, что ей оставалось лишь вцепиться в его рубашку, издав беспомощный тихий звук от двойственности чувств: его язык скользнул внутрь, язык Эрвина ласкал внизу. Пальцы разминали её, разогревали, становились настойчивей и точней. Виктория дышала чаще, ёрзала бёдрами под этими столкновениями, но никуда не могла от них деться. Её крепко держали со всех сторон. Истязая, почти мучая.       Зик грубо обхватил ладонью её грудь, стискивая, скручивая сосок, и она вздрогнула от сладких мурашек, что пробрались к шее.       — Что ж, а вы куда выносливей, чем я думал, — с усмешкой сказал он. Эрвин начал наращивать темп, всё быстрее и быстрее, и это начинало походить на какое-то безумие. Виктория всхлипывала и металась, ёрзала по крышке рояля, пытаясь избежать волны, накатывающей откуда-то сверху: устрашающей и яркой, будто лавина. — Ну же, дайте ему закончить. Иначе он ещё долго не оставит вас в покое.       — Я не… — она подавилась воздухом, — я не… могу…       А потом застонала во весь голос, когда Эрвин начал вбиваться так крепко, так отрывисто и сильно, что начал приносить боль. Но боль другую… притуплённую. Делающую мир мутным, неосязаемым, вязким. Виктория перестала слышать себя, начала теряться в этом сиянии, в мягком тумане, словно в патоке. И вдруг услышала сквозь гул:       — Кончайте. — Зик хлопнул её по щеке, заставив мир сомкнуться, вновь став в один миг его лицом. — Кончайте, Виктория.       И она кончила. Так неожиданно, так поглощающе и резко, что опешила, кошкой вцепившись в его спину. Не услышала, как закричала, и её рот тут же был припечатан его ладонью, как забрыкалась, пока на тело накатывала удивительной мощи сила, пронзающая её до самых пальцев ног. Обезоруживая, испепеляя. Голову наполнил звон: столь оглушительный, что отдавался в каждой конечности, в каждой косточке, каждой мышце…       Виктория не запомнила, что Зик шептал ей в её оргазменной дрожи, а Эрвин, мягко вылизывая, говорил, что чувствует биение её пульса там, где приливала кровь. Как её естество пылало и сокращалось под его языком, а в ушах стоял гул, было жарко, а потом вновь холодно, и…       Она очнулась, обнаружив себя в совсем другом месте. Обёрнутая в собственную песцовую накидку, словно в плед, Виктория свернулась на коленях у Зика, пока тот держал её, неотрывно глядя в огонь. Пахло табаком, сквозило прохладой. Платье было всё ещё скомкано у талии, влажное и холодное поверх жара тела. Виктория поёрзала, привлекая внимание.       — А где… он? — прошептала она, ощутив, как голос охрип, растерянно повернула голову. Эрвин сидел на подоконнике, глядя в окно, и курил. Его волосы были чуть взлохмачены, рубашка расстёгнута до груди, рука то и дело подносила сигарету ко рту элегантным, аккуратным жестом. — А что… случилось? Я потеряла сознание?       — Ненадолго, — отвлекаясь от камина, сказал Зик, задумчиво накрутив на палец её светлый локон, — не беспокойтесь, такое бывает. Это… от переизбытка чувств. Вы никогда раньше не испытывали оргазма, я прав?       Виктория спрятала смущение за хмуростью, сильнее укутывая себя в меха.       — Испытывала, но… не с кем-то в постели. Предпочитаю в такие моменты не терять головы.       — Понимаю, — он понимающе улыбнулся. — Тогда мне приятно, что вы смогли сделать это хотя бы с нами. Это значит, что то, что вы нам даёте, возвращается вновь, верно?       — Надо же, вы запомнили? — прищурилась Виктория, не сдержав улыбки, потом посмотрела на Эрвина. Она не знала, как говорить с ним после того, что произошло. И решила начать с простого: — Я не думала, что вы курите, господин Смит.       — Редко, госпожа Остерман, — тот выпустил струю дыма, выбросил окурок в окно и крепко запер его, оправляя шторы. — Обычно нет нужды, но сейчас…       — Я ведь уже говорил, что вы особенная? — спросил Зик, льстя ей так неприкрыто и откровенно, что это становилось смешным. — Ну что за лицо? Я говорю правду.       — Просто вы ужасный наглец, — ответила она, поправляя накидку, а потом нахмурилась. — А что… мы будем делать дальше?       — Не знаю как вы, но я хочу спуститься вниз, — сказал Эрвин, застёгивая пуговицы рубашки. — Я ужасно проголодался. Там все пьяны, никто меня даже не заметит.       — Тогда прихвати и нам! — бросил напоследок Зик, когда тот уже выходил из комнаты, а когда дверь хлопнула, хмыкнул. — Вы посмотрите на него. Сразу обрёл второе дыхание, даже повеселел. А вы говорите, что совсем не особенная, голубка.       Виктория улыбнулась, не спеша слезать с его колен, и в гостиной повисла долгая тишина. Щёлкали дрова, слышалось аккуратное шуршание меха. Зик почему-то молчал, что было так на него не похоже, и задумчиво смотрел на огонь.       — Я всё хотела сказать: вы удивительно дружны с ним, учитывая, что произошло между вами в прошлом, — сказала она, со странным волнением понимая, что впервые осталась с этим человеком наедине. Он теперь выглядел совсем другим: спокойным и даже мирным, хотя пламя чем-то едва сдерживаемым отражалось в его зрачках. — Я про то, что вы сражались на разных сторонах. А потом… едва не убили его.       — Убил, — по-простому ответил Зик, не отрываясь от камина. — Ему просто повезло, чего не сказать о множестве других людей. Но на войне чести нет, дорогая, и об этом знают даже такие юные девушки, как вы. А уж что говорить о старых вояках вроде нас…       — Не так уж вы и стары, — недовольно сказала Виктория. — Вы ведь ещё молоды. Сколько вам лет, Зик?       — Двадцать восемь.       — О! Я думала, вы куда старше.       — Это как посмотреть, — он печально улыбнулся. — Я пережил достаточно, чтобы чувствовать себя стариком. Дурной опыт крадёт молодость, делает её тяжёлой, и тогда юность перестаёт быть символом жизни и красоты… так как у вас, например. — Зик скользнул по ней странным взглядом, который она не смогла понять. — И учитывая, что мне осталось пара лет…       — Мне очень жаль, — вдруг сказала Виктория. На самом деле ощутив это сожаление. Понимая, что этот мужчина действительно умрёт, пусть и не сейчас, но всем был известен конец срока носителей титанов. Постепенно они становились слабее. Старели и высыхали, даже если совсем недавно были молоды. Болезнь, у которой нет шансов на исцеление. Смертный приговор без права на амнистию.       Теперь Виктория знала, как выглядят лица, приговорённые к смерти.       Кто знает, сколько осталось Зику в его нынешнем виде? С его глупыми шутками и раздражающим тоном, с провокациями, уловками и идеями, о которых его никто не просил? Она думала, что сочувствовать Эрвину в его участи будет правильным, ведь на его плечах останется так много всего, но… насколько горька пилюля этого человека? И почему он совсем ничего о ней не говорил?       — Только не надо думать о грустном, моя красавица, — с улыбкой сказал Зик, заметив, как заслезились её глаза. — Жалость не спасает, а делает нас слабыми. Я не хочу выходить в расход раньше времени.       — Это не жалость, — Виктория вытерла веко. — Просто… я подумала, что слишком мало знаю об этом мире. И о таких… как вы.       Он снисходительно усмехнулся.       — Вы знаете только то, что вам надобно знать, голубка, — Зик убрал за ухо её волосы. — Вы райская птица в золотой клетке, но у вас есть ключ: разобрать бы эту чёртову клетку ко всем чертям да соорудить из неё гнездо, верно?       — Верно, — она тоже улыбнулась. А потом положила ладони ему на грудь, и он замер, словно насторожившись от этого прикосновения. — Просто… теперь я хочу узнать вас получше. И понять, какой вы на вкус, когда один.       — Или залезть в мою душу и выесть сердце? — Зик прищурился, не препятствуя ей, когда Виктория удобнее забралась на его колени. — Не получится, моя дьяволица. Как бы ни были вы хороши.       — Я могу попробовать… — прошептала она, мягко касаясь его губ. Зик снова замер, будто привыкая, сверяясь с этим… а потом выдохнул и отпустил себя, отвечая на поцелуй. Языком коснулся её языка, легко прикусил губу, обхватил крепче бёдра. Виктория простонала, врываясь ладонями в его волосы. Выпрямилась, садясь сверху, и накидка совсем слетела с её плеч, открывая вид на обнажённое, матовое и обжигающее в свете огня тело.       — Уже готовы к продолжению? — шёпотом спросил Зик, поднимаясь ладонями по гладкой алебастровой спине.       — Ну раз мы уже начали… — прошептала та, и её длинные белые волосы коснулись его ушей, словно шёлк, — то я не вижу смысла не продолжать. Потому что я всегда довожу свои дела до конца, господин Йегер. Всегда.