Каватина для ласточки

      Язык к языку, мягкость касаний, пальцами по коже. Виктория ёрзала на нём, заставляя откинуть голову на спинку кресла, прижимаясь грудью к его груди, беззастенчиво целуя, и Зик не прерывал её, позволяя стягивать его волнистые волосы, залезать глубоко языком в рот… Она даже забавлялась, каким покладистым он стал и послушным. Как спокойно лежали его ладони на её талии, лишь иногда гладя по спине, но совсем не позволяли лишнего. После того, что у них было, это казалось странным.       — А на вкус вы ужасно робкий человек, господин Йегер, — шептала Виктория, обдавая дыханием его щёку, спускаясь к шее, выпуская из петли ещё одну пуговицу на его груди. — Я даже не думала, что вы такой скромник.       — Разве вежливо забирать такой десерт одному себе, госпожа Остерман? — с усмешкой ответил он, зарываясь носом в её волосы. — И хотя вы настоящий подарок… сегодня не только мой праздник.       Она остановилась. Хмуро выпрямилась, уперевшись ладонями ему в грудь.       — Я не вещь, чтобы меня дарить, а господин Смит не именинник. Да и вы, если честно, тоже.       — Вы злитесь? — Зик с улыбкой погладил её по бедру. — Не надо. Я не хотел вас обидеть.       — Просто не понимаю, о чём вы думаете. — Виктория склонилась над ним, и её светлые локоны скользнули вдоль его ушей, словно шёлк. — Зачем вы всё это затеяли, если не для себя самого, Зик? Неужели желая только развеять тоску своего приятеля?       — Скажем так… — задумчиво начал он, проводя согнутыми фалангами по её животу, — я хочу, чтобы все мы отлично провели время. Так что считайте меня конферансье и распорядителем вечера… И лишь немного участником.       — Конферансье? — Виктория усмехнулась, подаваясь ещё ближе, совсем накрывая его своей тенью, и прошептала: — Но тогда я всё ещё главный номер в программе, и сегодня вы будете слушаться меня. Выполнять все мои пожелания. Вам ясно?       — Вновь показали зубки, Виктория? — Зик прищурился, поглаживая её по спине, по медовым в свете огня ягодицам.        — Я ведь уже говорила, что раз я начинаю что-то, то всегда заканчиваю. Или вы плохо слушали?       Позади раздался скрип, и они резко обернулись, увидев в проёме двери Эрвина, который, заходя в зал с большой тарелкой и двумя бутылками вина, вдруг замер на пороге.       — Вы с ума сошли? — Он подошёл к столику, поставил на него принесённое, а потом вернулся и запер дверь на замок. — Почему вы не закрылись? Вы вообще представляли, Виктория, что будет, если кто-то сюда зайдёт?       — Я сказала бы им, что это алкогольная галлюцинация, — хвастливо ответила она, поводя плечами. — В конце концов, я ведь похожа на ангела. Правда, Зик?       — Это точно, — протянул он, крепко обхватывая её поясницу и подаваясь к столу. Виктория взвизгнула, вцепляясь в его плечи, но тот уже вернулся на место и закинул виноградину, взятую с тарелки, в рот. — А ты настоящий добытчик, Смит. Неужели никто не заметил, как ты выходил из зала с кучей еды?       — Внизу настоящая преисподняя, — выдохнул Эрвин, рухнув в кресло и расстегнув несколько пуговиц на шее. — Я едва ухватил со стола то, что осталось. И даже наткнулся на вашего отца, Виктория, хотя он вряд ли узнал меня… Я сказал ему, что вы устали и ушли спать, но он был очень пьян.       — Не удивительно, — Виктория фыркнула, натягивая выше накидку, и её лицо исказилось в презрении. — Он почти никого не узнаёт, когда веселится. А иногда опускается даже до того, что называет меня именем моей матери. Унизительно…       — То, что он путает вас с другой?       — То, что уважаемый всеми глава семейства Остерман — пьяница и свинья.       Она соскочила с коленей Зика, безучастно скинула на пол собранное у живота платье, не смущаясь своего обнажения, подхватила с подноса виноградину и уселась в третье, свободное кресло. Закинув в рот ягоду, спросила:       — Ваши отцы тоже были свиньями, господа?       — Нет, — посмеиваясь, ответил Эрвин, откупоривая бутылку и наливая себе вина. — Я многому у него научился, но и многое потерял.       — А вы, Зик? — спросила Виктория, набирая ещё винограда, понимая, что зверски проголодалась. — Ваш был?       — Ну… — задумчиво глядя в потолок, тот хмыкнул. — Был, наверное. А ещё был примером для соратников, стоиком и трезвенником. Талантливым врачом и любящим мужем. Даже патриотом своей страны был. Это считается?       — Какая разница. — Её плечо дёрнулось. — Мудаком можно быть даже тогда, когда все считают тебя идеалом. Знаете что? Расскажите мне о нём. Хочу знать о вас немного больше.       И теперь, когда их роли поменялись, а атмосфера в комнате стала совсем иной, речь зашла о таком человеке, как Зик Йегер. Только вот узнать ей удалось удивительно мало: несмотря на свой болтливый язык и красноречие, он не спешил говорить о себе. Постоянно кривился и шутил, уводя тему в сторону, и Виктории составило немало труда вытащить из него хоть что-то похожее на правду. Это стало для неё чем-то вроде игры: досадить ему так же, как он досаждал недавно ей. Эрвин лишь посмеивался, говоря, что пьяной, да ещё и расслабленной, она была просто очаровательна. «Лёгкая оттраханность тоже внесла свою роль», — с иронией добавлял Зик, и Виктории приходилось с недовольством бить его по плечу.       К тому времени стукнуло три ночи. Окно было приоткрыто, и оттуда, с первого этажа, до сидящих в комнате доносились музыка оркестра, приглушённая болтовня, пьяный смех из сада. Все внизу веселились, словно это был последний день на земле, и Виктория поняла, что им тоже стоит развлечься. В конце концов, сегодня званый вечер! Она встала с места, повела бёдрами, и песцовая накидка тут же упала к её ногам, обнажая пылающее в свете огня тело.       — Желаете размяться, госпожа Остерман? — заинтригованно спросил Эрвин, оглядывая её с ног до головы.       — Конечно же. — Виктория, словно кошка, забралась на его колени и прошептала: — Ведь вы ещё должны мне кое-что, господин Смит. Помните?       — Кто я такой, чтобы сопротивляться? — отставляя стакан в сторону, спросил он, и положил руки ей на бёдра, длинным движением поглаживая их, тёплые и мягкие в его ладонях. — Правда, меня удивляет, что теперь вы способствуете этому первой.       — О, только не говорите мне, что вы один из тех мужчин, что вечно недооценивают женское желание, — капризно протянула она. — Хотя вы живёте в мире, где правила приличий ушли веками назад… я уже и забыла. А так, как я, ведут себя только проститутки или гулящие. Верно?       Викторию словно забавляла эта перспектива, когда вдруг Зик, сидящий позади, спросил:       — Думаете, ваши правила так уж и новы, госпожа Остерман? — он хмыкнул. — Что бы сказал ваш достопочтенный отец, увидев всё, что происходит?       — А мне всё равно, — она резко обернулась, и её взгляд царапнул его холодом. — И особенно на то, как я выгляжу в его глазах. Я не могу уважать человека, который бездумно пьёт, портя наш бизнес, выставляет на посмешище себя и свою семью. И произошло это после того, как он потерял «смысл жизни». Своего единственного сына-наследника. — Её рот искривился. — О, Эдвард… мой старший брат. Расточительный, никчёмный, гнусный тип, что не стоил ни единого мгновения, которое с ним носились. Я даже радовалась, когда он сдох. Знаете как? — Виктория улыбнулась. — Его нашли в канаве, сбитым лошадью, когда он, вдребезги упитый, выходил ночью из паба. Представляете, как я была довольна? Представляете, как мне понравилось?..       — Понравилось? — с неожиданной тенью в глазах спросил Зик. — Цинично. Вы вините вашего отца в скорби по родному сыну.       — Мир полон циников, — сказала она, неторопливо расстёгивая пуговицы на рубашке Эрвина. — Скажу больше: мне тошно, что отец до сих пор страдает по нему. Прошёл уже целый год.       — А ведь вам должны быть знакомы его чувства. — Зик сделал глоток из стакана и встал, неторопливо проходя до середины комнаты, ступая блестящими туфлями по ковру. — Вы ведь тоже потеряли свою мать, Виктория. Около пяти лет назад. Разве вы совсем не страдали по ней?       Виктория запнулась, словно карманник, которого схватили за руку при воровстве. Эрвин тут же вмешался:       — Это было ни к чему, Зик.       — Нет, — она перебила его, возвращая себе самообладание. — Это правда. Я не собираюсь оправдываться или строить из себя святую: я действительно ненавидела своего старшего брата. В детстве я была причиной его насмешек, и он никогда не уставал напоминать мне, где моё место. Хотя сам был… образцом никчёмности. — Она испустила смешок. — И даже когда я выросла, стала умнее, талантливей и лучше его во всём, Эдварда всё равно воспринимали всерьёз. А меня сделали украшением семьи. Красивой куколкой, не несущей за собой никакой пользы, кроме как удачно выйти замуж.       — Значит, дело в конкуренции с братом? — Зик прошёл к роялю, на котором они недавно играли. Протянув руку, нажал несколько случайных нот. — Хотите доказать отцу, что чего-то стоите в сравнении с ним?       — Я уже сказала, что меня не интересует мнение старого пьяницы, — насмешливо ответила Виктория. — А лишь даю понять остальным, что я не просто девка со смазливым лицом и большим приданым. Я кровь от крови своего прадеда, великого человека, который пачкал руки в грязи, давая начало нашему делу. Вы ведь знаете, что мы никакие не аристократы, верно? — Чуть обернувшись, она глумливо приподняла уголки губ. — Таких, как нас, в высшем свете принято называть парвеню. Люди, по чьим венам текут деньги. Вороны, вырядившиеся в павлиньи хвосты. Так нас называют. Только я не стыжусь этого. — Виктория неторопливо слезла с Эрвина, взяв по пути стакан с вином, и подошла к камину, как и была, совсем обнажённая. — И я не собираюсь отдавать наследие своего предка тому, кто в этом ни черта не смыслит. Будь это даже мой родной брат.       На несколько мгновений её лицо стало жестоким, словно пылающим в свете огня.       — Хотя вам вряд ли это понятно, — спустя секунду добавила она. — Мужчинам сложно представить, каково это, когда к тебе относятся, как к вещи.       — О, поспешу поспорить с вами! — Зик уселся у рояля, поставил свой стакан рядом и начал наигрывать какую-то простую мелодию. — Такие, как я, всегда были чьей-то собственностью. Носителей титанов столетиями использовали для завоеваний и экспериментов, для геноцида и убийств. И не были мягки с нами, хотя мы выполняли все прихоти своей страны: защищали, страдали, разрушали жизни и города ради неё. И всё же она отвергала нас. Да, мы были славными детьми своей родины…       Его палец соскочил с клавиши, брякнув чем-то низким. В серых глазах мелькнула злость, но тут же сменилась расслабленной улыбкой, когда Зик повернулся.       — Так что я могу понять вас в этом, Виктория.       — Зато я теперь не могу, — с мрачным недоумением ответила она. — Иметь такую силу, такую огромную мощь, и так легко, так охотно становиться чьей-то вещью?       — Все мы в той или иной степени чьи-то вещи, — проговорил Эрвин, задумчиво глядя на свой стакан в свете камина. — Я понял это, только когда стал командором. Возвратившись после очередной неудачной экспедиции, в которой было много жертв, я сел заполнять расписки о смертях солдат и поймал себя… на раздражении. Я так устал, был так зол от неудачи, что вдруг захотел швырнуть все эти бумажки в огонь. Только бы не видеть их, гимн своему поражению, не сидеть над ними ещё много часов, не зная сна. И только тогда осознал, как быстро люди, которых ты любил и знал в лицо, в конце концов становятся простой бумажкой в стопке извещений... — Эрвин странно помолчал, глядя в огонь. — И тогда же понял и то, как сам могу легко ей стать.       — И стал бы, если бы не укол сыворотки, конечно. — Одним глотком опустошив стакан, Зик встал со скамьи и продолжил: — Так что все мы в том или ином смысле вещи, Виктория, полезные или неполезные другим. Носителей титанов и вовсе передают по наследству, как старое бабушкино ожерелье, и такой будет моя судьба, судьба господина Смита… — Он подошёл к Виктории, остановился и мягко погладил её по спине, вызвав волну мурашек на плечах. — А вот вы, голубка, достаточно могущественны, чтобы делать вещами других.       — Могущественна? — она хмыкнула, не повернув к нему головы. — Тогда почему же мне всю жизнь приходилось зубами выгрызать своё, словно голодной дворовой шавке — кусок мяса?       — Потому что вы имеете не только красоту и ум, моя дорогая, — Зик улыбнулся, склоняясь, целуя её в изгиб белой шеи, — но ещё и злобу. А эта смесь опаснее, чем катастрофа. — Виктория молчала, глядя в камин, и пламя лизало её зрачки, словно хвост саламандры. — Но однажды придёт время, когда уйдут все, кого вы ненавидели, и тогда то, что вы храните в себе, может сжечь вас. А я очень не хочу смотреть, как пылает ваша нежная кожа.       — Странно, что это вообще вас волнует, Зик, — сухо сказала она, делая глоток. — Ведь вы не сможете быть этому свидетелем. Два года, верно? А я со своим огнём… продержусь тут намного дольше.       Его рот замер на её плече. Повисла тишина — неуютная и долгая.       — Мне надоели разговоры, — вдруг сказала Виктория, обернувшись. — Мы будем продолжать, господин Смит?       Эрвин щурился с таким видом, словно пытаясь прочесть выражение на лице Зика, но тот не дал ему этого сделать: ожил как ни в чём не бывало и склонился к столу с закусками.       — И чего же конкретно вы хотите, Виктория? — небрежно спросил он, откупоривая ещё одну бутылку, наливая себе вина.       — Я… — Она замолкла, осознав, что даже не подумала об этом. — А что вы можете предложить?       — О, у меня много идей, — протянул Зик, наполнив свой стакан до края, сделал крупный глоток. — Например… я подумываю о том, чтобы взять вас одновременно. Вдвоём. Вы же не против?       Виктория замерла, и по её коже прокатился озноб.       — Зик, — сказал Эрвин, кинув на него острый взгляд.       — Я лишь выдвигаю варианты! — поспешил оправдаться тот.       — Не слушайте его, Виктория. Подобное может быть непросто для женщины, которая никогда этого не делала. Вам может стать… неприятно.       Впрочем, это было уже бессмысленно: она восприняла их слова как вызов.       — Раз пробовать новое, так пробовать всё, верно? — легко ответила Виктория, глянув через плечо, и добавила: — Вы ведь сами назвали меня выносливой, верно, Зик? А я и правда никогда не делала ничего похожего. Это больно?       — Кто знает? — хмыкнул он. — Зависит от того, как вы расслабитесь.       — Совсем не беспокоитесь за меня?       — Я? — Зик как-то странно рассмеялся, покачав головой. — О, нет-нет… Я не из тех, кто жалеет кого-то, голубка. Если вы хотите, чтобы я вас взял сзади… я возьму. — Он шагнул к ней, склонившись над ухом, и прошептал: — Только учтите, что вам стоит быть очень послушной. А то, как и сказал господин Смит, может стать… очень неприятно.       Виктория молчала. Зик выпрямился, окинув её спину ледяным взглядом, а потом взял из кармана пачку сигарет и удалился к окну. Послышался шорох спички, скрип ставень, осенний холод пробрал кожу.       — Начинай первым, Смит, — пробормотал он, садясь на подоконник, и по воздуху поплыл запах табака. — Я пока покурю.       Виктория посмотрела на Эрвина, прогоняя с себя мурашки.       — Не стоит принимать таких решений под наплывом эмоций, — серьёзно повторил он. — Вы можете пожалеть.       Она вновь забралась к нему на колени, поставила стакан на стоящий сбоку столик, и провела руками по его обтянутым тканью рубашки плечам.       — Я уже упоминала, что завершаю все свои дела, господин Смит. Значит, завершу и это.       Эрвин хмыкнул так, словно его не нужно было долго уговаривать. Скользнул пальцами по её спине, по изгибу поясницы и позвонкам, по выточенным, словно из мрамора, лопаткам. Мягко припал ртом к её шее, лаская кожу, и Виктория простонала, невольно откинув голову, чувствуя, как между ног всё начинает ныть. А ведь ей казалось, что за всё это время успела остыть… но вот вновь вспыхнула, как облитая керосином спичка. От каждого его касания прокатывался жар, делая голову ватной, бёдра — тяжёлыми. Эрвин ласкал её, обхватывая ладонями грудь, мягко прикусывая и втягивая, почти не отрывая от неё тёмно-синих, словно морское дно, глаз. А когда она стала достаточно влажной и трепещущей, потянулся к её уху:       — Я хочу видеть вас на коленях. — Тихо-тихо, мурашками в корнях волос. — Вы же не против?       Она не могла быть против. Лишь кивнула, слезая с его бёдер, и меховая накидка, недавно скинутая на пол, оказалась как никогда кстати. Но едва Виктория спустилась и подняла взгляд… как тут же застыла. Смотреть на него с такого ракурса было невыносимо. Эрвин выглядел как древнее божество, что позволило ей склониться перед ним, его лицо пылало в свете огня, и она всем телом ощутила эту благость, это позволение. Он улыбнулся, подаваясь ближе, мягко огладил её губы. Приподняв подбородок, поцеловал. Не торопясь, смакуя каждый миг.       — Шире, — прошептал он, и Виктория податливо приоткрыла рот, а его язык скользнул глубже. Соприкасаясь с ней, отдаваясь на кончике привкусом табака. Она вдруг вспомнила, что он делал с ней этим самым языком, этими руками… и ответила, постанывая и выгибаясь, сильнее ластясь к его ладоням. Эрвин всё ещё улыбался, поглаживая её по щеке: — У вас очень хороший ротик, Виктория, вы это знали?       Она хмыкнула, хмельная от звука его голоса, радостная до такой степени, что это становилось глупым. Он взял её руку, тесно положил ниже своего ремня, дав ощутить натянувший брюки член. Всё понимая без слов, Виктория выпрямилась и начала спешно расстёгивать его. Оттянула пряжку, развела молнию, засунула ладонь внутрь… плотно, сухо и горячо. А потом вытащила его член наружу и растерянно моргнула.        Это было… много. Заметив её выражение, Эрвин самодовольно прищурился.       — Надеюсь, ты не будешь долго дуться, — сказал он, глянув на Зика, который всё ещё продолжал курить у окна. — Здесь скоро станет холодно, а девушка обнажена. Не задерживайся.       — Уже соскучились? — Тот скосил глаза, наспех оценив обстановку, но явно ничему не удивился. Затянувшись, добавил: — Дай ей для начала насладиться хотя бы одним членом. С двумя ей будет управиться куда сложнее.       — Вы стали опять вредничать, господин Йегер, — сморщилась Виктория, бросив на него острый взгляд. — Вам ещё не надоело?       — Просто господин Йегер хочет сделать вид, что ему всё равно, что о нём говорят другие, — с усмешкой ответил Эрвин, запуская ладонь в её светлые волосы, немного оттягивая, заставив изогнуть шею. — Хотя на самом деле он такой же, как и все мы.       Виктория взяла в ладонь член, сглотнув скопившуюся под языком слюну, — широкий, оплетённый крепкими венами, слишком большой и на первый, и на второй взгляд, он заставлял её хотеть. Ощущать тёплый привкус на языке. Чтобы горло сдавило кашлем. Чтобы плотно стянулись губы вокруг ствола. Чтобы мужская ладонь лежала на её голове, задавая темп, а этот бархатный голос всё хвалил её и поощрял…       Виктория ощутила, как от этой перспективы у неё нетерпеливо загудело между ног.       Эрвин откинулся в кресле, а она приподнялась на коленях, широко открывая рот. Солоноватая головка коснулась губ, медленно скользя внутрь, такая большая, что заполнила до щёк. Кашель, лёгкий спазм. Виктория втянула воздух, чувствуя, как к векам подкатили слёзы, но снова опустилась вниз, до упора. Передышка. Обратно. И так по кругу. Вновь, вновь и вновь.       — Расслабьтесь… — глубоко дыша, говорил Эрвин, и его голос был низким и хриплым от вожделения. Он заботливо держал её волосы, сжав на затылке, но не причиняя боли. Направляя, но не давая задыхаться. — Не держите горло. Вот так, хорошо... Вы молодец. Продолжайте…       И она продолжала, брала глубже, вновь и вновь насаживаясь, помогая себе руками, вылизывая и собирая слюну, пока этот едва сдерживаемый шёпот делал её безропотной, совсем безотказной. В итоге стало ясно, что слушаться его — самое простое, и Виктория так легко отпустила себя, так легко сделала себя игрушкой, что её разум тут же стал пустым, наполненным какой-то незамысловатой, щенячьей радостью. Эрвин глухо стонал, почти не управляя ей, ведь она теперь двигалась сама — с азартом, с увлечением. Присаживаясь и приподнимаясь, лаская губами и языком. Зная, что он доволен. И упиваясь этим осознанием.       Когда позади раздался шорох и стук ставень, стало ясно, что Зик наконец-то докурил. Вернулся к креслу, что стояло позади них, устало рухнул и какое-то время наблюдал за ними с отстранённым выражением. А потом вдруг похлопал себя по колену:       — Ну что, голубка… Идите-ка сюда, раз уж хотели взяться за нас двоих.       Виктория чувствовала себя такой расслабленной и лёгкой, что даже не взбрыкнула от этой просьбы, не воспротивилась. Она вопросительно уставилась на Эрвина, который с усмешкой кивнул, и, развернувшись, подползла к другому креслу. Положила ладони на колени Зика, выпрямляясь, широко улыбнулась. Её зрачки были расширенными, как у кошки.       — Увлеклись? — он хмыкнул, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Тогда начинайте. Посмотрим, что вы умеете.       Виктория с проворством начала расстёгивать его ремень. Развела ширинку, приспустила брюки, засунула руку в бельё… и с каким-то детским недоумением обнаружила, что Зик не возбуждён. Совсем. И эта простая вещь столь сильно возмутила её, что заставила остановиться.       — Что с лицом? — со смехом спросил Зик, отставив бокал в сторону. — Неужели думали, что вас тут тоже ждали с распростёртыми объятиями?       — Ты в своём репертуаре, — тяжело вздохнул Эрвин, вставая с кресла. Взяв пачку сигарет, он подошёл к окну. — Совсем не жалеешь девушку.       — За что же мне её жалеть? — тот притворно нахмурился, наблюдая, как краска стыда ярко вспыхивает на лице Виктории. — Это она должна сочувствовать. Ведь мне осталось всего пару лет, не так ли?       Она отпрянула, когда Зик вновь рассмеялся, и бросила:       — Вы мне… отвратительны!       — Куда же вы? — Он успел схватить её за локоть. — Сами сказали: раз начнёте что-то делать, так точно закончите. Предаёте свои принципы?       — Отпустите меня, — выцедила Виктория, но его будто забавляли искры, что сверкали в её глазах. — Я не хочу иметь с вами никаких дел!       — А вот я… хочу. — Зик дёрнул её на себя, заставив ойкнуть, крепко сжал щёки и хмыкнул: она теперь была похожа на надутого ребёнка, который не получил желаемую игрушку. — Что же вас так смутило, голубка? Неужели то, что мой член не встал от одного вашего прикосновения? Ох, тогда впереди вас ждёт слишком много разочарований... Или вы забыли, что одной красоты бывает недостаточно? И иногда надо поработать руками?       Он всё ещё оголял зубы, но Виктория, усилием преодолевая гнев, вдруг всё поняла. Конечно же! Она попросту задела его тогда, у камина, и теперь он по-своему мстил ей, пытаясь забавляться тем, что нашёл в ней уязвимым. Значит, ему не настолько плевать на свои последние годы? И вся эта речь про то, что его не волнует скорый конец жизни, была лишь бравадой? Это осознание тут же успокоило её, подарило силу осознания встречной власти над кем-то. Словно заметив это, Зик послушно убрал ладони и приподнял их.       — Ну что, будете хорошей девочкой?       Виктория фыркнула, скептически посмотрела на его штаны и… замерла. А потом так громко расхохоталась, что её дьявольский смех прокатился по комнате, словно звон оркестровых труб.       Его член полностью стоял.       — Я так и знал, что ты извращенец, Йегер, — пробормотал Эрвин, чиркая спичкой у окна. — Нравятся упрямые?       — Признаюсь, в них есть какой-то шарм, — нехотя ответил Зик, словно признав своё поражение, а когда Виктория, совсем раскрасневшись, прекратила хихикать, с усмешкой погладил след от его пальцев, что розовел на её щеке. И сказал: — Хорошо, что вы повеселели, голубка. Можете порадовать и меня.       Теперь она совсем не стала сопротивляться, поняв всё так легко и просто, что удивлялась, как не заметила этого раньше. Зика ведь привлекала в ней именно непокорность, а Эрвина влекло её послушание и трепет перед ним. Они были такими разными, и она поражалась: как же так произошло, что за один вечер, преодолев знакомство на светском вечере, деловую беседу у камина и игру на рояле, они перешли к этому?       Впрочем, сейчас ей не хотелось думать, и потому Виктория не стала тянуть: вновь подалась к Зику, обхватывая ладонью его тёплый и твёрдый член, облизнула губы, уже зная, что с ним всё будет совсем иначе. И если минет Эрвину сопровождался его тихим голосом и чувством абсолютной покорности, то этот человек словно проверял её на прочность. Щурился, попивая из своего стакана. Оценивающе вскидывал брови, раздавая неуместные до смеха советы: какие лучше издавать звуки, как стонать и что приговаривать, хорошенько работая ртом. Виктория слушалась его даже слишком театрально. Усиливала напор и проявляла инициативу, шептала пошлые до безвкусицы вещи. Вела себя так непристойно, насколько ей позволяло веселье, и всякий раз торжествовала, видя поволоку в серых глазах Зика Йегера. Как он стискивал пальцы на краю стакана, как взволнованно дёргался его кадык. Это становилось похожим на сражение, на противостояние, и победой посчиталось бы треснувшее самообладание одного из них.       Его член, к слову, был прекрасным. Не таким большим, как у Эрвина, но ровным и гладким. Не слишком толстым и не слишком тонким, а потому удобно помещался в её рот. И всякий раз, с особой неторопливостью проталкивая его между гланд, когда Виктория видела, как веки Зика напряжённо дрожали, а грудь замирала, она ликовала так, словно выиграла войну. Смогла, смогла! И эта его раздражающая оболочка треснула, показывая банальное и ясное: он хочет её. Просто, как и сказал Эрвин, делает вид, что ему всё равно.       Эрвин тем временем вернулся к камину. Скинув на спинку кресла свой пиджак, одним глотком допив вино, он с оценивающей улыбкой оглядел Викторию, которая всё ещё была занята, и усмехнулся.       — Всё хотел сказать, что у вас отличный зад. Пока я курил, мне было на что посмотреть.       — Спасибо, — с улыбкой отозвалась она, но когда заметила, как тот расстёгивает пуговицы на рубашке, насторожилась. Теперь комплимент казался… двусмысленным. — А что, вы хотите?..       — Это вряд ли, — с иронией вмешался Зик, по-кошачьему разморённый, перебирая её волосы, накрученные на его ладонь. — Точно не в том смысле, в каком вы подумали. Вас ведь надо растянуть, а не порвать, верно?       — Сочту за похвалу. — Эрвин улыбнулся и расстегнул до конца рубашку, и когда Виктория вновь посмотрела на него, то замерла от изумления. Нет, она знала, что он должен быть прекрасно сложён, всё-таки Эрвин Смит воин и тренированный солдат, но...       Он смотрелся не просто хорошо. Эрвин выглядел как древний бог, случайно сошедший к ним на землю. Крупный и широкоплечий, с прекрасной мышечной структурой, гладкой и плотной, словно его лепил какой-то умелый скульптор, он возвышался над ней, словно полная мощи и силы скала. Виктория вдруг вспомнила, как, придя в детстве в музей, долго рассматривала одну из таких фигур… а он был живым их воплощением.       — Вы прекрасно… выглядите, — с заминкой прошептала она, глядя на него снизу, а потом хмыкнула: — Знаете, иногда я даже забываю, что бывают такие мужчины... Я сплошь окружена богачами или их сынками, а они ленивы и разбалованы, словно мальчики. Единственные их увлечения — охота, пьянки да конный спорт. Если повезёт, конечно же, и хоть кто-то из них прикасался к спорту.       — Что ж, зато вы можете предполагать, что у равных вам мужчин крепкие ноги. — Зик вдруг встал с кресла, вытягивая её за собой, обнажённую и тонкую меж них двоих. — Нам не стоит затягивать, как считаете?       Виктория колебалась, но всё равно кивнула.       — Мне нужно что-то знать?       — Только то, что я не хочу сделать вам больно, но какое-то время придётся потерпеть.       Она вновь кивнула и обернулась к Эрвину, смотревшего на неё с мягким выражением, которое делало его глаза темнее. Виктория помедлила… подняла руку, прикасаясь, и провела пальцами по его груди. Горячей, выпуклой и гладкой. Трепеща от неподвластного ей понимания, кто эти двое, и что хранится в их телах. Сколько там буйной, бесконтрольной мощи. Разрушающей силы. Что-то отзывалось в ней на это, словно кровь предков, животная, почти первобытная суть незнакомой ей женщины, необузданной и древней, как сама природа. Сейчас её руки были нежны, платья полны нитей шёлка, а стопы не знали ничего, кроме ворса ковров… и всё равно эта суть пронзила её, словно игла. И восторжествовала, горя в её лице, словно пламень.       — Я готова, — повторила Виктория, внимательно глядя на них двоих. — Давайте начнём.       Эрвин уселся в кресло, и она залезла на него, упираясь ладонями. Посмотрела на член, что лежал на его бедре, и вновь засомневалась: представить, что нечто вроде этого целиком поместится в неё, было сложно.       — Не волнуйтесь, Виктория. — Эрвин посмеялся, заметив её неуверенность. — Я уверен, что вы достаточно вместительны.       — Да, чего не скажешь по её комплекции, — иронично отозвался Зик, отходя в сторону, что-то ища в своём пиджаке.       — Что вы там копаетесь? — хмуро спросила она, обернувшись. — Неужели опять собрались курить? Сейчас?!       — О нет, просто… А. — Он улыбнулся, подкидывая что-то в ладони, подошёл ближе и показал ей небольшую жестяную баночку с гравировкой. — Вещичка, которая сделает вашу участь немного легче, голубка.       — Вазелин?! — Виктория сморщила нос, не понимая, какие чувства испытывать по этому поводу. Неужели этот человек постоянно готов к тому, что будет сейчас происходить? Безумие.       — А что? — Зик вскинул брови. — У меня постоянно сохнут и трескаются до крови губы. Осуждаете? А ещё говорили что-то про женскую прогрессивность…       — Я… не об этом. — Она смущённо нахмурилась. — Забудьте. Продолжайте своё дело.       Виктория глубоко вздохнула и вновь глянула на член, что лежал между её ног. Взяла его в руку, провела вниз, чувствуя скольжение кожи под пальцами, и Эрвин участливо сказал:       — Мне кажется, вам стоит сделать это самой.       Она кивнула, храбрясь. Приподнялась на коленях. Предварительно смочив ладонь слюной, смазала член и направила его между ног. Провела головкой вдоль половых губ, приноровилась… и, задержав дыхание, начала опускаться. Ниже, ниже... Сквозь тугое, неподатливое скольжение. Тесно, но почти не больно, хоть и непривычно... «Слишком возбуждена или всё-таки… вместительна?» — она даже хмыкнула от этой мысли и продолжила, обволакивая член своим телом и смазкой, примеряясь, ища нужный наклон. Эрвин внимательно наблюдал, то слегка направляя к себе, то оттягивая назад. Виктория чувствовала, как ему хочется быстрее усадить её, войти одним толчком… и была благодарна, что он не делал этого. А сама опускалась всё ниже, ниже, ниже…       Это стало похоже на испытание: взять этот агрегат в себя без особого дискомфорта.       — Вы не размышляли, в чём прелесть такого секса, Виктория? — вдруг спросил Зик, допив своё вино. Он явно давал ей время привыкнуть, и за это она тоже была ему благодарна. — Вы ведь знаете, что для женщин в этом может быть мало приятного. Когда берут сзади, а уж особенно вот так… с физиологической точки зрения, я имею в виду.       — Ага… да… — сглотнула Виктория, чувствуя, как от усердия вспотели виски. Эрвин немного помог ей — подхватив под ягодицами, начал аккуратно опускать на себя, быстро и мелко, будто пружиня, и всё равно его огромный член туго двигался в ней, словно поршень.       — Приятные моменты, естественно, есть, — небрежно продолжал Зик, подходя ближе. — Плотность стимуляции, индивидуальные предпочтения, повышенная чувствительность… но играет роль и само осознание происходящего. — Он встал позади, наклоняясь, и прошептал ей на ухо: — Осознание, что в вас будут одновременно двое мужчин. Представляете? И вы будете полностью под их контролем, в их руках, в их власти... абсолютно зависимы от них. Тут очень важна степень доверия, иначе всё это может превратиться в не очень приятный процесс. Для одного из участников, как минимум.       — Ты всегда так много болтаешь… во время секса? — натужно рассмеялся Эрвин, продолжая насаживать Викторию, пока она вздрагивала и стонала, вминаясь ногтями в спинку кресла, кусая губы. А когда опустил до конца, то застыла. Шумно выдохнула, и он начал успокаивающе целовать её под челюстью. — Или это такая виртуозная попытка отвлечь?       — В том числе, — оптимистично ответил Зик, набирая на пальцы вазелин из банки. — Хотя иногда я просто хочу поумничать. Наклони-ка нашу даму немного вперёд, Эрвин. — Тот потянул её, и она медленно опустилась, ложась щекой на его плечо, терпя туго натянувший её член. И стараясь не думать, что скоро в ней будет ещё один. Безумие. — Расслабьтесь, голубка. Чем вы будете податливей, тем легче всё пройдёт.       — Надеюсь… вы начнёте с пальцев, — рассмеялась Виктория, пока Эрвин заботливо убирал в сторону её пряди, скользя губами по влажному лбу. — И вы были… правы. С двумя мне будет справиться куда сложнее.       — Не волнуйтесь. — Зик прищурился, поглаживая её между лопаток, вдоль тонкого позвоночника прямиком к пояснице. — Как я и сказал, вам стоит просто довериться.       И она решила: раз у неё нет других вариантов, то стоит прислушаться. И сделала это.       Это было долго. Влажно, скользко, некомфортно. Больше от самого факта, чем от ощущений: ей стало беспокойно, что что-то может пойти не так, не хотелось выставить себя в глупом свете, однако… Зик оказался умелым. Очень. Неожиданно мягким, успокаивающе перебирающим её волосы, шепчущим что-то смешное и нелепое, пока его пальцы растягивали её. Виктория устало посмеивалась, пока Эрвин целовал её, отвлекая, почти не двигаясь внутри, и постепенно она перестала замечать тяжесть его размера. Эту болезненную плотность, это натяжение. А спустя время даже начала получать… странное извращённое наслаждение.       И правда ведь, скоро в ней будут целых двое мужчин. Люди, которых ей довелось знать один вечер. Те, кого пять лет назад ненавидела вся планета, а теперь ей хочется отдаться им, подарить полный контроль над собой, абсолютную власть. Без лишних мыслей и напряжения. Без сомнений. А самое главное, с удовольствием.       Действительно, как и сказал Зик, доверие в таком деле важнее всего.       — Выгнитесь, — тихо попросил он, и Виктория послушно свела лопатки, упираясь руками Эрвину в грудь. Вытянулась, словно кошка, и сама не поняла, как подалась назад, вмещая их в себя ещё глубже. А потом сама начала насаживаться, прикрыв от наслаждения глаза. — Ради всех святых, Виктория, — с удивлённой усмешкой спросил Зик, — уже?       — Уже. — Она выпрямилась, прижимаясь к нему, закидывая назад руку, мягко трогая его волнистые волосы на затылке. Чувствуя, как её грудь тяжело опускалась и поднималась в ладонях Эрвина, что свободно скользили по её телу, растирая кожу, болезненно-приятно лаская соски. — Сделайте это.       Послышался нетерпеливый шорох, звук ремня… а после влажность и теплота члена, что прошёлся меж её ягодиц, приноравливаясь, словно примеряясь. Виктория увидела, что его лицо над её плечом стало таким сосредоточенным, таким очаровательно-хмурым, что она хмыкнула и поцеловала его в щетинистую щёку, шепча:       — Сделайте это, Зик. Я хочу.       Мягкий, настойчивый толчок. Виктория охнула, зажмуриваясь, напряжённо куснула губу. Зик положил ладонь на её живот, словно успокаивая, шумно выдохнул, зарывшись носом в её волосы. Чувствуя эту медлительность, словно мучение, она прошептала:       — Ещё.       И вновь толчок. Вновь выдох, вновь приглушённый стон. Он ещё крепче обхватил её, упираясь другой рукой в подлокотник, обжигая губами затылок, что по её коже прошлась холодная и жаркая дрожь от контраста чувств. Эрвин поглаживал её бёдра, целуя в шею, и едва услышал:       — Ещё.       И вновь толчок.       Толчок. Толчок. Толчок.       С каждым разом отдаваясь сильнее, чувствуя это болезненное натяжение, эту забитость и тесноту, Виктория всё равно желала большего. До красноты, до вскриков, до садистского удовольствия над самой собой. До унизительных слёз, что скопились в углах глаз, никак не желая скатываться по щекам, только вот никто не поспешил бы их стирать. Эрвин и Зик были слишком заняты, привыкая к своему соседству, пытались приноровиться, и это стало причиной для десятка нелепых шуток. Они посмеивались, ища удобный угол и наклон, а Виктория едва держалась чтобы не рявкнуть: «Давайте, чёрт бы вас побрал!», — но молчала. Терпела, крепко стиснув челюсть, царапая ногтями спинку кресла. Свыкаясь с непривычной, саднящей болью в заду, которую сама себе принесла спешкой.       Только почему-то от этой мысли ей было… хорошо.       — Вы в порядке? — со смешком спросил Зик, наконец встав удобнее, погладив её вдоль тела, натянутого, словно струна. — Или мы можем...       — Нет, — ответила она. А когда поняла, что голос выдал её, сказала тише: — Я имею в виду… продолжайте. Не останавливайтесь.       — Совсем? — Он улыбнулся, аккуратно вытягивая из неё член, и Виктория прикрыла глаза от облегчения и неестественного желания… большего. — Тогда давайте договоримся сразу. Поласковей? Грубо? Или считаете, что вас совсем не стоит жалеть?       Она вдруг рассмеялась, с иронией вспомнив, как часто её жалели. Как мужчины всегда были осторожны с ней. Боялись её и трепетали над её телом. Говорили, что оно нежное, словно ветвь вербены, а кожа похожа на тонкий фарфор, что лопнет от одного только прикосновения. Виктория не уважала их благоговения перед собой и потому не знала, чего хотела от близости. Нежности, грубости? Равнодушия? Или абсолютной любви? И знала только то, что ей всего было недостаточно. А просить большего ей не позволял статус, осторожность… и чувство гордости.       — Делайте всё что посчитаете нужным, — с усмешкой сказала она, теперь наплевав на это, — но постарайтесь не разочаровать меня. Вы ведь помните наш уговор, господин конферансье?       Она глянула на Зика через плечо, и он хмыкнул, подняв пальцами её подбородок. Мягко поцеловал, заставляя приоткрыть рот, шепнул тихонько: «Как прикажете, госпожа Остерман».       А после не пожалел так, как не посмел бы никто другой.       Виктория только теперь понимала, какими с ней могли быть. Насколько откровенно им могло быть плевать, кто она и какого рода, сколько денег на её счету, самая богатая ли она наследница материка или нищенка с улицы… Всё было неважно. Эти двое не считались ни с одним бессмысленным титулом, ни с одним глупым постаментом, который она могла получить. Они брали её так, как никто и никогда прежде, но почему-то она не чувствовала себя вещью. Не чувствовала себя использованной, не чувствовала себя жалкой. Виктория ощущала себя… живой.       Мир расплывался, тёк перед её глазами, сливаясь в какофонию из движений, сжатий и рывков. Резких и быстрых. Медленных, с издевательской неторопливостью. Со сжатыми в кулаке волосами, скользящей влагой по коже, низким и грубым шёпотом. Она была частью одной машины. Бесконечного механизма, внутри которого всё переливалось и двигалось, не прекращаясь. Звуки их работы прорывались дисгармонией смеха, тягучих стонов, громких выдохов. Рычанием, ругательствами, шипением сквозь зубы. Толчками, толчками, толчками…        Эрвин что-то шептал в её губы, вновь и вновь вбиваясь, сжимая бёдра, и её дыхание переплеталось с его языком. Зик снял рубашку, и теперь она видела его тело: сильное и широкое, в идеальном переплетении крепких мышц. Его руки были обвиты венами, видневшимися сквозь поросль волос, и когда он сжимал её тонкое горло, те выделялись ещё сильнее.       Ей нравилось, какими стали их тела: мокрыми и едиными, скользящими вдоль друг друга, как после бани, и её тело было сосредоточием всего этого. Единицей, без которой ничего не случилось бы. Центром. Основной переменной. Сквозь него проходило всё: каждое касание, каждая ласка, каждая капля пота, слизываемая её языком. Собранная её губами. Выловленная и пойманная, словно последний стон перед оргазмом.       До вспышек перед глазами, до клыков, сцепленных на коже. До красноты, до алого. До рокота в глубине горла. До дикого взгляда через плечо. До остервенелого ещё-ещё-ещё-ещё.       Ещё. Ещё. Да. Ещё.       И всякий раз, едва ей казалось, что этого уже достаточно, что эта грань — последняя, что дальше просто невозможно терпеть, она обманывала себя. Продолжая вновь, вновь и вновь. Опадая длинной нотой, вздрагивая подстреленной в небе птицей. Отдаваясь, словно в последний день человечества, в исступлении перед гибелью, в наивысшем удовольствии на грани смерти.       La petite mort. Кажется, кто-то называл это так?       А уже потом, приведя себя в порядок в небольшой ванной, что находилась за тайной дверкой в комнате, полулёжа в кресле, обнажённая и сияющая в своих мехах в свете камина, Виктория смотрела, как Эрвин что-то наигрывал на рояле. Его рубашка была расстёгнута, рукава подвёрнуты, обнажая сильные предплечья, светлые волосы, всё ещё смятые после её касаний, небрежно падали на его лоб. Она хорошо помнила, как сжимала их во время оргазма… и теперь почему-то чувствовала, что владела этим правом. Правом смотреть на него такого. И ни у кого этого больше не было.       Кроме Зика Йегера, конечно же.       — Вспомнил, значит? — послышалось его насмешливое со стороны окна, и Виктория повернула голову. Испуская полупрозрачный шлейф дыма, улёгшийся ему на плечи, Зик по-кошачьи небрежно сидел на подоконнике. Без рубашки, в расстёгнутых в ремне брюках, с круглыми очками на тонком носу, делающими его похожим на профессора, он выглядел так, словно ему никогда не могло стать холодно, словно его тело состояло из тлеющих под кожей углей.       Сигарета вновь вспыхнула от касания его губ, истлевая, и Виктории захотелось почувствовать вкус табака на его языке. Потому что знала, что и этим правом владела тоже.       — Я про оперу, — пояснил он, поймав вопросительный взгляд Эрвина над роялем. — Это же из «Собирательницы винограда», верно? Часть, которую ты забыл?       — А, да. — Тот усмехнулся и качнул головой, словно даже не думал об этом. — Кантата «Урожай», часть вторая. Героиня собирает виноград, держа у бедра корзину, и поёт свою лирическую песню присевшей на ветку птице.       — И эта птица потом окажется прекрасным юношей, в которого она влюбится без оглядки? — спросила Виктория, покачивая обнажённой ногой через подлокотник кресла. — А потом… как вы там сказали, Зик? Начнёт предаваться с ним «эротическим утехам меж виноградных лоз»?       — Почти. — Он усмехнулся, удобнее облокотившись об альков окна, и затянулся. — Сначала должна быть сцена о том, как жесток с героиней хозяин винодельни. Она побежит после заката плакаться в сады и вот там уже встретит своего прекрасного юношу. А уж дальше утехи и всё остальное…       — Как это всё-таки банально. — Она потянулась, выгибая спину, поднялась с кресла, и взгляд Зика заскользил по её телу, как нагретый солнцем песок. — Я про любовь. Мы готовы простить другому что угодно, любой его недостаток, даже если он, по сути своей, сущий зверь. Разве справедливо?       Виктория приблизилась к нему, не сняв с бёдер мехов — естественная в своём обнажении, словно первобытная женщина, — и небрежно взяла сигарету из его рук.       — А разве вы не обладаете таким недостатком? — Зик прищурился, когда она затянулась, позволив облачку дыма застыть в её приоткрытых губах. — Вы ведь, по сути своей, тоже зверёк: с зубками и острыми коготками, со вставшей дыбом шерстью, если погладить вас против роста.       — Так вещи мы всё-таки или звери? — Виктория улыбнулась с прищуром.       — Какая разница? — Он забрал у неё сигарету и потушил в пепельнице. — Если повезёт, вторыми мы сможем быть куда чаще.       Зик вдруг наклонился и так легко, будто это всегда было ему позволено, подхватил её под ягодицами, поднимая, возвышая над своей головой. Виктория хохотнула, уже не думая ни о каких приличиях, позволила отнести себя и уронить в кресло, опуститься у её ног, словно пажу, взять в ладонь её прохладные пальцы.       — В первом случае мы угождаем другим, а во втором — только самим себе, верно? — Она улыбалась, позволяя ему эту вольность, ведь и так уже позволила слишком многое.       — Угадали. — Он приоткрыл один глаз, и Виктория осознала, что их цвет совсем не серый, а пасмурно-голубой, словно штормовое небо над пристанью. — Вот вам понравилось сегодня быть зверьком, голубка?       — А вам понравилось соблазнять своего партнёра по бизнесу, господин Йегер?       Зик рассмеялся, словно она даже не знала, о чём говорила на самом деле, и поцеловал её ладонь.       — Мне кажется, что решения лучшего, чем это, я ещё не принимал.        Виктория смотрела, как дрожат на его веках золотые ресницы, и подумала, что Зик Йегер и правда чем-то похож на животное. Скрытое за ухмылками и дурными манерами, шутками и вольготными разговорами. Старательно спрятанное за человеческим обликом, как и его титан, а на деле... не стеснённое ни рамками, ни правилами, ни законами. Для таких, как он, их просто не существовало.       — Что, неужели даже лучше того, когда вы решили сменить сторону игры и приехать на Парадиз? — спросила она, решив поддразнить его, и удивилась, когда Зик замер. А потом вспомнила, что до сих пор никто не знал, почему он вообще сделал это.       Почему решил сменить сторону игры? Помочь Парадизу? Во всех газетах, на всех заседаниях и дальнейших переговорах Зик шутил, уходя от ответа, или взывал к морали, как самый чопорный из святош. Но настоящих, его личных причин до сих пор не знал никто. Неужели взыграл неожиданный патриотизм к Элдии? Обида на Марли, что так много лет использовала его в своих интересах? Или этот план существовал всегда, просто ждал своего часа?       — Почему вы сделали это? — вдруг спросила Виктория, и улыбка Зика стала немного виноватой, словно он понял, о чём она думала, но сожалел, что позволил ей размышлять об этом. — Я ведь помню, как это было. На ушах тогда стоял весь мир. Все вокруг говорили, что это обернётся кошмаром, что ваш остров не станет соблюдать условий, что попытается захватить власть, как и в прежние века, когда титаны правили на земле. Мне, как и многим другим, казалось, что всё закончится катастрофой или очередной мировой войной. И только вы, Зик…       Зик смешливо сморщился, словно эта похвала колола его исподтишка.       — Только благодаря вам всё закончилось, — тихонько завершила Виктория. — То, как вы вели переговоры, как выдвигали условия, предлагали варианты и использовали сильные стороны... Вас называли чудом дипломатии! А теперь вы вынуждены скитаться по домам таких богачей, как я, и выпрашивать возможность открыть с Парадизом торговые пути. Почему вы занимаетесь этим? Почему не остались на острове? Не начали карьеру политика, посла или эмиссара? Зачем вам это… унижение?       Он долго молчал, потираясь щекой о её ладонь, и Виктория невольно решила, что её не слушали. А потом поняла: кто-то просто тянет время.       — Я делаю то, что должно, моя голубка, — наконец сказал Зик. — Исполняю желания, реализуя свою роль заправского конферансье. Чтобы все хорошо проводили время, помните?       — Неужели это… искупление? — тихо спросила она, и когда его глаза чуть расширились, поняла, что попала в точку. — Но из-за чего? Вы уже спасли свой остров, уже вытащили из военного конфликта целый континент. Какие ещё грехи вам нужно искуплять, Зик? Какие исполнять прихоти?       Он молча улыбнулся, а потом поцеловал её ладонь.       — Это секрет.       — И много ли у вас секретов?       — Всего один. — Его глаза блеснули лукавством. — И вам повезёт, если вы узнаете его перед моей смертью.       — Вряд ли он будет тогда меня интересовать, — она отстранилась, ей не нравился поворот разговора, но Зик вновь подался ближе.       — А мне кажется, что будет, — с усмешкой сказал он. — Вы ведь так усиленно пытались разгадать меня сегодня, залезть своими пытливыми коготками в мою душу. Так почему бы не добиться этого хотя бы в последние из моих дней? Заключим договор. Я расскажу вам всё как есть, если вы исполните свои обещания.       — Не припомню, что могла ещё кому-то что-то обещать, — мрачно сказала она.       — А вот я помню, что вы обещали доводить все свои дела до конца, — прошептал он, подаваясь ещё, и его дыхание тронуло её плотно сжатые губы. — А ещё «продержаться со своим пламенем немного дольше», и это я запомнил тоже. Как вам условие? Всего два маленьких желания в обмен на один большой секрет?       Виктория молчала, уже не понимая, шутит Зик или нет, но выражение его глаз не давало ей понять этого: внимательное, но будто ничего не просящее, несмотря на всё то, что он говорил.       — Какой вам толк от этого? — спросила она. — Ни первое, ни второе условие не коснутся вас, а наша бизнес-договорённость выше обещаний — это сделка.       — Представим, что мой мотив — часть того секрета, что вам ещё предстоит раскрыть. Так вы согласны?       Виктория недолго думала. В конце концов, выбора у неё не было.       — Хорошо…       — Светает, — вдруг сказал Эрвин, прерывая их. Она обернулась, только тогда поняв, что он прекратил играть, а комнату наполнила тишина, словно лишённая воздуха, звенящий гул пустоты. Виктория посмотрела в окно — на небе созревал рассвет, расталкивая ночь, будто зажжённая в темноте свеча. — Думаю, внизу уже всё завершилось, и нам тоже стоит идти. Некоторым встречам лучше кончаться прежде, чем кто-то пожалеет об их продолжении.       Зик согласно улыбнулся и встал с колен, помогая Виктории подняться следом. Неторопливо зашуршали одежды, застегнулись костюмы и пуговицы, тихо опустилась крышка рояля. Позволяя Эрвину тянуть молнию на своём платье, Виктория окидывала зал взглядом, почему-то думая, что не узнаёт его. Словно ничего не поменялось — и в тот же миг поменялось всё.       — Я завтра поговорю с отцом о сотрудничестве с вами, — откидывая волосы на спину, тихо сказала она. — Приезжайте к обеду.       — Сразу после такой вечеринки? — спросил Эрвин, небрежным жестом поправляя бабочку. — Вам совсем не жалко своего отца?       — От похмелья он становится податлив и слаб, а лучшего момента, чем этот, в ближайшие дни нам не представится, — с отстранённой холодностью сказала Виктория, застёгивая замок на изящной, словно дорогое ожерелье, босоножке. Выпрямившись, она натянула выше своё меховое манто. — А я не собираюсь тянуть ещё вечность.       — Решили перейти в наступление, голубка? — спросил Зик, подходя к ней, вольготно сунув руки в карманы брюк. — Уже не хотите ждать шанса, надеясь, что вам всё будет дозволено за ваши красивые глаза?       — Ну так ведь вы сами сказали, Зик, — она обернулась у порога, глядя на него с высокомерным прищуром, — что мне надо поработать руками. И я не собираюсь давать губить наследие своей семьи тому, кто в этом ни черта не смыслит. Будь это даже мой родной отец.