Каватина для ласточки

      Виктория плохо помнила свою мать, хотя, казалось бы, та умерла не так давно: всего семь лет назад. Она знала, что у мамы были красивые белые волосы и тело, похожее на алебастр. Через тонкость кожи всегда просвечивали вены, а губы улыбались, даже если маме было больно. Она всегда так делала, едва отец позволял детям войти к ней. Едва, как он утверждал, «миледи стало немного легче».       — Эдвард. — Мама сидела в музыкальной комнате, заперевшись со своим любимым роялем, словно только так могла дать понять им, что всё неизменно. — У тебя совсем отросли волосы. Уже давно стоит их постричь.       Виктория злилась в такие моменты. Не потому что мама трогала шевелюру брата, заправляя пряди за его покрасневшее ухо, а потому что все они делали вид, что ничего не происходит. Словно мама не лежала последние четыре недели в своей кровати, служанки не бегали туда-сюда по коридорам от её спальни, меняя горячую воду и вынося окровавленные после кашля простыни. Детям говорили, что у мамы «трудности», что мама «просто устала», но Виктория знала: это ложь. Как знала и то, что однажды мама умрёт.       И потому надолго запомнила улыбчивую печать смерти, что лежала в такие дни на её лице.       Мама расслабилась, лишь когда ушла. Теперь ей не нужно было притворяться: потребность в этом миновала её. И тогда, целуя маму в холодный лоб прямо перед тем, как его накрыли саваном, Виктория чувствовала только облегчение. Она, безусловно, любила её, но не терпела, когда кого-то заставляли лгать. И ненавидела миг понимания, что все вокруг добровольно верят в ложь, кроме неё одной.       — Она так быстро скончалась, — сетовал отец всякий раз, принимая у себя гостей после похорон, позволяя служанке в очередной раз наполнять свой бокал. — Она была так прекрасна… Такая цветущая, такая свежая. Не знаю, почему это произошло. Просто наступил день — и вот её не стало на земле…       Виктория ненавидела и то, что её слабый, падкий на лесть отец говорил небылицы, принимая сожаления от людей, окружавших его в светском обществе. Он вообще любил компании — сборища и вечеринки были его странным увлечением. Отец считал, что всё существующее в мире можно получить через тех, кому ты нравишься. И потому пытался понравиться сразу всем.       — Врач говорил, что она умерла от чахотки, верно? — сочувствующе спрашивала какая-нибудь графиня, сидя подле него на кушетке, а отец удручённо кивал, кивал, кивал.       — Да, чахотка. Бич нашего столетия...       С тех пор Виктория не заходила в комнату с роялем, если в том не было особой необходимости. Это место стало для неё символом лжи, призраком, хранившим отпечаток смерти на материнском лице. Она годами не бывала там: охраняла дверь, словно драгоценную усыпальницу, и единственная в доме, не считая прислуги, имела от неё ключи. Правда сейчас, почти через два года после приёма гостей с Парадиза, глядя, как рабочие вешают огромный портрет, что давно пылился на чердаке, Виктория думала лишь о том, как дневной свет отражается от лакированной крышки рояля. Как блестит натёртый воском пол, как благоухают пионы на журнальном столике…       Всё-таки эта комната была очень красивой.       — Так, госпожа Остерман?! — гаркнул один из рабочих, отвлекая её, и она обернулась. Покрытая тканью картина висела почти под потолком, оканчиваясь в полуметре от пола.       — Да, так. — Виктория встала, оправив юбку платья, и размеренно подошла к стене. Ещё раз наспех оглядев всё, кивнула. — Снимайте.       Рабочие дважды дёрнули ткань, та с пылью упала на пол, и миру открылась фигура элегантной женщины, что стояла на фоне бордовой портьеры, положив ладонь на стоящую рядом жардиньерку. Ваза с пионами оттеняла розовый бархат её щёк, причёска убрана наверх, плечи накрыло роскошное меховое манто. Во взгляде — гордость и лёгкая настороженность, словно эта женщина не заслуживала всего того, что имела. Отец ведь когда-то взял её из хорошего, но обедневшего рода, желая заполучить себе, так сказать, «хоть одну голубую каплю в кровь», с которой мог бы создать будущих наследников. Для окружающих это не имело большого значения: кровь её матери быстро растворилась в потоке денег Остерманов. В глазах высшего общества их семья до сих пор оставалась парвеню. Впрочем, Виктории это никак не досаждало. Людей бесполезней, чем отпрыски некоторых богачей, она ещё не встречала в своей жизни.       — Всё-таки решили повесить его, госпожа Остерман? — послышалось позади, и когда Виктория обернулась, то увидела свою личную служанку Грету, которая с удивлённой улыбкой заходила в музыкальную комнату.       — Да, — она усмехнулась, сильнее расправляя плечи, переводя тёплый взгляд на портрет. Приподняв уголки губ ещё, кивнула. — Эту историю давно стоило закончить, и я решила, что маме самое место здесь.       — Это очень верно. — Грета тихонько подошла, вставая рядом, и с уважительным благоговением оглядела изображение покойной госпожи. — Она очень любила эту залу и всегда принимала вас тут в детстве, когда ей становилось лучше. Помните, как она вам играла?..       Виктория вновь кивнула, но вспоминать ей об этом не хотелось.       — Ты искала меня? — спросила она. — Что-то случилось?       — А, да… — Грета спешно сунула пальцы в ворот рукава и достала оттуда небольшой конверт бледно-жёлтой бумаги. — Вам тут…       Глаза Виктории тут же вспыхнули, сердце пропустило удар. Словно ребёнок, получивший давно желанную игрушку, она выдернула послание из руки служанки и спрятала во вспотевшей ладони.       — Давно?..       — Около получаса назад, — тихо ответила Грета, украдкой глянув в сторону окна, — я не знаю, как его зовут, но…       — Не важно. — Виктория шумно втянула воздух, с нетерпением наблюдая, как рабочие складывают ткань, как убирают приставные лестницы. Едва удерживаясь, чтобы не поторопить их. Она расслабилась лишь тогда, когда все покинули залу — и когда осталась в этой комнате в одиночестве, чувствуя лишь лёгкий запах чердачной пыли, повисшей в воздухе, и свежесрезанных в саду цветов.       Рухнув в стоящее у холодного камина кресло, Виктория начала читать письмо. Руки не слушались, пальцы дрожали, разрывая край…       «Дорогая госпожа Остерман…»       Она удивлённо моргнула, узнавая почерк, но тут же улыбнулась. Не важно.       «Пребываю в столице до следующей недели, поэтому буду рад, если…»       Всё остальное не имело значения. Кто-то из них здесь, кто-то хочет встретиться! Виктория не знала, куда деться от эмоций и чувств. Эрвина она не видела уже четыре месяца, и хотя три с половиной назад приезжал Зик, с тех пор они оба довольно долго не появлялись на материке. А поганец Йегер и вовсе не соизволил ответить ей на последнее письмо! Хотя то уже давно должно было достигнуть острова. Виктория даже думала, что нынешнее послание от него, но теперь не важно, не важно…       Она улыбнулась, складывая письмо, откидываясь в широком кресле так, как совсем не подобало хозяйке дома: без осанки, нелепо сведя колени и улыбаясь, словно девчонка, которой пришла весть от первой любви.       — Грета! — наконец воскликнула Виктория, поднявшись на ноги, едва не подпрыгнув на месте от нетерпения. — Грета, мне сегодня на ужин нужно будет платье!..       Она знала, как проходит эта игра: ей стоило очень долго подбирать наряд и аксессуары, думать над причёской и оттенками макияжа, примерять серьги и туфли. Виктория собиралась так, словно, по меньшей мере, готовилась провести целый вечер в компании монарха. Изысканные духи и крем, ложащийся на кожу вуалью. Тончайшие чулки из нейлона, которые облегали щиколотки и бёдра, подвязки дорогого кружева. Особый ритуал, который всякий раз сопровождал приезд Эрвина Смита. Это была их совместная забава. Из раза в раз, из раза в раз.       Они виделись редко. За два года почти все заботы с торговлей на материке улеглись, и Эрвин с концами осел на Парадизе, возвращаясь на материк только ради дипломатических поездок или праздных визитов. Насколько слышала Виктория, а слышать в их встречи об этом она не желала, он решил удариться в политическую карьеру, проявляя, как сказал бы Зик Йегер, «свои лучшие популистские качества».       — Он и правда так хорош в роли оратора? — хихикала Виктория, лёжа в объятиях того самого Зика Йегера, пока он щекотал бородой её мягкую шею, целуя вдоль гортани до подбородка. — Звучит, словно Эрвин захватил своими необъятными талантами весь остров.       — Ну… почти, — мурлыкал он, лаская носом её ухо, улыбаясь так, словно думал о чём-то совсем другом. — Скажу только, что у него есть определённые… преимущества. Эрвин всегда был ближе к народу, чем элиты, даже в годы командования разведкорпусом.       — И что, ему спускают это с рук? — Виктория фыркнула, повалив Зика прямо на постель, заставив упасть в ворох скомканных покрывал. — Хочешь сказать, что такой видный политик, да ещё и имеющий поддержку у народа, совсем не напрягает монарха?..       — У нашего монарха тоже есть преимущество, — рассмеялся он, приподнимаясь к ней на локтях. — Королева, по удачному стечению обстоятельств, раньше была в подчинении у бывшего командора разведкорпуса. Так что…       — Правда?! — Виктория искренне удивилась. Ей, рождённой в шелках и бархате, было трудно представить, по какой причине юная девушка, которая собиралась однажды взойти на престол, вообще служила в армии. — Как это произошло?!       — О, это интересная история… — Зик приподнял руку и провёл пальцами по её предплечью. — Очень-очень долгая… И если ты скрасишь мой рассказ так, как мне это нравится… может, я утружусь и кое-что вспомню…       — Неужели? — Виктория хитро улыбнулась, наклоняясь к нему. — И ты уверен, что сможешь сохранить способность к речи?       — Можем даже поспорить, голубка. Если ты готова поставить на это нечто большее, чем своё прекрасное тельце.       — Не пытайся обмануть самого себя, Зик Йегер, — хвастливо сказала она, вновь заставив его рухнуть на влажные простыни, и начала неторопливо опускаться вниз. — Ты и сам знаешь, что большего, чем моё тело, ты не имеешь права даже хотеть.       Такими были их встречи. Всегда в случайных гостиницах, порой очень дешёвых, всегда под чужими личинами и именами, которые они придумывали себе забавы ради. Виктория была с ним ребёнком — не наследницей, не богачкой и далеко не леди. Всегда игривая и готовая на многое, даже на сущую глупость, она соглашалась на любую авантюру, которую Зик готов был ей предложить. И тот предлагал: с азартом, с вызовом. Словно предвкушая, чем Виктория была готова его удивить на этот раз.       — Сегодня мы идём на лесопилку Джесснера, — сказала однажды Виктория, появившись после непродолжительной отлучки в дверях его гостиничной комнаты в обновках: в чёрном парике и шляпе, в нелепом до аляповатости платье, которое, на взгляд Зика, могла носить только сумасшедшая. — Я хочу устроить ему скандал!       — Это по какой такой причине? — улыбнулся он, глядя в зеркало, у которого поправлял воротник. Они вновь провели ночь в какой-то захудалой гостинице на другом конце города. Обои в безвкусный мелкий цветок, потёртая мебель резного дерева, старомодный абажур и кресло, в котором наверняка могла бы расположиться чья-то бабушка. Всё здесь было допотопным и ветхим; впрочем, все эти вещи использовались ими только по назначению. Абажур — чтобы светить. Кровать — чтобы трахаться. — Разве ты заказывала у него какой-нибудь табурет, и он тебе не подошёл?       — Нет. Мне не понравилось, какую Джесснер отпустил в мою сторону шутку на прошлом банкете, — высокомерно сказала Виктория, проходя в комнату на своих высоких каблуках, деловито поправляя натянутые до локтей перчатки. — Скажу честно, мне ещё тогда хотелось вылить на него шампанское. Мерзавец ещё и посмел что-то вякнуть про мой бизнес…       — Ну, голубка, наверняка Джесснер надеялся, что ваш бизнес опустится в могильную яму сразу после гроба твоего отца. И неприятно удивился, когда за дело взялась ты, — ответил Зик, снисходительно глядя на неё через отражение зеркала. — Разве можно винить конкурента в том, что он желает тебе провала?       — Ему просто повезло, что я настоящая леди. А иначе он обошёлся бы не тем маленьким сегодняшним представлением, а настоящим позором: я-то знаю, какие у него вкусы, когда он ходит в бордели. — Её губы растянулись в зловещей улыбочке. — Как удобно, что одна из бывших проституток, выскочившая замуж за престарелого графа Росстера, которому плевать на общество, теперь моя новая подруга, верно?       Зик рассмеялся, а потом оглядел её так, как мог бы оценить подготовку к серьёзному выступлению: придирчиво, с претензией на тонкий вкус.       — Судя по всему, голубка, плевать на общество и тебе?       — Всё, что мне нужно от них, — это деньги, — высокомерно ответила она. — Как сказал бы папа, связи с людьми помогают нам существовать в обществе. И если сведения бывшей проститутки станут полезнее ужина с очередным банкиром, который только и может, что купить мои акции, то я с радостью уделю ей своё время. И если будет нужно — даже сама наведаюсь в тот бордель.       В такие мгновения Зик смотрел на неё так, словно встретил нечто поразительное: с детским удивлением, но гордостью зрелого человека. Он поощрял любое её злодейство, любую шалость, словно позволяя забавляться ребёнку, которого обожал. Да, он обожал её, и она это знала. И пользовалась его обожанием, как лаской ближайшего друга, единомышленника и соратника, товарища по играм и самого несносного любовника, которого могла только встретить на своём пути. Зик был несносен — и позволял быть несносной ей. Принимая её такой, даже какой Виктория никогда не планировала быть.       С Эрвином же всё обстояло… иначе.       Ей казалось, всё то, что она скажет в вечера их встреч, что сделает или подумает, может нарушить хрупкую иллюзию порядка, которую им обоим удавалось создавать. Надевая маски, изображая из себя тех, кого планировали разрушить к концу, они делали всё, что от них требовали законы общества: ужинали в лучших ресторанах, где столы ломились от жира лобстеров, изящных закусок и баснословно дорогого вина. Посещали оперу или балет, восседая в самых роскошных ложах. Говорили о политике, книгах и пустых новостях. Проблемы какой-нибудь пьянствующей графини, которая по «нелепой случайности» потеряла на одном из балов дорогую шпильку, они обсуждали со всей серьёзностью, не позволяя себе улыбок. Наслаждаясь обманом в обмане, который посторонние никогда не смогли бы разгадать.       Они заканчивали эти встречи в не менее дорогих отелях, гостиницах или гостевых дворах, где под пологом балдахина раскидывались полотна покрывал, где пахло благовониями и жимолостью. Виктория чувствовала себя в объятиях Эрвина так, как никогда не чувствовала в присутствии отца: в безопасности. Она не думала, не мыслила с ним о будущем или прошлом. Эрвин был рядом, здесь и сейчас, и был весь её, если Виктория хотела этого. А хотела этого она всегда. Продлить этот миг настолько, насколько хватит смелости, и позволить этому тонкому, всякий раз ускользающему от неё покою, накрыть маревом тело хотя бы на одну ночь…       — Ты сегодня особенно тихая, — шептал он ей на ухо, и его осторожные, тёплые пальцы пробирались вдоль её обнажённой спины. Виктория улыбалась, чувствуя его касания, что обрисовывали косточки позвонков, лопаток и плеч, и не могла отстраниться от этого чувства. Такого редкого, такого ценного…       — Я… просто счастлива, — выдыхала она, пока пальцы Эрвина касались ямочек на её пояснице. — Я постоянно что-то делаю, о чём-то думаю, куда-то бегу. А сейчас всё остановилось. Правда не знаю, как мне повторить это потом, когда ты уед…       — Не думай, — шёпот Эрвина вновь опалил ухо, и мурашки спустились по её позвоночнику до самых бёдер. Заставляя едва заметно вздрогнуть, податься навстречу этому голосу. — Время остановится всегда, когда ты захочешь, Виктория. В твоей власти целый огромный мир… и многие из тех, кто будут этот мир вершить.       Виктория ленно улыбалась, переворачиваясь к нему, такому красивому, с упавшим на лоб локоном волос, обнажённому и сильному над её хрупким телом. Эрвин и правда будто верил в то, о чём говорил. Словно видел каждого, кто вершит судьбу миров, и каждый ответил ему: да, это так. Его слова умиляли, но она не верила в них, хотя и удивлялась, что такой человек мог столь серьёзно говорить об этом. Разве можно представить то, что у её ног будет лежать целый мир?       — Ты льстишь мне. — Она провела пальцами по его щеке, в её глазах жадно вспыхнула влюблённость. Виктория в очередной раз осознала, что этот мужчина никогда не будет по-настоящему принадлежать ей. Когда он уйдёт, а случится это через девять с половиной лет, его душа будет отдана кому-то, кто поглотит его тело. Эта мысль была ненавистна ей. Она хотела владеть им полностью. — Я не ребёнок, чтобы верить в то, что однажды, если очень сильно захочу, смогу даже взлететь. Ты видишь во мне то, чего нет…       Эрвин продолжал смотреть на неё, но в его взоре она различала всё. Словно была для него необратимой эпидемией, которая могла бы накрыть целую планету, если бы поверила в себя достаточно. Словно являлась возрождением и гибелью одновременно.       — Не смотри так. — Виктория отвернулась, почувствовав комок в горле. — После того как отцу стало совсем плохо, а главная роль всё-таки перешла мне… наши партнёры, конкуренты и акционеры, да каждый, кто встречался со мной после его гибели, ожидают от меня слишком малого. А точнее… не ожидают совсем ничего. Я же женщина, верно? Наследница рода, которой просто повезло. И я привыкла к этому, правда привыкла. Мне так легче сражаться — они не знают, чего от меня ждать. Но когда так на меня смотришь ты…       Виктория взволнованно замолкла и обернулась.       — Когда ты так на меня смотришь… — прошептала она, вновь трогая Эрвина по щеке, — я боюсь разочаровать тебя больше, чем когда-либо боялась разочаровать собственного отца.       Он улыбнулся, склоняясь к ней, убирая светлые локоны, паутинкой разбросанные по её лбу.       — Не думай слишком много, Виктория, — прошептал Эрвин, целуя её в разделённый волосами пробор. — Я запрещаю тебе это в те дни, когда ты бываешь рядом со мной. Здесь ты только для того, чтобы отдыхать.       — Неужели в вас проснулся прежний командующий, господин Смит? — не удержавшись от шутки, спросила она. Эрвин прищурился ещё мягче. — А я-то думала, что командорские замашки погрязли под грузом прошлого. Ещё нет?       — Есть то, что людям никогда в себе не изменить, — он выдохнул, притягивая её к себе, укладывая щекой на своё тёплое плечо, — и во мне это, наверное, привычка решать за других. Я порой себе в ней не отказываю.       — Правда? — она улыбнулась, перебирая пальцами по его мускулистой груди. — А в чём себе не может отказать Зик, как ты думаешь? В желании поддевать других?       Виктория захихикала, но Эрвин почему-то молчал. Эта тишина была странной, скрывающей что-то. Поначалу ей показалось, что это запоздалая ревность, но здесь… здесь было что-то иное.       Виктория подняла голову и увидела в его лице напряжённое выражение человека, который думал о том, чего не мог до конца понять. Заметив, что она смотрит на него, Эрвин улыбнулся.       — А, да. Наверняка это то, в чём Зик никогда не мог себе отказать.       Виктория хотела задать вопрос, но не стала. Лишь улеглась обратно, ощущая ледяное, словно дуновение сквозняка из тонкой щели, предчувствие того, что не имела сил изменить. И всё же… пока не хотела размышлять об этом.       Автомобиль ждал её у подъездной дорожки особняка ровно в семь вечера. Она оделась так, как подобало бы заявиться в оперу: чёрное бархатное платье на бретельках, ямкой собирающееся на груди, любимое меховое манто, — на улице уже холодало, да и стоило разбавить образ чем-то помпезным. Блеск браслетов на тонких запястьях, крошечные бриллианты, усеивающие металл, плотно обнимающее ключицы ожерелье. Образ был изысканным и достойным того, кто в него себя облачил.       Водитель ждал её у задней двери, призывно распахнув темноту салона, когда её каблуки зацокали по брусчатке. Сохраняя лицо и стать, Виктория аккуратно, стопа за стопой, уселась внутрь. Кожаная обивка кресел, дорогой парфюм, крупная широкоплечая фигура. Рядом сидел Эрвин Смит. Она скользнула по нему взглядом, который стоило бы принять за приветствие, и поправила манто.       — Четыре месяца, — сказала Виктория, сохранив в голосе должную выдержку между обидой и равнодушием. Машина аккуратно тронулась, зашуршал гравий, но за закрытыми дверьми мир будто исчез.       — Четыре. — Эрвин улыбнулся, и от этого у неё потеплело где-то в животе. — Много, согласен. Могу лишь молить о прощении.       — Нет смысла молить о прощении в том, в чём я не собираюсь вас обвинять, господин Смит, — небрежно ответила она, разглядывая в полутьме свои обнажённые руки, — а именно в приоритетах. Это вопрос выбора, не более. Но совсем не отвечать на мои письма?.. Это уже перебор.       — Разве я не отвечал? — Эрвин так аккуратно, как только мог, взял её ладонь в свою. Жар внутри её живота стал сильнее. — Мои ответы были редки настолько же, насколько были часты ваши письма, госпожа Остерман. Это ведь наша общая эстафета, разве нет?       — Я говорю не только про… ваши, — нехотя ответила Виктория, но руки не отняла. — Ваш приятель не удосужился ответить мне на то, что я написала ему целых два месяца назад. Разве это нормально? Не знаю, что там у него стряслось на этом вашем острове, но по возвращении передайте мерзавцу: я возмущена. — Она говорила так, чтобы не было ясно, истина это или игра, но подозревала, что игры здесь было слишком мало. Помолчав, спросила: — Куда мы едем?       — Посидим кое-где, — после небольшой паузы ответил он, и его губы мягко, осторожно коснулись костяшек её пальцев, — сначала. Потом съездим на званый вечер, если вы не против, там у меня договорённость с одним из партнёров. Нужно перекинуться с ним парой слов.       — С каких пор вы вновь взялись кататься на материк и решать дела с торговлей? — спросила она, наконец привыкнув к темноте. Эрвин сидел очень близко, одетый в дорогой фрак, и выглядел, как всегда, превосходно. — Я думала, ваш приятель с концами взял эти заботы на себя.       — Зик… немного занят, — он натянуто улыбнулся, отводя взгляд, но Виктория сделала вид, что не заметила этого. — Я временно перенял его обязанности на себя. Можно сказать, я в отпуске, но заодно решаю и знакомые себе вопросы, раз меня больше некому заменить. Вы же знаете, как пугливы до сих пор элдийцы за пределами острова, а что уж говорить про…       — Я поняла, поняла. — Виктория торопливо махнула рукой. Она не любила говорить о подобном в такие встречи, а особенно не любила слышать про Парадиз. — И чем же тогда вы занимались все эти месяцы? Помимо того, что пытались избежать приезда на материк?       Эрвин рассмеялся, но отвечал покорно: он уже привык к её капризам и знал, что ей это дозволено. То и дело лаская её ладонь, мягко сжимая в своих тёплых пальцах, проводя ими до её запястья и ниже, Эрвин рассказывал ей о совершенно обыденных вещах: каково состояние торговых дел, как продвигается отправка кораблей, какая остановка со спонсорами и прочее-прочее-прочее. Виктория почти не слушала — она смотрела на него, не отрываясь, как на прекрасное мраморное изваяние, которое можно было встретить в залах лучших музеев страны. Он был прекрасен, как и несколько месяцев ранее. Эта линия челюсти, подсвеченная мелькающим светом из окна, косой штрих скул, переходящих в выбритые щёки, прочерк мужественного подбородка. Губы, чувственно приоткрытые, когда он говорил, изгиб гордого носа… Её дыхание становилось чаще, глубже. Теперь все его слова были лишь рокотом, вползающим в её сознание. Бессмысленным и сладким, словно шёпот в ночи. Она вновь начала ощущать это, хотя, казалось, почти позабыла за четыре месяца: чувство, когда между крепко прижатых друг к другу бёдер начинает печь, будто сидение нагрето углём. И тянет, тянет, тянет…       Виктория всегда возвращала себе разум в такие моменты: нужно продолжать играть роль. Однако её ладонь, до сих пор зажатая в руке Эрвина, уже была нарушением правил.       — Что… мы уже приехали? — растерянно опомнилась она, когда машина остановилась. — И где мы? Я думала, мы едем в ресторан.       — Не совсем. — Эрвин улыбнулся, оправляя смокинг, и когда водитель открыл ему дверь, потянул Викторию за собой. — Я хочу побыть с тобой в другом месте. Мне тут нравится больше.       Она позволила ему вывести себя из автомобиля, но едва её каблук коснулся брусчатки, Виктория тут же почувствовала тяжёлый и влажный запах моря. Ветер всколыхнул жемчужно-серые волоски на её манто, вдалеке раздался шелест волн. Она огляделась, осознав, что они приехали на ночной причал на юге города. Но зачем? Разве здесь есть публичные заведения?       — Не слишком холодно для ночных прогулок около воды? — фыркнула Виктория, посмотрев на Эрвина, что стоял рядом. Небрежно сунув руки в карманы брюк, он был так хорош собой, что она не удержалась и шагнула, аккуратно коснувшись пальцами его сюртука. — Или у тебя есть другие идеи?..       — Я просто хочу побыть с тобой там, где нет других людей, — сказал Эрвин, перехватывая её ладони, а потом кивнул. — Там есть беседка недалеко от берега. Пойдём посидим.       Следуя за ним, ведомая его рукой по влажным доскам причала, Виктория понимала, что слишком много лет не была в таких местах. Она не любила океан, а особенно в ночи: песок одинок и сер, горизонт — безмолвен. И только вдалеке, на пристани, где стояли пришвартованные большие корабли, тёмно-серые волны бились об их громоздкие тела, будто просители, молящие о благословении. Виктория зябко накинула манто, когда вновь подул ветер, но ладонь Эрвина всё равно грела её сильнее.       Они дошли до небольшой закрытой беседки и зашли внутрь. Там было сухо и почти тепло, но ни кушетки, ни чего-то похожего на ложе там не оказалось; значит, идея провести здесь неординарную совместную ночь отходила в сторону. Такой человек, как Эрвин Смит, никогда бы не заставил её лежать во время соития на жёсткой уличной лавочке.       «А такой, как Зик Йегер, смог бы», — невольно пронеслось в её голове, и Виктория усмехнулась.       — Ну что? — она развернулась. Через стекло в беседку падали сизые тени, из-за чего лицо Эрвина почему-то казалось старше, пока он смотрел на океан. — Я думала, тут будут хотя бы вино и закуски, но вы сегодня решили удивлять меня, господин Смит. Что дальше? Начнёте читать мне стихи в ночи?       Виктория усмехнулась, но спрятала улыбку, услышав молчание. Заволновавшись, шагнула ближе.       — Эрвин…       — Я не должен быть здесь, — тихо сказал он, — но, как видится, в мире есть что-то сильнее благоразумия. Я знал, что ты не простишь мне этого, и потому пришёл.       — Что?.. О чём ты? — спросила она, невольно сжав в ладонях края манто. — Если ты о том, что я говорила до этого, это ведь шутки, понимаешь…       Эрвин опустил голову, и прядь светлых волос, отделившись от чёлки, упала на его лоб.       — Срок жизни Зика короче, чем мы думали. Ему не должно было становиться хуже до самого последнего месяца, но…       Он замолчал, когда Виктория отступила. На её лице застыло холодное выражение: недоверчивое, почти злое.       — Не говори так, — прошептала она. — Ещё есть время. Я ведь знаю.       — Есть. — Эрвин выпрямился, но на его губах играла усмешка. — Было. Мы все думали, что его должно быть гораздо больше, но это… особый случай. Зику начало становиться хуже ещё три месяца назад. Всё сложно, и поэтому он не мог держать с тобой связь. Я решил тебе об этом сообщить.       Виктория вновь отшагнула. Ещё, ещё и ещё. Уперевшись в какую-то преграду, слепо нащупала её ладонью и опустилась; тела коснулся холод потёртой лавочки, но ей было всё равно.       — Виктория… — Эрвин приблизился к ней. — Я не знал, когда это может случиться, но понимал, что ты…       — Так он поэтому не писал мне?! — Голос её резануло скрипкой, почти истерикой. — Он поэтому молчал, да?! Мерзавец! — Виктория вскочила, манто упало на дощатый пол. Эрвин склонился, аккуратно поднял меха и сложил их в ладонях. — Я поняла. Он не писал мне, потому что слишком труслив, чтобы признаться, что умирает! Ха! — Она остановилась, возмущённая, с яростью глядя перед собой. Зрачки её хаотично замелькали, направленные в горизонт. — Точно… Точно. Или этот глупец подумал, что я расстроюсь? Подумал, что я буду рыдать над его прощальным письмом?!       — Нет, — Эрвин прервал её с оглушающим спокойствием. — Он явно не хотел бы, чтобы ты его жалела, Виктория.       — Нет… — Она вдруг остановилась, схватившись рукой за стену, потеряв все силы разом. — Нет… Не желая моей жалости, он сделал худшее — пожалел меня саму. Подумал, что я буду слишком слаба, чтобы выдержать его гибель. — Виктория замолчала, остервенело глядя себе под ноги, крепко сжав губы. В голове было пусто — ни единой мысли, лишь животный импульс, бьющийся в виске, призывающий то ли бежать, то ли упасть замертво. Тело, налитое железом, вдруг стало отмирать.       Эрвин какое-то время смотрел на её манто, что убитым зверем лежало в его руках. А потом отложил меха в сторону и приблизился, но Виктория не шелохнулась — словно только так могла бы оставить себя собранной по кускам.       — Ты узнала его куда лучше меня за прошедшие полтора года, — сказал он, и голос его был мягок, но и строг. — Я не знаю, что происходило в дни ваших встреч, не знаю, какие разговоры вы вели, находясь вдвоём. Это всё мне недоступно — и это не было моим правом. Хотя я, безусловно, слаб, что не послушался голоса разума… но за последнее время осознал, что на деле я — обыкновенный эгоист. И всегда выберу мир, где не буду знать, что было бы, скрой я от тебя его гибель. Где смогу жить остаток лет, видя твоё прощение.       — Нет… — Виктория почти всхлипнула, качнув головой. Её рука безвольно упала, прочертив линию вдоль стены. Она не хотела плакать, но этот мерзавец, этот проклятый Зик Йегер вновь застал её врасплох.       Виктория вспомнила его улыбку в отражении зеркала, пока он поправлял свой галстук, голубые искры в его глазах, когда он улыбался, и закатанные рукава его рубашки, когда он в последний свой приезд затащил её на лодочную прогулку, а она ворчала, скрытая от зноя под ажурным зонтом. Плеск воды и скрип сидений, запах тины, от которого морщился нос, и солёная от пота кожа, прячущаяся в его полурасстегнутом воротнике. Всё это наполнило её, словно удушливый аромат лета, заползло в самые дальние уголки тела. Она была наполнена им сейчас — и он был так чудовищно далеко.       Виктория открыла глаза, но в них уже не было злости, не было страха. Только пустота принятия.       — И что теперь? — спросила она. — Что с ним теперь будет там, на Парадизе?       — Трудно сказать. — Эрвин отвёл взгляд в сторону. — Никто не знает, почему так произошло. Зику просто начало становиться хуже: ещё при мне он начал кашлять кровью на одном из заседаний, почти лишился чувств. Его осмотрели, но ничего похожего на болезнь или отравление не нашли. Его тело… почему-то отторгает жизнь, — он нахмурился, — день за днём. И хотя регенерация помогает, состояние всё равно ухудшается.       — Ты не ответил на мой вопрос, — прошептала Виктория. — Его хотят убить, верно?       — Да, — тут же прозвучал ответ. — Хотят. Правительство беспокоится о том, что он погибнет раньше времени, и его титана попросту не успеют передать королеве. Рано или поздно это произошло бы, но…       — И какова вероятность того, что это произойдёт намного раньше? — Она медленно выпрямилась, заставляя себя ожить, и принялась ходить по беседке. Размеренно и спокойно. — Почему они так уверены, что это не банальное ухудшение? Есть ли какие-то сведения?       — Наши врачи…       — Врачи? — Виктория вдруг хмыкнула, остановившись. — Какое мне дело до ваших врачей, Эрвин? До деревенских бездарей, дилетантов, которые, как и вся ваша братия, словно вышли из прошлых веков?! — она развернулась, в её лице полыхнул гнев. — И разве я должна удивляться, что даже ради такого человека, как Зик Йегер, вы никогда не выйдете за рамки? Не пригласите на остров кого-то, кто сможет помочь?!       — Виктория. — Эрвин сжал губы, останавливая её, но ей было уже всё равно.       — А что, разве не так? — свирепо прошипела она, подходя к нему. — Ваши люди столь беспомощны, столь не готовы ни к чему! И даже после подписания мирного договора, после всего того, что предложил им Зик… они всё равно предпочитали отсиживаться на своём острове, перекладывая работу на его плечи. — Дрожа от негодования, Виктория обхватила себя руками. — И ты знаешь это. Знаешь, что я права.       — Это не имеет отношения к делу, — мрачно ответил Эрвин. — Зик умирает, и это факт. Это не объясняется ничем из того, что мы знаем об организмах гигантов, и он сам такого же мнения. А ему, насколько ты помнишь, пришлось провести половину жизни подопытной крысой у марлийских учёных. У тебя нет никакой возможности повлиять на ситуацию, Виктория, — категорично сказал он, видя, как та возмущённо открыла рот. — Я вообще не должен был говорить тебе об этом, но наше правительство подозревает, что состояние Зика Йегера — не случайность, не редкая болезнь.       — А что же ещё?       — Заговор. Для нападения на Парадиз.       Виктория не удержалась: сначала открыла рот, а потом поражённо и громко хмыкнула, отходя в сторону. Голова кружилась — ни единой мысли не удержать, ни одного вывода.       — Но это безумие, — прикладывая пальцы к вискам, прошептала она. — После всего, что произошло между странами за эти пять лет… материку в последнюю очередь стоило бы подставлять вас и травить ваших титанов. Разве они не знают, что это может быть началом конца?       — Знают. — Эрвин сказал это куда спокойней, но всё ещё смотрел в сторону окна. — И потому это отличная возможность для Марли ослабить Парадиз. Лишить преимущества, если что-то пойдёт не так. Зик Йегер не просто владеет одним из титанов, Виктория, он использует его в совершенстве, будучи обладателем королевской крови. Мало кто может сравниться с ним, даже я со своим Колоссальным. А учитывая, как часто он ездил один на материк… наши думают, что виновной во многом может быть тот, кто бывал здесь с ним. — Он помолчал. — В том числе… и ты.       Виктория обернулась, глядя на него с изумлением. На губах дрожала улыбка — то ли непонимания, то ли гнева.       — Я?..       — Да. Ни для кого не секрет, что Йегер рвался во многом на материк, желая провести время с одним из наших деловых партнёров. С красивой юной наследницей, с которой его не раз видели в обществе. — Говоря это, Эрвин словно мрачнел всё сильнее. — Если ты думаешь, что там, на острове, ничего не знают о вас, то ты ошибаешься. В деле участвует важный для будущего нашего государства человек, а потому нельзя скрыть ничего. Даже здесь.       Виктория поражённо молчала. Она и представить не могла, что их невинная связь с Зиком Йегером, полная веселья и развлечений, могла обернуться чем-то… подобным. Неужели они и правда думают, что она виновата в его болезни? Что помогала правительству Марли губить титанов вражеской страны ради преимущества?.. Безумие. И поэтому ей наверняка не удастся увидеть Зика до самой его смерти… Но разве это справедливо? Разве она заслужила это?!       — Я могу что-то… сделать? — выдавила Виктория, не в силах повысить голос. — Как-то исправить… это?       — Вряд ли. — Эрвин безотрывно смотрел в окно, где за чёрно-синим океаном голубел горизонт. — За ним каждый день наблюдают, каждый день проверяют его состояние. Иногда ему лучше, иногда нет. Никто не знает, что делать, а ещё никто не знает, когда это кончится. Все в напряжении. Ситуация непростая.       — А что он? — на выдохе спросила она, и её сердце пропустило удар. — Что… он?       — Как и всегда. — Эрвин едко усмехнулся. — С согласием и иронией принимает то, что ему даровано судьбой.       Виктория ничего не говорила, напряжённо кусая губы, прохаживаясь по беседке. Разум её, словно корпус больших часов, принялся заводить мыслительный механизм: винтики начинали движение, соединялись друг с другом, циферблат заводил счёт.       И за миг до того, как она открыла рот, Эрвин вдруг понял всё.       — Нет, — обернувшись, сказал он, но решение уже было принято.       — Я поеду на Парадиз. — Виктории казалось, что этот вывод логичен и прост, но выражение его лица говорило об обратном. — Я имею все права быть там, несмотря на сложившуюся ситуацию. На острове у меня бизнес, а у нас с твоей страной серьёзный договор. — Её каблуки настойчиво цокнули, отмеряя слова, вбивая их гвоздями в пол. — И хочешь ты этого или нет, хотят ли этого островитяне, что там у вас происходит — меня не волнует. Я поеду туда, где гнездится моё детище. Моя работа.       — Ты разве не понимаешь, что сейчас происходит? — Эрвин шагнул к ней, и Виктория заметила, как гневно полыхнули его скулы. — Там считают, что что ты буквально вливала Йегеру отраву в те ночи, когда вы были вдвоём, а теперь хочешь так просто поехать к нему?! Показаться им?!       — А что тебя пугает, Эрвин? — не удержалась она от смешка. — Что меня увидят те, кто знает, что я спала одновременно и с твоим приятелем, и с тобой?       Он сделал ещё шаг, и его рука замерла у её лица, словно пытаясь схватить, сжать в ладони, как распустившее язык дитя, заставить пожалеть о своих словах. И всё же…       — Потому что ты ненавидишь Парадиз, — отчётливо прошептал Эрвин, так и не сделав этого. — Ты пресекала все наши разговоры о нём. Тебе было плевать на всё, что касалось моей родины, ты смотрела на неё не иначе, чем на колонку расходов в расчётах сметы! Никогда не соглашалась, когда я приглашал тебя поехать туда, хотя имела все права быть там и прежде. И теперь я так просто должен позволить тебе это?! — прорычал он. — Потому что тебе просто захотелось повидать Зика Йегера?!       Виктория стояла, не в силах шелохнуться, потому что никогда не видела его таким. Эрвин гневно рассматривал её вплоть до острого носа, нагло вздёрнутой верхней губы, раскрытых широко голубых глаз. Казалось, всё то, что он сдерживал в себе полтора года, готово было прорваться наружу.       Вдруг она осознала, что ждала этого: с восторгом и страхом одновременно.       — Так вот, что тебя беспокоит, — иронично ответила Виктория. — Не своего унижения или стыда перед обществом. А того, что, не согласившись поехать с тобой, я решилась поехать именно к нему?       Эрвин только тогда схватил её за лицо — мягко, почти нежно — и, оттеснив назад, прижал своим телом к стене. Крепким и грузным, похожим на молот, забивающим сваи в порту.       — Меня беспокоит, что ради него ты готова раздвинуть рамки, которые не раздвигала прежде, — пророкотал он, склоняясь так низко, что почти коснулся её носа своим.       — Ну хоть с кем-то… — ядовито улыбнулась она, — стоит их раздвигать.       Его язык тут же скользнул в её рот, перекрыв стон и любую возможность к сопротивлению. Виктория поддавалась ему, не в силах оттолкнуть или издать звука; дыхание замерло, словно притаившийся в кустах зверёк, тело обмякло в его ладонях. Под сжатием его пальцев, под тисками его объятий.       — Это не важно, — с придыханием добавил Эрвин, целуя её шею. Говоря так отчётливо, чтобы она запомнила каждое из его слов. — Потому что когда Зик Йегер умрёт, ты останешься только моей.       И снова поглотил её, а Виктория не могла и шелохнуться. Пульс горячечно бился в её висках, отдавался под веками. Она знала, что то, что говорил этот человек, было истиной; и всё же осознание вставало в горле комом горечи, пиналось, словно запертое в чулане дитя, не желавшее принимать наказания. Но правдой было одно: Зик умрёт, и она потеряет его; а когда умрёт и Эрвин Смит, то она потеряет всех.       Всех, кого любила и ненавидела. И тогда это сожжёт её дотла.       Виктория хватала его за плечи, то приближая к себе, то отталкивая, пытаясь хоть с кем-то разделить эту боль, выплеснуть через гнев и мучения; чувствуя его хватку, его поцелуи. Но потом, всхлипнув, с усилием вырвалась и отошла в сторону. Запястье смазало и без того съеденную помаду, каблуки шатнулись поверх старых досок.       — Ты получишь всё, что захочешь, — прошептала она, дрожа всем телом. — Меня целиком или по частям… на своём острове или здесь, это не важно. Я ведь и так твоя. Но сначала ты дашь мне увидеть его. Это моё условие, Эрвин Смит.       Он тяжело дышал, стоя за её спиной, крепко стискивая кулаки. Виктория вдруг рассмеялась:       — Знаешь, каково это — терять кого-то, не увидев в последний раз? — Она шатко подошла к лежащему на скамье манто, провела по гладкой шерсти пальцами. — Этот человек навсегда останется тенью, которую ты не сможешь поймать, которой не сможешь задать вопрос, ответ на который никогда не услышишь. Я ведь знала, что он умрёт. И пыталась забыть об этом. У меня ещё было время… чтобы не вспоминать.       — Виктория… — Эрвин говорил негромко, но она мотнула головой, не давая ему продолжить.       — Мне всё равно, какого мнения обо мне Парадиз. Они не смогут меня убить, если не хотят скандала, не посмеют арестовать меня, не имея улик. Зик умирает, и это всё, что мне нужно знать, — всё твёрже и твёрже говорила Виктория, а потом выпрямилась. — Я познакомлюсь со всеми вашими аристократами, политиками и богачами, уделю внимание каждому, склоню их на свою сторону. Я умею очаровывать, Эрвин Смит. Это то, что мне было дано с рождения. Это то, что досталось мне от отца. — Изогнув губы, она обернулась и добавила: — Однажды ты сказал, что все владыки миров покорятся мне, если я захочу. А теперь не считаешь, что мне по силам ваш крохотный островок?       Эрвин тягостно молчал, и на его лице мелькали, сражаясь за первенство, упрямство и боль. И всё же он ответил:       — Я правда… хотел твоего приезда. Правда хотел видеть тебя там однажды. Но не в такое время… не тогда, когда всё готово вспыхнуть от одной только искры.       — А с чего ты взял, что это испугает меня? — Виктория медленно ступила к нему. — Почему подумал, что можешь решать, словно ты и правда мой командир? — она остановилась, положив руку ему на щёку, и добавила мягче: — Я ещё не стала полностью твоей, Эрвин Смит. Пока что нет. Во всяком случае… пока жив тот, кто делит меня пополам.       Виктория провела пальцами по его коже — гладко выбритой, бледной, — и он прикрыл глаза.       — Ты должен понять, что я не всегда буду такой, какой ты хочешь меня знать, — прошептала она. — Я иная, совсем не послушная. Скверная и ворчливая. Вздорная и безрассудная. Я была бы иной, не оставшись с вами в тот день в музыкальной комнате, Эрвин. Я всегда иду против правил. И всегда сделаю то, чего ты от меня не ждёшь.       — Я знаю. — Он улыбнулся, глядя на неё с печалью и нежностью, как на нечто желанное, что так и не смог до конца получить. — И я не остался бы с тобой в ту ночь, не стань ты нарушением моих истин, Виктория. Ты та, кому я всегда готов позволить сломать их. И до сих пор остаёшься таковой.       — Я думала, ты ценишь во мне только соблюдение границ, — хмыкнула Виктория, глядя, как Эрвин ласкает губами её пальцы. Он рассмеялся.       — Как ты уже сказала сегодня… всегда должен быть кто-то, с кем ты будешь готов их раздвигать.

***

      Стук, стук, стук.       Мяч отскакивал от коры дерева, валился к его ногам, падал прямо в руки, — раз за разом, удар за ударом, упорядочивая рассыпавшуюся сеть событий, что годами хранилась в его голове.       Бам, бам, бам.       Один удар — одна мысль, два удара — пара, три удара — и вот уже очередная цепь, создающая новые, новые, новые ветви событий.       Стук, стук, стук.       Зик никогда не думал, что проведёт последние свои дни — часы, недели, месяцы? — именно так. В вынужденном бездействии, в бессилии — телесном и социальном. Пленник этому дому, этому городу, этой стране; как итог — целому миру, которому отдал всего себя за право получить шанс. Невысокий забор поместья сдерживал его порывы не меньше проклятых Стен, что стояли нетронутыми по краям городов Парадиза, затаив в себе страшный секрет, зловещий, как многовековой замок, наполненный призраками; где-то там, внутри непробиваемой кладки, скрывались чудовища. Они ждали своего часа, ждали, когда хозяин прикажет сорвать замки, и Зик оставался немощен перед надвигающейся угрозой. Он был один — их было множество. И как бы не был важен его титан, сколько бы не было потрачено времени…       Бессилие уничтожало его быстрее любой болезни.       Зик швырнул мяч, но тут же ощутил, как разом вышло из тела всё: воля к жизни, сила и крепость духа. Всё это впиталось в землю под его ногами, ушло с корнями в почву — обратно к центру земли, оставив стоять, поражённого собственной слабостью. Его жизнь всегда была боем, была сражением: в детстве он рисковал в попытке угодить миру, после — служа Марли, а в итоге — своим убеждениям, которым отдал остаток лет. Но какой имело смысл то, что он сделал, если не успевал завершить работу? Если есть тот, кто прозорливо подметит всякий его просчёт?        Зик судорожно закашлялся и согнулся, пытаясь удержаться на ногах; белый мяч медленно подкатился к домашним туфлям, кровь тут же окрасила их брызгами. Зашипела, испаряясь — не оставила и следа. Только почему-то незримая рана внутри его тела так и не заживала. И он не мог понять, почему.       Зик потратил очень много времени в попытке найти рецепт своего исцеления. Или хотя бы причину — такую, какой та могла стать. Отсутствие возможностей мучило его — на острове не существовало литературы и нужных данных, какие были собраны на материке, а всё, всё, всё, что он нашёл и прочёл, не отвечало ни на единый его вопрос. Приходилось писать главам государства, влиятельным знакомым, членам правительства, — десятки, десятки писем. Упрашивая, почти умоляя дать больше воздуха. Он ведь столько сделал — столько смог ради них.       Но ответы на его прошения были вежливы, лицемерны и глухи; в итоге Зик перестал писать.       Тикающая стрелка часов — всякий раз выстрел в грудь. Времени было мало, и он не представлял, когда кончится его собственное. У него отняли свободу, силу, возможность выбирать, а ещё отняли — только у него, единственного из всех титанов, созданных Имир! — временное бессмертие, и он не знал, чем это заслужил.       Калитка скрипнула. Он знал, кто явился к нему. Зик тяжело выпрямился, вытирая с подбородка кровь, но та быстро испарилась с ладони. В последнее время лишь один человек заходил через эти ворота — остальные заглядывали преимущественно через парадный вход.       Его брат, Эрен Йегер.       Впервые Зик увидел его в Шиганшине, во время сражения, прошедшего не по плану обеих сторон. Когда смотрел на этого мальчишку, среди обломков и горящих домов, а в глазах того были ненависть и боль; он даже жалел его, да. Тогда Зик был ещё слишком наивен… слишком не готов к правде, которую увидит после. Но это стало неизбежным, когда Эрен, потеряв контроль, кинулся к нему, их руки соприкоснулись…        И они увидели всё.       И тогда мир стал совершенно иным.       Сбежав после того дня с Парадиза, ошарашенный и испуганный новой истиной, Зик не видел своего брата около года. А когда вернулся, понял, что они оба поменялись слишком сильно. Тот, кто хотел уничтожить Элдию и саму суть элдийской расы, захотел её спасти, узрев, какое будущее ждёт планету, если не сделать этого. Тот, кто был готов положить голову ради спасения человечества — теперь знал, что головы этого человечества сложит на плаху сам. Им не нужно было разговаривать и обсуждать, что произошло. У каждого из них была своя судьба: один выбрал бороться, другой — следовать её указаниям. И противостояние это шло по сей день.       Эрен ступил на тропинку поместья, аккуратно закрыл за собой калитку. За эти годы он вырос и похорошел: отрастил волосы, завязав их в низкий пучок, приобрёл черты, которые можно было назвать мужественными… а ещё очень сильно стал напоминать Гришу Йегера, и от этого Зику всякий раз становилось дурно. Высокий и хорошо слаженный, натренированный годами службы, Эрен теперь не был похож на юношу, который верил в лучшее или хотя бы на это надеялся; в его глазах стояла пустота. Словно в каждом человеке, которого встречали на своём пути, те видели не личность, а лишь концепцию: набор данных, цифр и форм.       И всё же он навещал Зика. С раздражающей регулярностью. Как гриф, ждущий падали, Эрен кружил над его телом, будто стервятник, высматривающий чужую смерть, расправлял огромные страшные крылья. Те ли крылья, что прежде Эрен с гордостью носил на своём плаще? Остались ли они для него знаком свободы? Или это теперь не имело значения?       — Здравствуй, Зик. — Эрен неторопливо шёл к нему через сад — заведя руки за спину, не сбавляя выправки. Глаза — безразличные, но не скрывающие этого, лицо — маска вежливого потворства. — Меня послал Михаэлис, проверить, как ты здесь. Ещё доктор Сандроне упоминал, что ты отправлял ему записку с просьбой найти кое-что в медицинских архивах. Он сделал всё, что мог, но…       — Я знаю, — сказал Зик, медленно выпрямляясь. При этом человеке он не собирался оставаться слабым, поэтому продолжил кидать мяч в выцветший осенью дуб. — Я отправлял то письмо две недели назад. Сандроне и не спешил искать, я так полагаю?       — Хороший вопрос, — Эрен улыбнулся, — но я не знаю, как на него ответить. Ты пытаешься добиться истины уже несколько месяцев, Зик. Ещё не надоело?       — Что?       — Оттягивать неизбежное. Ведь ты просто гибнешь. — Его лицо не выражало ничего — лишь холодный и циничный бюрократизм, с каким сообщают новости, от которых хочется умереть. — Твои потуги в поисках лекарства — бессмысленная трата времени.       — Трата? — насмешливо переспросил Зик. Мяч пролетел мимо дерева, ударился о противоположную стену дома, но откатился к его ногам. — Я не теряю времени, Эрен. Я стараюсь спасти его. Понимаешь? Выжить. Возможно, тебе это не знакомо, но меня не прельщает мысль полезть в пасть королеве… раньше времени, — сморщился он. Эрен молчал — и, переведя дух, Зик вновь принялся кидать мяч. — Так что тоже смирись. Я не собираюсь покоряться судьбе только потому, что покоряешься ей ты.       — Это не покорство — это будущее, которое нас ждёт, — с леденящей бесстрастностью сказал тот. — Сам посуди: не будешь же ты бесконечно бежать от лавины, зная, что она настигнет тебя у подножья? Это даже как-то непрезентабельно. Не лучше ли с гордостью принять удар?       — Принимать удары судьбы — это не гордость, Эрен, — пробормотал Зик. Видимо, правительству ещё не хватало смелости убить его без его согласия — учитывая, сколько он им дал, и Эрен решил ускорять процесс утомительными проповедями. — У нас с тобой разная политика обращения с неизбежным.       — Я знаю, что ты честно пытался выполнить свою часть нашего договора. Это похвально. Но есть вещи, которые нельзя предотвратить. Судьба сама создаёт правила.       — А ты никогда не думал идти против них? — усмехнулся Зик, невольно вспомнив о Виктории. Она возникла в его голове вспышкой — желанной и мягкой, отзвуками смеха в ворохе покрывал — и тут же исчезла, оставив внутри лишь чувство тоски. — У меня ещё есть время. Я использую его по назначению.       — Нет, ты барахтаешься в его жалких остатках. Докучаешь всем, словно больной старик, который никак не хочет уходить на тот свет.       — И что же будет, когда я уйду? — Зик поднял мяч, замахнулся и резко швырнул его. — Этот мир достанется тебе?       И едва не рухнул на землю от сковавшей тело боли. Земля манила, тянула к себе — зазывая в преисподнюю, до которой он пока не планировал добираться. Пока что. И всё же кашлял и хрипел, согнувшись, больной и беспомощный перед своим недугом. От надрыва глаза заполонили слёзы.       Зик услышал хруст травы, поднял голову. Вот — его личный стервятник. Эрен смотрел на него, и его глаза горели в ожидании столь мрачном, что трудно было понять, что сумело сотворить из некогда обыкновенного мальчика… это чудовище. С того самого дня в Шиганшине, когда там умер какой-то молодой солдат, кажется, его приятель, а сыворотку решили вколоть именно Эрвину Смиту, Эрен поменялся слишком сильно. Было ли это основной причиной его изменений — смерть друга? Или внесло вклад и то откровение, которое подарила им Имир? Зик не знал. И, пожалуй, уже не хотел знать.       Он собрал себя по частям. Медленно, очень медленно выпрямился. Действительно тело старика — а ведь ему даже нет тридцати…       — Ещё… не время, — тихо сказал он, пока Эрен следил за ним, словно большая гарпия. Так близко — и так мало в нём человеческого. — Ещё… не всё. Я смогу узнать больше. Если ты дашь мне время…       — Не дам, — тут же ответил тот. Зелёные глаза неподвижны — два пронзающих зрачка, наполненных пугающей пустотой. — Какого наказания ты ещё хочешь? Имир уже отняла жалкий остаток твоих лет.       — Она удивительно несправедлива ко мне, не считаешь? — с усилием хмыкнул Зик, подняв с земли мяч, сжав его в ледяной, дрожащей ладони. Пока он готов играть — то сможет продолжать жить. — Хотелось бы знать, почему…       Эрен смешливо изогнул губы, а потом отвернулся и пошёл вдоль отцветающего осенью сада — как и всегда, оставив лишь кошмарное бессилие после своего присутствия. Забрав у Зика часть его и так кончающихся сил.       — А, точно. Забыл сообщить. — Он остановился у калитки, повернулся. Его улыбка стала мягкой и жуткой. — Вернулся господин Смит с материка. Я посчитал, что тебе стоит об этом знать.       Зик кивнул, замахиваясь, но так и не смог сделать броска. Занёс руку вновь — она упала, тяжёлая, будто наковальня.       — Правда?.. — едва выдавил он. Голова была пустой. Мутило так сильно, что впору рухнуть прямо на эту траву. — Я очень… рад…       — И не один, — добавил Эрен. — Наш командор привёз с собой сувенир.       — Да неужели? — Зик стиснул переносицу, борясь с ужасающей слабостью, с мороком в глазах, с бессилием. — Решил прихватить подарок?..       — Судя по всему, да. И думаю, что этот дар обязательно найдёт время, чтобы навестить своего владельца. — Эрен усмехнулся, открыл перед собой калитку и вышел. — Остаётся только подождать.

***

      Парадиз встретил Викторию с неподобающей по отношению к леди безрадостностью: сурово, хмуро и без малейших фанфар.       Они плыли трое суток. Погода стояла нелётная, корабль постоянно качало, и к концу пути она начала уже думать, что познала морскую болезнь, но нет, — стоило ей увидеть на горизонте остров, весь недуг разом слетел. Все дни, проведённые в пути, не считая периодических приступов мигрени, Виктория провела в объятиях лучшего любовника, которого смогла бы найти в тот миг посреди океана.       — Ты должна быть готова, что здесь всё не так, как на материке. — Эрвин, стоящий рядом с ней на носу корабля, выглядел печальным и нежным одновременно. Его тёплая рука легла поверх её пальцев, отхватывающих прутья, мягко сжала их. — Я и сам не знаю, чего ждать. До сих пор жалею, что отпустил тебя сюда, но… — он задумчиво улыбнулся, — но я рад, что ты смотришь на этот вид вместе со мной.       Виктория не разделяла ни его беспокойств, ни романтических настроений, — для неё каёмка острова, которую она видела на горизонте, казалась тюрьмой, полной страшных надзирателей, удерживающих внутри её дорогого друга. Чем больше проходило времени перед их отъездом, чем ближе становился день отплытия, тем больше мыслей занимало её голову: не страшных, нет, там были одни расчёты. Виктория по несколько раз перечитывала данные, что доставлялись к ней с Парадиза, подробности торговых сделок, охваты продаж и прочее-прочее-прочее. И хотя была в курсе всего, что происходило там, не хотела показаться островитянам пустышкой — пусть и сама недавно считала их ограниченными во всём глупцами.       Эрвина она ни о чём не спрашивала, даже почти не говорила с ним перед отъездом. И лишь когда лестница, ведущая на судно, была убрана, а позади — бесконечная глубина моря, Виктория стала спокойной. Назад дороги нет.       Дожидаясь, когда Эрвин разберётся с транспортом и багажом, она сошла к простенькой, заполненной рабочими пристани — никакой тебе встречной делегации, никакого шампанского. Виктория вздохнула, оглядываясь, но ничего особенного в этом месте не нашла. Просто очередная страна, в которой она побывала. К тому же, не самая привлекательная.       — Я найму извозчика, — сказал Эрвин, надевая на голову шляпу — накрапывал мелкий-мелкий дождь. Виктория ступила за ним, стараясь держаться гордо. Всё-таки то, что их никто не встретил, не значило, что на неё никто не смотрит.       — Не каталась в экипаже, запряжённом лошадьми, с самого детства, — улыбнулась она. Им обоим нужно было немного расслабиться. — Почему у вас ещё нет автомобилей?       — О чём ты говоришь? — Эрвин хмыкнул, махнув ладонью одному из извозчиков на другой стороне улицы: взобравшись на козлы, тот поддал лошадям, и те аккуратно застучали копытами по пристани. — Наши люди до сих пор с ужасом смотрят на большие корабли и поезда, а ты хочешь навязать им ожившую повозку. Боюсь, будет бунт! — Он рассмеялся, но потом вновь стал серьёзным. — На самом деле… всё не так просто. Общество разделилось надвое: традиционное и склонное к обновлениям.       — Зик говорил, что ты нравишься народу. Значит, умеешь доводить свою мысль до других. Даже до тех, кто настроен радикально.       — В свои года… — хмыкнул Эрвин, но смешок этот был печальным, — в свои года мне приходилось заставлять людей принимать решения куда более страшные, чем стремление к будущему, Виктория. Иногда мне нужно было продать им их собственную смерть.       Он заплатил извозчику, тот помог втащить чемоданы, и Виктория наконец оказалась в тепле. Эрвин рассказывал ей о планах на ближайшие дни: несколько приёмов, на которые их обязательно пригласят, парочка званых вечеров, официальных встреч, ресторанов и опер. Она слушала, запоминая, не забывая задавать вопросы. И всё же её интересовал по-настоящему только один:       — А когда я смогу увидеть… его? — Виктория никогда бы не призналась вслух, но боялась, что попросту не успеет сделать этого. И эта мысль пугала её — куда больше, чем она рассчитывала. — Я ведь приехала сюда не просто так. Мне нужно нанести визит своему старому другу, верно?       Эрвин молчал. То ли не хотел говорить, то ли беспокоился; Виктория уже не понимала, что именно его гложет.       — Мы… обязательно встретимся с ним, — сказал он, явно желая её успокоить, но и увести от темы. — Вдвоём. И ты обязательно поговоришь с ним. Ещё пара дней, и, я надеюсь, никто не будет против. Ты ведь просто очаровательна, верно? — Эрвин взял её тёплую ладонь, уже не обтянутую перчаткой, и поцеловал. Но ей не понравился его тон — он словно говорил о том, чего не мог гарантировать. — Я думаю, недоразумение, связанное с подозрениями относительно тебя, развеется. Я уверен в этом.       — Что ж, им всё равно нечего поставить против меня, — она кокетливо выдернула ладонь из его руки, поправила шляпку и платье. — Пусть рыщут в моей одежде, перевернут чемодан, да хоть пусть саму меня разденут догола, чёрт бы их побрал. Я чиста. И обвинить меня не в чем.       Так они и продолжили ехать. Эрвин, приобнимая её, показывал в окно на мелькавшие мимо улицы: вот статуя имени какого-то героя, который умер в Шиганшине, вот здесь ходили гиганты, там — лучший на Парадизе ресторан. Виктория смотрела, но без особого интереса; удивить её тут было нечем. Хотя вид огромных, доходящих, казалось, до небес стен, впечатлял. А поверить в то, что внутри ещё и какие-то титаны, ей было втройне сложнее.       Они доехали до поместья Эрвина, где он показал ей комнаты и её личную спальню, представил прислуге и дал время разобрать вещи. Его дом был банальным: старомодным, полным бордовых портьер и потушенных канделябров. Виктория видела, что Эрвину очень важно, чтобы ей всё понравилось, и потому одобрительно улыбалась. А к обеду, немного отдохнув и приняв ванну, они пошли гулять. Он показывал ей свои любимые места: район, где жил в детстве, школу, в которой учился, бар, около которого впервые подрался… Ей стало немного совестно: Эрвин и правда любил Парадиз, чего нельзя было сказать о ней. Но как она могла полюбить то, что так надолго и постоянно отнимало у неё мужчин?       — На самом деле… — начал он, пока они сидели в одном из кафетериев, где подавали мороженое. Виктория копалась ложечкой в креманке, доедая свою порцию, а Эрвин явно мялся, пытаясь что-то сообщить. — Я уже разговаривал сегодня кое с кем по телефону. Насчёт тебя. О том, что мы приехали… и ты планируешь остаться здесь на какое-то время.       — Итак? — Она выжидающе вскинула брови. — И что же дальше? Меня к утру возьмут под стражу, обвиняя в шпионаже для Марли?       — О нет! — Эрвин рассмеялся, но она видела, что он немного взволнован. — Нет, напротив… Тот, кому я звонил, очень захотел познакомиться с тобой. Это человек из правительства, видный деятель, который отвечает за множество процессов в государстве. Он предложил нам попасть кое-куда сегодня, представить тебя свету. Это… опера. Помнишь? Та самая, «Собирательница винограда». Я и сам хотел сходить, когда вернусь, но раз ты здесь…       — О! Обязательно сходим. — Виктория будто оживилась. — Если этого достаточно, чтобы показать меня обществу Парадиза, то я не смею противиться. И не вижу причин оттягивать неизбежное.       — Ты уверена? — Эрвин взял её за ладонь. — Мы только с дороги, я думал провести обычный спокойный день…       — Пустяки, — она улыбнулась, всеми силами скрывая внутреннее напряжение. Значит, сегодня. — Я ненавижу долго сидеть на месте, а особенно когда нахожусь в другой стране. Тем более, с музыкой из той оперы у меня связано много воспоминаний...       Лицо Эрвина стало расслабленным, очень мягким. Он потянулся к ней через стол и ткнулся в щёку — бархатную, нежную, — а потом коснулся губами.       — Верно… Верно, — хмыкнув, отстранился. — Тогда мы поужинаем, и к девяти часам отправимся в путь. Но тебе стоит купить ещё один наряд здесь, а то твои окажутся слишком откровенными для Парадиза.       — Не волнуйся обо мне, Эрвин. — Усмехнулась она, засовывая в рот последнюю ложку мороженого. — И не нужно никаких новых платьев. Я уже знаю, какое хочу оставить впечатление у твоих друзей.

***

      Время до вечера пролетело быстро: за подготовкой и суетой, за принятием ванны и примеркой одежды, за беспокойством, сидящим в сердце, за блеском возбуждённых глаз, которые Виктория видела в отражении зеркала. Она не показывала, но признавала, что волнуется; да, теперь это чувство постоянно было с ней. Во время приёмов, лишённых руки её отца, во время деловых переговоров, на которых теперь восседала, во время встреч с акционерами, некоторые из которых впервые видели её… Да, Виктория волновалась. И всё же сражалась: со своим страхом и чувствами, которые отзывались горечью на кончике языка. Кто она, как не то, что из себя сотворила? В чьих руках ещё может быть жизнь, по которой она идёт? Никто больше не способен сделать её счастливой, кроме пары человек, и один из них был заперт на этом острове, словно пленник. Виктория могла считать себя эгоистичной, жёсткой, излишне практичной…       Но неблагодарной — никогда.       — Ты готова? — Эрвин заглянул в её комнату в своём смокинге, который облегал тело, с бабочкой, что аккуратно сидела под точёным кадыком. И замер. А потом ухмыльнулся, когда она повернулась к нему, сидя на низенькой кушетке у туалетного столика. Тело — россыпь бриллиантов, обёрнутых в красное, на руках — длинные атласные перчатки. Виктория явно не собиралась позволять этому острову давить на неё своими правилами; вместо этого она создала свои.       — Нравится? — спросила Виктория, цепляя на ухо маленькую рубиновую серьгу. Служанка, стоящая позади, суетилась с белым пламенем её волос, собранным в высокую причёску. — Я подумала, что этому острову, особенно в такой сырой день, не хватает огня.       — Ты просто обворожительна. — Эрвин вошёл к ней, протягивая ладони, и Виктория встала ему навстречу. Камни заискрились на ней, засверкали, и он вновь усмехнулся, оглядывая её. — Не удивлён, что ты не послушала меня. В сегодняшней опере ты будешь сиять ярче всех.       — Так и было задумано, — она внимательно посмотрела на него, а потом шагнула ближе и прошептала: — Я готова ко всему. Но вечер может пойти не так, как ты думаешь.       — Я знаю, — с печалью улыбнулся он, трогая пальцем белокурый завиток, спускавшийся к её шее. — И знаю, что сумею исправить всё, даже большой ценой, чтобы вернуть тебя обратно на материк. Я слишком должен тебе, Виктория… Слишком должен.       Они поцеловались, и поцелуй этот захватил её, заставив вспыхнуть, пройтись пламенем от самой макушки до кончиков пальцев. Виктория не заметила, как ушла служанка; а время утекало, таяло в ладонях Эрвина, уносилось прочь… Всегда мало — попросту недостаточно. Она вздохнула, положила пылающую щёку ему на грудь и прикрыла глаза — тепло. Как и всегда, когда находилась в его объятиях. И его сердце тоже стучало — сильно-сильно.       — Пойдём, — наконец сказала Виктория, подняв голову. — Время настало. Есть вещи, которые надо доводить до конца.       Они сели в экипаж, и вскоре тот вывез их из того города, в котором они находились, к центру; кажется, эту часть острова называли Митрасом. Здесь было ярче и веселей, и Виктория, аккуратно поглядывая в окошко, наконец-то встречала людей, что умели радоваться жизни: нарядные и полные сил, они ступали по улицам города, наполняя рестораны и кафетерии, прогуливались вдоль реки, протекающей в самое сердце Парадиза. А чуть дальше, ближе к Палате Советов, главному политическому центру, как сообщил ей Эрвин, возвышалось здание оперы. Сияющее, объятое огнями рамп, оно вызвало в ней трепет; Виктория и правда любила музыку. Любила творчество, любила радость, любила жизнь…       И тем мрачней было осознание, что где-то здесь, запертый в своей темнице, Зик Йегер не смог бы познать этого вместе с ней.       Когда они поднялись и вошли в гостевой зал, все обернулись к ним. Люди, одетые в шелка и бархат, в пышное кружево и строгость костюмов, держащие в руках бокалы с шампанским и тарелочки с канапе. Высший свет. Виктория держалась гордо, но их взгляды следовали за ней; сначала останавливались на платье, после — на лице, но только потом — на лице Эрвина Смита. И, кажется, начинали понимать всё.       — Я буду представлять тебя, а ты держись рядом, — пробормотал он. — Они не посмеют ничего сказать тебе, столкнувшись вот так, неожиданно и впопыхах, в светском обществе. Кто-то из них уже знает, что мы вернулись, а кто-то…       — Я помню, — сказала она. Поджав губы, выпрямилась ещё сильнее. — Помню. Не беспокойся обо мне и ступай вперёд. Я буду следовать за тобой.       И вот, череда представлений и знакомств; Виктория уже давно выучила по-светски обворожительную улыбку, что обычно держала на губах во время приёма гостей, и теперь не изменяла ей. Люди появлялись и уходили, мелькали перед её глазами; сменялись слова, не задерживаясь в памяти, а она пожимала руки и хохотала, делала глотки шампанского, не чувствуя вкуса, и постоянно ощущала на себе взгляды. Пристальные, недоверчивые, оценивающие. Постоянно следующие за ней. Такое с Викторией было всего дважды: первый — когда в пятнадцать лет её впервые представили высшему обществу, а второй — уже после смерти отца. И тогда все глазели на неё точно так же, как и сейчас. Выжидательно, но с отчуждением. С вопросом и непринятием. С интересом и равнодушием. С недовольством и желанием большего.       А ещё она чувствовала что-то, какой-то взгляд на своём затылке. Что же это? Кто-то, кого ей пока не удалось узнать? Или целый зал, полный чужих лиц?       — Пока всё идёт хорошо, — сказал Эрвин, когда они оторвались от очередной компании его знакомых, дав тем вволю пообсуждать их, и остановились у фуршетного стола. — Как ты?       — Нервно. — Виктория разом допила шампанское, покачала головой. — Ненавижу так много говорить. Обычно говорят за меня или мне, а тут я чувствую себя цирковой зверушкой, выставленной напоказ.       — Если даже и так, то зверушкой нестерпимо очаровательной, — усмехнулся он и поменял ей бокал на новый. — Расслабься. Хотя бы немного. Сейчас всё должно пройти хорошо.       — Ах, это вы, господин Смит! — послышалось позади. — Вас трудно отыскать в этой толпе.       Эрвин обернулся. Около них стоял незнакомый мужчина, глядя на Викторию с выдержанным, но сухим любопытством; седые волосы и костюм, украшенный медалями, взгляд человека, который не привык ценить людей — так много ему приходилось управлять ими.       — Добрый вечер. — Она догадалась, кто это. — Полагаю, это вы созванивались с господином Смитом сегодня, отчитывая его за моё присутствие? — Виктория тут же очаровательно рассмеялась, заметив, как вытянулось его лицо. — Ох, простите мне мою вольность! Полагаю, дерзость говорить подобное воспитали во мне нравы материка. Представишь нас официально, Эрвин?       — Конечно, — тронув её за талию, он почтительно указал на гостя. — Это господин Михаэлис, один из членов Палаты Советов, приближённый непосредственно к королеве. Отвечает за многие процессы, царящие на Парадизе, как и…       — …как и за многое другое. — Михаэлис чинно взял её ладонь и поцеловал поверх атласа белой перчатки. — Рад наконец-то познакомиться, госпожа Остерман. Мы давно ждали вас здесь, на острове. Возможности, которые Парадизу предоставил ваш бизнес, оказались очень своевременными. И полезными. Вам нравится здесь?       — О, безусловно. Во многом стоит благодарить ваших посредников, — улыбнулась она, глядя на Эрвина. — Если бы не они, этого бы не произошло. Людей, более сведущих в дипломатии, я ещё не встречала… А где же Зик Йегер? — Виктория сделала глоток и невинно оглянулась. — Господин Смит упоминал, что он слегка приболел.       Пальцы на её талии едва заметно дрогнули, а лицо Михаэлиса приняло выражение напряжённой, неестественной любезности.       — Это… — он мельком посмотрел на Эрвина, но после — сразу на неё, — да… Ему нездоровится в последнее время. Жаль, что господин Йегер не смог встретить вас подобающе. Как и все мы, ведь вы приехали слишком неожиданно, к нашему всеобщему сожалению.       — Прискорбно, ведь я так хотела увидеться с господином Йегером… — Виктория капризно надула губы. Она знала, что наглеет, и каменная ладонь Эрвина на её пояснице только подтверждала это, но медлить не собиралась — некоторые вопросы стоит задавать напрямик. — Может, произошло что-то очень непредвиденное? Я могла бы помочь — в конце концов, на материке осталось много учёных, которые досконально изучали организм носителей титанов, а у меня много связей…       — Вы очень любезны, госпожа Остерман, — насторожился Михаэлис, всем видом пытаясь изображать любезность, — но…       — Но есть вещи, которым просто суждено произойти.       Они обернулись, услышав голос. Эрвин удивлённо отпрянул, Михаэлис искренне растерялся, и только одна Виктория с интересом разглядывала вступившего в диалог человека. Глаза — спокойные, полные умиротворения. Лицо — бледные черты в ореоле собранных на затылке волос. Юноша, возрастом едва ли старше её, был одет куда проще, чем все остальные в этом зале, но и своеобразнее; в таких облачениях, пожалуй, ходили монахи, представители церквей или культов, но создавалось впечатление, что ему это позволено. Он казался лишним и влиятельным одновременно, свободным в своём могуществе, но не обращающим на него внимания, отдалённым от всего, что можно назвать мирским.       — Господин… Йегер, — со странным выражением, похожим на почитание и испуг, выдавил Михаэлис. Виктория решила, что ослышалась. — Вы здесь? Не думал, что когда-нибудь вы посетите подобное место. Тем более… сегодня.       — Я не чужд музыке, а тем более не чужд новым знакомствам. — Юноша скользнул по ней странным взглядом и, положив ладонь на середину груди, поклонился. — И я знал, что госпожа Остерман будет здесь, потому не мог упустить такого шанса. — Она растерянно молчала, потому что не знала даже его имени. И тогда он представился: — Меня зовут Эрен Йегер. Полагаю, вы слышали обо мне.       И тогда она всё поняла. О, это он! Тот человек, о котором иногда ей рассказывал Зик, но как-то натянуто, с неохотной усмешкой. Его сводный брат, рождённый на Парадизе, что ещё ребёнком стал носителем очень важного титана, которого называли Координатой. Юноша с непростой судьбой, переживший пролом стены Мария, потерявший мать в пасти титана, служивший под командованием Эрвина в разведкорпусе. Да, она кое-что знала о нём. И давно догадывалась, что у братьев непростые отношения; в конце концов, они не знали друг друга почти всю жизнь, а Зик и вовсе считался им врагом до того, как вернулся с мирным предложением на Парадиз.       — Приятно… познакомиться. — Виктория протянула ладонь, но Эрен лишь коснулся её руки пальцами и ещё раз почтительно склонил голову. — Ваш брат действительно говорил мне о вас… иногда. Не слишком много. Хотя, полагаю, вам и самому не хотелось бы этого.       — Возможно. — Эрен с весёлым выражением глянул на Михаэлиса. — Я всё-таки, как говорят, личность публичная и, желаю этого или нет, вынужден терпеть внимание общественности. Хотя мало кто спрашивал моего разрешения.       В глазах Виктории блеснул интерес — она понимала его, особенно сейчас, в этот утомительный вечер, полный чужих глаз. Но не успела ничего ответить, как Эрвин прервал её:       — Опера уже скоро начнётся. — Виктория увидела на его лице тень напряжения, спрятанного за любезностью. — Рад встретиться с тобой, Эрен, но нам с дамой стоит пойти к дверям, иначе начнётся столпотворение. Вы будете здесь после первого акта, господа? Мы смогли бы встретиться позже.       — Да, безусловно. — Эрен улыбнулся, когда они ступили мимо, и сказал напоследок, но уже тише: — Я особенно хотел бы побеседовать с вами, госпожа Остерман.       — Да, да, конечно… — с неловкой поспешностью сказала она, но большего не успела — Эрвин тут же увёл её в гостевую ложу оперы.       Протискиваясь меж занимающих места людей, которые следили за ними, меж высокопоставленных лиц, смотрящих на них удивлённо и косо, Виктория недоумевала их вниманию. Не такому, как прежде, совершенно иному — словно она совершила нечто невообразимое, странное.       — Что со всеми? — шёпотом спросила Виктория, садясь на место. Бархатный стул, изогнутая золотистая спинка, роскошный балкон. А перед ними — провал большого зала и сверкающая сцена, пока ещё закрытая портьерами. — Все так смотрят на меня, будто я говорила с призраком.       — Потому что… — Эрвин обеспокоено свёл брови, опускаясь рядом, — так почти и есть. Эрен никогда не выходит из дома, в котором живёт, выбирается только в Палату Советов, к королеве или в гости к брату. Но никто никогда не видит его в обществе или просто на улице. Он личность знаменитая, но очень замкнутая… и загадочная. Думаю, никто не ожидал, что Эрен появится здесь, в опере. Да ещё и заговорит с тобой…       — Это… странно? — недоумённо спросила Виктория, слушая шуршание юбок и пышных подолов где-то за спиной, на задних рядах ложи. — Я ведь видная гостья, человек из другой страны, да ещё и веду здесь свой бизнес. Разве он не мог проявить… здоровый интерес? Любопытство, в конце концов?       — Не знаю. — Эрвин выдохнул, напряжённо глядя на сцену, потирая подбородок пальцами. — Не знаю. Давай поговорим потом. Скоро начнётся увертюра.       Виктория поджала губы, всё ещё чувствуя на себе странное внимание окружающих — куда более сильное, чем едва она вошла в гостевой зал. Но вот огни постепенно погасли, шорохи смолкли, зал погрузился в таинственную полутьму. Тишина, едва различимый шепоток, предвкушение…       И вот — начало.       Сцена вспыхнула, ударил оркестр, прогремев взрывом, раскатился под потолком оперного зала, влился мёдом и патокой, залезая под кожу… Виктория схватила руку Эрвина и улыбнулась, ведь когда-то, несколько лет назад, эту самую увертюру играл ей на рояле именно он. В той самой музыкальной комнате, где её нежная и трепетная мать пела когда-то колыбельные своим детям…       Виктория впервые смотрела эту оперу наяву. Было ли это малодушием или предубеждением — от Парадиза она ждала немногого, но это представление показалось ей интересным. Часть местного фольклора, вроде сказки или древней легенды, которую зрителю стороннему, не выросшему на Парадизе, было бы любопытно познавать — и она познавала её. Историю о любви. О любви и чуде, о юноше, который умел обращаться в ласточку… юноше, который, спасая свою возлюбленную, отказался взлетать в небеса. Виктория наслаждалась, наблюдая за игрой актёров, слушая их голоса, разносившиеся по залу, смеялась от шуток, от колоритных героев, от чудесной музыки.       — Сейчас будет одна из моих любимых сцен, — в какой-то момент прошептал Эрвин, склонившись к ней. — Героиня споёт песню присевшей на лозу птице. Герой услышит её голос, и так начнётся история их любви. Каватиной для ласточки.       Виктория почувствовала, как по коже прошлась дрожь — и трепет ожидания. Она видела, как расстроенная, полная отчаяния Вильетта, героиня оперы, гуляет по сцене, раскрашенной пейзажем, отражающим золото виноградных полей — где-то там, на вершине холма, виднелся домик и сияло закатное солнце. Мелодия была чудесной и полной надежд, попытки увидеть счастье даже в обречённой, на первый взгляд, судьбе девушки. Вильетта подошла к лозе, и ласточка пела ей, откликаясь, и садилась на её ладонь, и слушала её голос…       Виктория не заметила, как глаза медленно наполнили слёзы и, удивив её, скатились по щекам.       — Что с тобой? — настороженно спросил Эрвин. — Ты… расстроилась? Почему?       — Не знаю, — она усмехнулась, утирая их, прогоняя, словно гостей, которых не ожидала встретить у своей двери. — Просто знаю, что будет потом в истории. И это… больно. Понимать, что всё, чего бы тебе не хотелось, неизбежно.       Эрвин ответил ей молчанием — тяжёлым, полным сдержанного понимания. Сжал её ладонь крепче, вновь посмотрел на сцену. А она утирала и утирала проклятые слёзы, которые не хотели останавливаться… Потому что скучала по нему — времени, когда было ещё не так поздно. Когда можно протянуть ладонь, и ласточка села бы на неё, и пела в ответ… Какого это — знать, что оно бесконечно? Это самое время? Знать, что все близкие, любила ты их или ненавидела, пока ещё не мертвы? Её мать, её отец и даже её брат, — все они умерли, и Виктория наблюдала их конец. А теперь… вновь должна была увидеть это. Как мужчины, которых она обожала, увядают у неё на глазах. Уходят. Вновь…       Виктория вдруг наполнилась ненавистью — столь горячей и острой, что чуть не задохнулась от неё. Это дьявольский остров, это место!.. Оно прокляло их. Сделало их чудовищами, монстрами в глазах людей! Заставило их пресмыкаться, угождать, жертвовать своей гордостью, своей честью перед другими! Продавать себя и свои усилия в жалкой попытке спасти этот клочок суши, который ничего, кроме страданий, этому миру не принёс. Как они могли… Как они могли!..       — Я… ненадолго, — выдавила Виктория, чувствуя, что начинает дрожать от гнева. Судя по времени, антракт ещё не скоро, и она готова была пожертвовать встречей Вильетты с её возлюбленным, только бы успокоиться пред тем, как вновь показаться свету. — Я приду. Выпью воды и вернусь.       Эрвин будто хотел помочь ей, проводить, но Виктория качнула головой, и он не стал. Улыбнулся — натянуто и напряжённо, наблюдая, как она, подобрав сверкающий алым подол юбки, ступает к выходу мимо сидящих в ряду людей. Их глаза, словно затаившиеся в тенях звери, следовали за ней, но… оторвались — и снова вернулись к сцене. А Эрвин, задумчиво хмурясь, посмотрел перед собой. Понимая, что что-то с этим вечером было не так. И до сих пор не мог понять, что.       Виктория ступила из дверей, совершенно одна в большом гостевом зале, покрытым сверкающим паркетом, и прошла к колоннам, ведущим к туалетным комнатам — там, наверняка, ей удастся успокоиться и отдохнуть. Но как же гудело тело! А под кожей, словно личинки, гуляла неприязнь даже к воздуху, наполнявшему это место. Она ненавидела Парадиз. Ненавидела! Мир, полный людей, оставшихся в прошлом, глупцов, не понимающих, кому должны быть благодарны! Виктория видела в них не человеческие лица, а маски животных, и каждый смеялся над ней. Каждый желал, чтобы те, кого она любила, умерли, и не жалели её за это. Не жалели! Этот мир её не жалел, лишая всего, чем она дорожила или пыталась дорожить...       Виктория встряхнула головой, прогоняя морок — чёрный и страшный, он поглотил её в этом месте, где она была всем чужой, где никто не ждал её, где она никого не знала. И даже Эрвин... О, как он любил этот остров! Даже готов был жизнь положить за него. Зачем, зачем?..       — Госпожа Остерман?       Виктория выпрямилась и обернулась. В тени колонн стоял незнакомый юноша, явно ожидавший её. Одет просто — как прислуга или скорее охранник. Она смахнула слёзы, совсем не стыдясь их, и спросила:       — Что вам нужно? — Спокойно, с вызовом.       — Простите, я думал… — Юноша воровато огляделся и подошёл к ней, добавив шёпотом: — Мне сказали, что вы выйдете позже, я надеялся встретить вас после первого акта, но раз вы сейчас здесь… — помедлив, он серьёзно спросил: — вы же хотите увидеть Зика Йегера?       Её глаза распахнулись, зрачки вспыхнули.       — Да, — натянуто ответила Виктория. — И что?       — Господин Йегер… младший, я имею в виду, — аккуратно поправился юноша, — сказал, чтобы я сопроводил вас туда, если вы пожелаете. Он знал, что вы надеялись увидеться с его братом, и тот тоже хотел бы этого, и думал предложить это вам тайком перед вторым актом, но… не успел. Его вызвали в королевский дворец.       — Зачем ему помогать мне? — спросила Виктория. Голос её стал резким. — Я знаю, что обо мне говорят здесь, знаю, что вы обо мне все думаете! Разве Эрен Йегер не считает, что я хочу убить его брата? Что я виновна в его близкой смерти?       — Что? Нет, нет, — удивлённо ответил юноша, — он ничего такого не говорил. Я правда не знаю, что думают о вас чинуши, но… мне кажется, у Эрена свои причины, чтобы вы смогли встретиться его братом. — В его лице появилось сожаление. — Во всяком случае, он не обвиняет вас, госпожа Остерман. И попросил добавить, что если вы не сделаете этого сегодня — вам не позволят уже никогда.       Виктория выжидательно молчала, но лицо у него было наивным и слишком простым — без увёрток. Что, если он говорит правду? Но что, если это всё ловушка?       — Я… должна взять с собой господина Смита, — сказала она, кивнув себе за спину. — Он хотел, чтобы мы поехали туда вместе.       — Полагаю… — юноша виновато глянул в сторону дверей оперного зала, — что если вы сейчас вернётесь к нему и уведёте, то это создаст много шума. Вы же понимаете, что за вами следят. Обоими. А пока вы здесь одна, никто не сможет вам запретить уйти. Тем более, до конца первого акта ещё целых полтора часа.       Виктория молчала. Она знала, что очень рискует, соглашаясь, и знала, что это безрассудно, но понимала и другое: иного момента и правда может не представиться. Это место, этот город… душили её. И всё, что у неё есть, Виктория сейчас готова была отдать за шанс ещё раз увидеть Зика Йегера, ощутить его тепло под пальцами, понять, что он живой. И попрощаться с ним… перед тем, как он неизбежно уйдёт.       Да, за это она могла бы отдать очень многое.       — Хорошо, — сказала Виктория, оглянувшись. Помедлив только мгновение, быстро двинулась в сторону главного выхода. — Тогда не нужно тянуть. Мне нужно взять что-то с собой? Манто?       — Нет, внизу нас ждёт экипаж, — улыбнулся юноша, обгоняя её и галантно открывая перед ней дверь. — Господин Йегер-младший позаботился, чтобы вы доехали до поместья его брата в спокойствии и сохранности. И полной анонимности для других, конечно же.       Она кивнула. Вскоре они спустились, и Виктория увидела ждущий её у ворот экипаж, скрытый в тени большого дуба: вокруг тихо, только где-то на углу курили солдаты, охранявшие вход в здание, но те не заметили их. А в повозке было сухо, мягко и темно.       — Я повезу вас сам, — шёпотом сказал юноша, заглянув внутрь. — Ехать недолго. Поместье Зика Йегера неподалёку, в пятнадцати минутах езды. Вы готовы?       Она кивнула, юноша захлопнул за ней дверь, и вскоре экипаж дрогнул. Колёса зашуршали по брусчатке, а Виктория взволнованно смотрела в зашторенное окно, теребя покрытые перчатками пальцы. Влажные — чувствовалось даже сквозь ткань. Сердце ухало, колотилось под рёбрами… А если всё это — ошибка? И её везут на допрос, словно преступницу, или в тюрьму? Ей тут же стало смешно от самой себя — столько спеси было, когда ехала сюда, на этот проклятый остров, столько слышала предупреждений, звучащих из уст Эрвина, столько предрекала себе неудач… А теперь, как принцесса из одной глупой сказки, просто молча сбежала из дворца. С незнакомцем, не зная даже, куда он её привезёт.       И всё же он вёз. Улочки Митраса были тёмными и сонными, куда спокойней, чем там, в самом центре, и вскоре Виктория поняла, что они действительно въехали в жилой район. Поместья и коттеджи, роскошные особняки… Уже не боясь выглянуть из окошка, она рассматривала кромки домов, пытаясь понять, в каком именно из них живёт Зик. А когда экипаж остановился, её сердце словно рухнуло вниз. Холод и жар, едва заметная дрожь в пальцах…       Нет. Нужно быть спокойней.       Юноша открыл дверь, протянул ей руку. Аккуратно оглядываясь, Виктория спустилась по подножке и ступила на дорожку, не покрытую брусчаткой. Было холодно. И ветрено.       — Вот он, — юноша указал на поместье, и тогда она поняла, что подъехали они не с парадной стороны дома, а с задней. Впереди — невысокая калитка со сломанным замком, дальше — темнота сада и очертания особняка. Два этажа, и только в одном из окон горит свет. Судя по всему, в хозяйской спальне. — Здесь будет безопаснее всего войти. Я хорошо знаю охрану, но мало кто обрадуется, если я приведу вас сюда просто так, — усмехнулся он. — В конце концов, я и сам приставлен охранять Зика Йегера.       — Разве у вас не будет проблем из-за этого? — Виктория подозрительно оглядела его. — И зачем вам это нужно?       — Скажем так… — юноша с неловкостью почесал затылок, — мы с господином Йегером-младшим давние знакомые, поэтому я решил помочь ему по старой дружбе. За меня не волнуйтесь, он всё уладит. А насчёт времени… — он глянул на часы, что лежали в кармане, — у вас есть где-то сорок минут или даже час. Так что лучше быть готовой, когда придёт момент и я постучусь. Стоит оказаться в зале оперы до того, как начнётся первый антракт.       Виктория кивнула, и они, отворив задние ворота, аккуратно ступили по выцветающему осенью саду, сухому и ломкому, похожему на нечто прекрасное, которое уже начало увядать. Её трясло — то ли от волнения, то ли от мурашек, приносимых ветром. Всё-таки стоило забрать из гардероба хотя бы манто. Вскоре они добрались до поместья, где юноша открыл своим ключам заднюю дверь, и по небольшой узкой лестнице, которая, судя по всему, была сделана для прислуги, они поднялись на второй этаж. Дверка скрипнула, и вот перед ними уже тёмный пустой коридор. И узкая полоса света, исходящая от одной из спален.       — Он там, — тихо сказал юноша. — Господин Йегер-старший не знает, что вы придёте, поэтому постарайтесь его не напугать. Хотя он и старается держаться, но в последнее время… довольно слаб.       — Всё так плохо? — Виктория посмотрела на него с той беспомощностью, которую не позволяла себе показать другим. Юноша поджал губы.       — Если сравнивать с тем, каким он был прежде, то…       Договаривать нужды не было. Она отлично знала, каким Зик когда-то был, и не была уверена, что готова к тому, что увидит сейчас. Вдруг он лежит, прикованный к кровати, и не сможет даже поднять глаз? Истощён до костей, а на его прекрасном лице — лишь запавшие глаза и щёки?.. Виктория тряхнула головой, приказывая себе: замолчи! Не думай. Просто делай. Это то, чего ты хотела так много месяцев. Оказаться рядом с ним.       — Хорошо, — она вышла из потайной двери, распрямила плечи, успевшие согреться. Откинув с плеч светлые пряди, выпавшие из причёски, шагнула вперёд, но обернулась. — Как вас зовут?       Юноша удивлённо хлопнул глазами.       — Жан… Жан Кирштейн, мэм.       — Хорошо, Жан, — Виктория слегка склонила голову. — Спасибо вам. И можете идти.       Жан усмехнулся, закрывая за собой потайной ход, послышался скрип петель, и она осталась одна. Посреди тёмного коридора, похожего на проход в заброшенном замке, посреди этой нескончаемой пустоши — и с одним лишь лучом света, узко падающим на протоптанный ковёр. Шаг один, второй. Её каблуки пошатнулись, но осанка была крепка. Виктория шла и шла, и в горле её было сухо, и ладонь влажна, и…       Пальцы на ручке двери. Сердце такое громкое, что сотрясает тело.       — Кирштейн? — послышалось изнутри, и она замерла дыханием. — Я слышу, как ты крадёшься. Если хочешь опять проверить, не умер ли я, то просто зайди и спроси.       Виктория открыла дверь. Ощутила тепло и знакомый запах человека, живущего здесь. Перед ней — небольшая комнатка с рабочим столом, книжными шкафами и зашторенными окнами, справа — вторая, откуда исходил свет. Виктория ступила внутрь, закрыла за собой. Отпустив ручку двери, улыбнулась, услышав шелест книжных страниц. Читает.       — Так чего тебе нужно, Кирштейн?.. — лениво спросил Зик. Виктория шагнула ещё и увидела, как он, расположившись на постели в домашних штанах и длинном халате, с горящим абажуром, с круглыми очками, надетыми на самый кончик носа, листает какой-то том. — Мне казалось, что сегодня ты уже заходил.       — А мне казалось, что тебе запрещено умирать без моего разрешения, Зик Йегер, — сказала она, и Зик вскинул голову. — Так кто сказал, что тебе это позволено?