abel.

      Эндрю с сомнением смотрел на плотную веревку в своих руках.       В нем насмерть бились два его принципа: никогда не отказывать просящему Кевину, особенно, когда он с таким взглядом смотрит на него; и никогда насильно не отнимать чью-то свободу. Желание порадовать Кевина и страх даже немного походить на насильника.       Даже если Дэй открыто умоляет Эндрю сделать это. Даже если сам Миньярд прекрасно видит, в каком предвкушении сглатывает слюну Кевин, когда смотрит на веревку в руках Эндрю.       Он выглядит достаточно сурово, с его нахмуренным взглядом и напряженной позой. Кевин полулежит рядом с ним — спиной опершись на подушки в изголовье кровати, он с надеждой ждет выноса вердикта.       — Эндрю, — его голос подрагивает, он просто не может перестать думать о том, как было бы восхитительно, свяжи Эндрю его. Со слишком громким для тихой комнаты звуком он сглатывает, беря дрожь в голосе под контроль, — Эндрю, я хочу, чтобы это был ты.       Миньярд поднимает взгляд на Дэя и, Кевину кажется, в глубине его зрачков искрится зародыш интереса. Как бы то ни было, Кевин слегка меняет свое положение, подкладывая подушки не только под лопатки, но и под позвоночник.       Эндрю откладывает моток веревки в сторону, и Кевин слегка огорченно выдыхает. Что ж, он обязан был попробовать: их границы не всегда известны им самим, как и их желания. Невозможно в самом начале обсудить все, что только можно, а потом не получить неприятных сюрпризов.       Рука Эндрю тянется к краю домашней футболки Кевина и кончиком пальца пробирается под нее, чтобы провести несколько линий по животу Дэя.       — Кев, — он шепчет с придыханием, — Чего ты хочешь?       — А?       — Чего ты хочешь с этим, — Эндрю акцентирует внимание на последнем слове, будто боясь произносить просто «веревка» или «связывание». Связывают отщепенцев и несчастных мальчиков, которым в ближайшей будущем ничего не светит. Это не было горячо. Это было унизительно и страшно, — Зачем…       Но он не может договорить. Он знает, он видит своими глазами, что Кевин не боится веревки — он жаждет ее, и жаждет ее в руках Эндрю. Отщепенца и несчастного мальчика.       Говорят, дети абьюзеров имеют больший шанс стать абьюзерами. Эндрю не собирается доказывать эту теорию.       Но Кевин хочет этого. Так хочет, что он не побоялся выискать и купить веревку; предложить Эндрю все это действие — это, на самом деле, было самым удивительным, что сделал Кевин.       Дэй всегда воспринимал границы Эндрю как что-то нерушимое и, почему-то, опасное. С одной стороны, это было плюсом — он всегда воспринимал «нет» как «нет», а не как что-то хоть немного отличающееся. С другой стороны, даже если это касалось удовольствия самого Кевина, в большинстве случаев он просто боялся предлагать что-то, особенно в постели. Он словно боялся этого злосчастного «нет», как школьник боится неудовлетворительной оценки, хотя родители его не стали бы ругать за нее. Бессмысленный, необоснованный, но настолько прилипчивый страх, что избавиться от него было чересчур сложно.       Но сегодня Кевин поборол этот страх. Эндрю хочется вознаградить Кевина хотя бы за это — за то, что он смог вложить Миньярду веревку в руки с предвкушающим взглядом и тихим «хочу».       Материал веревки достаточно нежный — Эндрю чувствует это, слегка поглаживая моток в раздумьях. Он понимает, что сама веревка ни за что не повредит кожу Кевина, сколько бы часов он не провел бы, будучи связанным.       Эндрю сглатывает, когда осознает, что начал представлять связанного Кевина.       — Я хочу, чтобы ты связал мне руки, — начинает Дэй; румянец ползет по его шее, и Эндрю не может не признать, что ему нравится смотреть на такого Кевина. Такого желанного и желающего. Такого его.       — Только руки?       — Нет, — Эндрю залипает на движение кадыка Кевина, — Грудь, возможно. Но не ноги. Точно не ноги.       Эндрю кивает и снова тянется к футболке Дэя. Он пытается снять ее, но Кевин слишком озадачен происходящим, чтобы это не стало проблемой — Миньярду приходится пару раз хлопнуть по внутренней стороне плеча Кева, чтобы тот поднял руки. Как только футболка слезает с его лица, несомненно зацепившись за нос, в его глазах мгновенно появляется бешеное восхищение и практически щенячий восторг.       — Так ты?..       — Договаривай, Кев, — смешок, и, проведя напоследок рукой по груди Дэя и цепляя подушечками пальцев сосок, Эндрю берет в руки веревку.       — Ты сделаешь это? — Кевин выдыхает практически одним словом, все еще не веря, — Для меня?       — Да.       Это мог бы быть драматичный момент с грязным, резким, страстным поцелуем, если бы Эндрю рванул к губам Кева и заставил его выдыхать мольбы в перерывах между касаниями. Но было все не так — Эндрю в принципе редко решался на такие порывы, предпочитая вязкую любовь и тянущуюся нугу возбуждения.       Поэтому он спокойно, почти клинически распускает моток, раскладывая его по всей кровати. Кевин смотрит на это действие, абсолютно противоречащее стереотипам о сексуальном, и не может не стыдится того, что даже от этого в его животе сжимается просящий узелок желания. Он стыдится, возбуждается, стыдится, из-за того, что возбуждается, и так по кругу. Этакий уроборос. Бесконечный цикл, обязанный кончиться лишь ласками, звездами перед глазами и крепким сном.       — Сядь, — Эндрю просит, протягивая конец веревки ближе к телу Кевина. Он обвивает грудь Кевина и стопорится: как бы ему не хотелось сделать это, он просто не знал как. Но дыхание Кева уже сбилось, Эндрю прекрасно может видеть, как Дэй потихоньку покидает этот мир, перемещаясь в мир блаженных ощущений. Он не хочет останавливать происходящее, тем более на неопределенный срок, поэтому он позволяет себе паузу для того, чтобы сориентироваться и импровизировать.       Но Кевин ориентируется быстрее:       — Перекрути их несколько раз и получится подобие узла, — он не говорит, он дышит этими словами, одновременно поглощенный дразнящим ощущением веревки и надобностью направлять Эндрю.       А тот и не против: наоборот, под ведущими «сделай узел», «поверни», «опусти ниже» плечи Эндрю расслабляются, потому что Кевин начинает контролировать ситуацию. Через некоторое время это становится игрой, когда-то между целомудренным поцелуем в сосок, после обвитой грудной мышцы, и тихим полустоном-полускулежом Кевина.       Эндрю отказывается делать что-то без указания Кевина. Сначала это просто — Кевин, как бы не смущался, хорошо знает, чего он хочет, но, в конце концов, это желание и играет с ним злую шутку. Он обязан держаться на тонкой грани удовольствия, должен воспринимать реальный мир достаточно, чтобы своевременно отвечать Эндрю, чтобы тот не останавливался, но в то же время не воспринимать его слишком сильно, чтобы не провалиться в бездну ощущений.       Связывание творит волшебство с Кевином. Границы его тела размываются, расслабленные, разнеженные. Он чувствует свое тело, только когда новый круг веревки касается его или руки Эндрю снова поглаживают где-нибудь рядом, чтобы улучшить ощущения.       В его груди что-то особенно дрожит, когда Эндрю обматывает узел вокруг его шеи. Он не касается почти, не гладит, сопровождая веревку, как на груди или на руках. Он едва задевает его кожу кончиками пальцев, от которых по нервам Кевина электричество распространяется по всему телу. Он с удивлением обнаруживает, что это не дрожь страха — он искренне наслаждается именно такими, невесомыми, прикосновениями.       Спустя время Кевин лежит на кровати со связанными руками, раскрытой грудью и румянцем по всему телу. Он прикрыл глаза в попытке перевести дух, но Эндрю проводит большим пальцем между его бровями в просьбе посмотреть на него.       — Чего ты хочешь теперь? — у него мягкий, спокойный голос. Ситуация все еще принадлежит Кевину, но Кевин просто не в силах ею распоряжаться. Его мысли слишком далеко, чтобы связно формулировать целые предложения.       Поэтому он говорит лишь одно слово.       — Тебя.       Эндрю хмыкает, прекрасно понимая, в каком состоянии Кевин сейчас находится. Он позволяет себе считать, что он знает Дэя достаточно хорошо, чтобы нагло предположить, что кроется в этом «тебя».       Он спускает боксеры Кевина, помогая ему приподнять ноги, чтобы вылезти из ненужной ткани, и бережно обхватывает полумягкий член. Это не его привычная, стойкая, жесткая хватка — он специально расслабляет руку, заставляя Кевина хныкать и стараться повернуть бедра так, чтобы больше касаться ладони.       — Боже-е, — Кевин тянет почти недовольно, когда Эндрю не усиливает хватку и еле двигает рукой.       — Никакого бога, — нос Эндрю ведет по линии челюсти Кевина, слегка закидывая его голову и открывая шею для поддразниваний, — только я.       И с этими словами он наконец двигает рукой так, как надо. Кевин закидывает голову еще сильнее и уже даже не пытается успокоить сбившееся дыхание и сдержать рвущиеся на волю стыдливые звуки. Уроборос наконец откусил свой хвост: Кевин забыл о стыде, утопая в удовольствии.       Эндрю продолжает выкачивать из Кевина душу через член, удерживая его бедра от взаимных толчков в его кулак. Кожа Дэя горит, но не из-за раздражения, а от переизбытка чувств. Это чрезмерная стимуляция, но не в привычном виде, а в эмоциональном. Кевин ограничен, он связан в верхней части тела и удержан руками Эндрю в нижней, его эмоции бурлят в нем, как магма в жерле проснувшегося вулкана, а он не может их выплеснуть.       Прямо перед оргазмом на глаза Кевина выступают слезы. Это пара капель, после которых он протяжно скулит и изливается на руку Эндрю и на свой живот. На его долю итак выпало слишком много ощущений, так что Эндрю решает его не мучать, и позволяет пройти через оргазм самому. Вместо этого он сцеловывает капли слез, квинтэссенцию удовольствия Дэя, и успокаивает вернувшееся волнение.       — Все хорошо?       — Чертовски.