Колокольчики

      "…признаётся недостойным, да проводим его колокольным звоном…" — гудели улицы.           Торговцы наперебой били в крупные колокола на дряхлых повозках, дети, бегущие по широкой дороге из замёрзшей грязи босиком, громко хохотали и трясли над головой совсем крошечные колокольчики с бантиками из дратвы. Вся улица, казалось, ликовала, провожая в последний путь ещё одного босого человека.          Джисон звал их Колокольчиками. Это всегда были юноши и мужчины, но в этот момент, с высоты второго этажа его ветхой лачуги, они все казались провинившимися детьми. От этого он считал своё для них название оправданным. Только вот кое-что их чётко разграничивало: настоящая ребятня с колокольчиками резвилась, носилась и улыбалась. Колокольчики никогда не уходили с улыбкой. И никогда не возвращались.           Мама, когда её ещё не "забрали Боги", как утверждал отец, часто говорила, что Колокольчики уходили на очень важную миссию за Райский лес, в соседнее село, а там находили любовь и своё место в жизни. Лишь когда она умерла, он понял, что говорила она это лишь для того, чтобы успокоить плачущего Джисона, вопрошающего раз за разом не заберут ли папу в качестве Колокольчика. Папа не любил, когда он плакал.           Прошло много лет, Джисон уже не плачет над судьбой Колокольчиков. Более того: больше они для него не исчезают бесследно. Они оставляют за собой след. Но кровавый. И очень дурно несущий. И очень дурно выглядящий.           Как-то вечером, ещё давно, он ходил за хворостом для печи отца, ибо старый грозился отсыреть (казалось, погода обещала стать более тёплой в ближайшую неделю), и как раз набрёл на последнего на тот момент Колокольчика, которого крайне хорошо запомнил из окна по заплаканным глазам. Это был совсем молодой парень, Джисон даже едва ли мог назвать его юношей: округлые черты лица, приоткрытые, тонкие, чуть посиневшие от холода губы, выбитый, видно в драке, передний клык. И те самые большие распахнутые глаза, застывшие в животном ужасе. Они уже успели высохнуть на ночном морозе. Брюхо было вспорото, из него было выпотрошено почти всё. Парень был привязан к дереву, его руки были неестественно заломаны, а вместе с красной нитью на его запястьях висел медный колокольчик. Один из тех, что изготовил в главной кузнице его отец.           Джисон так и замер на месте, его взяла дрожь и оторопь. Шум сердца стал отдаваться в ушах, пара веточек из собранных глухо упала в сугроб. Спину кольнуло волной мурашек, на лбу выступила испарина, а сам он стал походить на труп даже больше, чем этот бедный мальчишка: он был белее снега.           "Нужно бежать", — истошно вопило сознание, но он не мог сдвинуться с места. "Тут бродят те, кто сделал это с ним", — продолжало оно в слепой надежде, что Джисон найдёт в себе силы сглотнуть сухой ком в горле и помчаться в деревню.           Прохладный ветер мрачно засвистел в ушах, хрупкий огонёк скромного факела заплясал, создавая ещё более жуткие узоры на деревьях вокруг, тень трупа, как показалось Джисону, зашевелилась. Из пугающей глубины леса донеслись звуки лая, и тут Джисон уже, вздрогнув, рванул так, как никогда за все свои двенадцать лет жизни не бегал. Его сердце грозилось остановиться, с каждым новым рывком оно билось в истерике всё громче.         И пока он бежал, в голове его звенели Колокольчики, идущие на верную смерть. Он представил каждого. Каждого, кто проходил под его окнами.           Представил, как они висели на деревьях, как они кричали, молили о помощи, как горько плакали. Представил, как у каждого из них замирала душа, когда они замечали вдали, среди заснеженных кустов и ветвей, волка или лисицу, как они начинали в страхе выть ещё пуще прежнего, как пытались разорвать царапающие выпирающую косточку верёвки, из-за чего колокольчик начинал трезвонить сильнее. А на шум, означающий только всеобщее приглашение на трапезу, стекалось только больше хищников. Представил, как они медленно сдирали с них кожу, как впускали холод здешнего края в горячее тело. Представил, как кровь медленно сочилась из свежих ран, расползаясь яркими каплями по чистому, нетронутому снегу, как жертва начинала молить Бога.           Только вот никакого Бога не существовало. А если Бог и был, то он жесток настолько, насколько и представить нельзя. Страшнее, чем всё то, что Джисону лезло в голову в тот миг. И он в этом убедился.           "Он был недостоин, — только и сказал отец, когда Джисон влетел в дом, пошатнувшийся по ощущениям от того, как он хлопнул дверью. — И ты тоже кончишь там, если не перестанешь ныть и реветь, как девка перед браком", — с низким хрипом добавил он, раздувая мехами затухающий огонь в печи. Джисон тогда смог лишь отнести хворост в подсобку и уйти наверх в свою комнату.           Он ещё долго плакал, заглушая свои всхлипы подушкой. Он просто не мог остановить поток слёз страха, который выплёскивался из него непредсказуемыми волнами: вот, казалось, он начинает успокаиваться, а вот, через какую-то минуту, уже вновь хватается за выстиранную на рассвете наволочку, пачкая её своими грязными мыслями.           Он просто не мог ничего сделать, просто не мог. Все в деревне знали о том, что случается с Колокольчиками там — в Райском лесу. Все знали и молчали, все были этим довольны. Для всех это был знак, что земли станут чуточку благороднее. Однако для Джисона это был лишь знак того, что волки будут сыты и не полезут на охотника, а лисы с меньшей вероятностью захотят своровать лишнюю куру в хозяйстве старосты. И этот знак никак не был связан с божественным благословением.           А теперь ему девятнадцать. Он давно свыкся с мыслью, что Колокольчики, по своей сути, — ритуальное мясо. Никому нет дела до их печальной судьбы, никто больше не высказывает и мысли против. Каждого из бунтовщиков бурно провожали колоколами через неделю или, если повезёт, через пару месяцев после волнений. Последнего уже как два года нет в живых. Он был сыном местного фермера. Их земля была одной из самых близких к лесу, буквально второй дом от края. Он слышал плач Колокольчиков до самой чащи. И в какой-то момент это его просто добило.           Тот парень не стеснялся кричать на всю улицу, не боялся показаться сумасшедшим. Он без сомнений рвал горло о том, как несправедлива верхушка деревни к "жертвам богоугодности", и, разумеется, получал в спину плевки от стариков и комки промёрзшей грязи от детей. Они считали его богохульником, даже не понимая, кем были сами.           В первое его выступление его спасло лишь то, что буквально за день до этого уже был сослан в лес молодой Колокольчик. Джисон с любопытства подслушал, что говорил на Собрании его отец, пробравшись к приоткрытому окну дома старосты по узкому выступу фундамента, чтобы не оставить на свежем утреннем снегу следы: он утверждал, что такого позора нормальный отец не переживёт, что терпеть не станет, раз придётся ещё два месяца ждать перед следующим "подношением". Отец Джисона предлагал отцу бунтовщика воткнуть собственному сыну в сердце кинжал, пока тот спит.           Джисон испуганно дёрнулся и чуть не соскользнул в снежную низину с выступа, услышав, с какой уверенностью говорил это его отец. Будто это было чем-то очевидным, будто не стоило и задумываться о таком. Он словно обвинял отца бунтовщика в том, что тот слаб и не хочет "сделать наш быт лучше, безо всяких еретиков-идиотов". Словно убийство — пустяк, особенно "заслуженное" и особенно своего же сына.           И вдруг Джисону пришла мысль: если он так ругает того мужчину за "слабость духа" и нежелание помочь деревне, то так ли просто он может сослать его самого? Он с детства не думал о том, что может внезапно стать Колокольчиком, он думал, что делает всё правильно: выполняет все поручения отца, никогда не озвучивал свои "богохульные" идеи, уж тем более не воплощал их в жизнь. Он же был полноценным, правильным членом общины, верно?           Ему всегда казалось, что да. Он думал, что его никогда это не коснётся, но… последним отправленным тогда был именно что такой же как он: старательный сын ремесленника, который уже был готов заменить отца в их лавке. Всё умел, был силён, добр со всеми, уважителен. Примерный сын. Однако был пойман на одной из демонстраций как участник. Даже не зачинщик — участник. И его отец не выдержал того самого позора, ведь знал о позиции сына с самого начала. Он признался в этом на виселице, глотая едкие слёзы сожаления.           Так его добропорядочность и гроша не стоит? Он ведь неправильно думает, он ведь каждый вечер у кромки леса видит призраков убитых. Он определённо сходит с ума, ему уже мерещатся мёртвые. Пора вырасти, пора перестать думать по-детски. Иначе никакой кузницы ему не светит.           Кажется, он всё-таки смог вырасти. В свои девятнадцать он уже не строит надежд на перемены. Джисон думает только о том, что его не сослали сейчас. Он только-только вернулся из леса, собирал у окраины травы для отца — он неделю назад слёг с температурой. Всё жаловался сыну, что его заразил мерзкий сосед: он-то уже месяц чешется и ходит весь красный. Очевидно, отец просто не хотел признавать, что слабеет здоровьем, а Джисон и не собирался его упрекать. Единственное, что его волновало, так это то, что приходится работать в кузнице в одиночку. Он уже успел заработать несколько ожогов, когда за день до этого выронил новенькую подкову для знакомого конюха.           Сейчас он смотрел в окно без стекла из своей тесной комнатки, которая только в детстве виделась ему большой, и слушал очередную процессию. Торговцы вновь отбивали ровный ритм на своих повозках, а дети вновь неслись по главной дороге, как предвестники смерти — мелкие демонята, радующиеся новому упитанному обеду. Пухленький мальчишка лет четырнадцати трясся от ужаса, на его шее висел смертный колокольчик, один из тех, что сделал уже не отец, а сам Джисон. Его сзади подгоняла его же мать, как было видно по практически идентичным чертам лица, — тощая высокая, сама похожая на костлявую смерть. Похоже, изгоняли мальчишку за чревоугодие и мать послужила основной этому причиной, потому как лупила его палкой по пояснице так яростно, что Джисону даже сомневаться не приходилось.           Что удивляло, Колокольчик не плакал. Обычно даже взрослые крепкие мужчины не могли держаться, когда их вели в Райский лес, от которого было одно только название красивым, и шумно всхлипывали большими носами. Но этот не плакал, он только бегал большими глазками по окнам, желая увидеть там хоть какую-то надежду на спасение.           Но на спасение там не было и намёка: многие жители высовывались из окон со своими расписными семейными колокольчиками, только чтобы проводить беднягу своими ехидными ухмылками. Сам мир был ядовит, чтобы дышать его воздухом на главной улице в дни колокольных звонов.           В ушах Джисона отдавал эхом этот звон, однако всё равно он продолжал смотреть. Он всегда провожал тяжёлыми взглядом Колокольчиков, даже самых ужасных, до самого конца. До выхода из деревни. А дальше он провожал одни только яркие, кровавые огоньки факелов у кромки чащи.          Спину и шею прострельнуло крупной дрожью, когда Джисон чётко поймал панически взгляд в ответ. Мальчик глядел именно на него, его губы сжались в тонкую полоску и всего один раз он позволил-таки себе всхлипнуть. Из его глаз выкатились по кристаллу слезинок, брови взметнулись вверх. Джисону захотелось его пожалеть.           Поэтому он закрыл створки окна, спрятавшись от собственных разбитых чувств в темноте. Он присел на корточки, обнимая свои коленки, стараясь сдержать и своё сердце от плача, как делал Колокольчик. Он ведь не должен плакать, в особенности над ними. Над их судьбой. Его ведь это не касается.            Когда бунтовщики ещё тут были, успокаивать себя было проще: чего-то ведь хотя бы они добьются. Всё станет лучше, возможно, сменится староста или ещё что-то поменяется. Ну хотя бы что-то. Что-то станет лучше.           Но как будто становилось лишь хуже. Поначалу всё шло нормально: ряды демонстрантов всё полнились, остальные жители не сильно тревожили выступления, разве что с отвращением плевались. Все думали, что глава никак не высказывается, потому что думает над идеями бунтовщиков.           Оказалось, староста терпел не от благородства. Он ждал, пока как можно больше людей встанут на сторону еретиков, чтобы убить всех зайцев одним выстрелом. Однажды на демонстрацию заглянули местные воины из гарнизона. Живыми вышли только женщины, лидер бунта и несколько парней-участников. Больше демонстраций за все два года не было: лидера, как и участников позже, если не убили родители, то сослали в роли Колокольчиков. В те два месяца лес забрал не одного, а троих юношей.           "Они были недостойны", — в очередной раз заявлял отец, возвращаясь с очередного Собрания и снимая всю укрытую снегом одежду. В дни проводов бунтовщиков была жуткая метель. Даже под рубахой отца собирались комки снега, однако ему будто было совершенно всё равно. Ему важней было то, что он принял решение об убийстве недостойных.           Сейчас у Джисона действительно не было надежд: все, у кого ещё остались зёрна здравого рассудка и желание бороться за жизнь Колокольчиков, либо давно мертвы, либо такие же трусы, как и он сам. Те, кто дрожат от ужаса, но в своей комнате и под одеялом. Те, кто думают, что имеют право на жизнь, но ждут своей смерти взаперти из-за своих страхов.           Всё, чего хотел Джисон, несбыточно. Все, кто мог ему в этом помочь, лежат обглоданными костями под не тающей без солнца шапкой мрачного Райского леса. А сам он прячется за створками разбитого окна.           — Сын! — с грубой хрипотцой позвал отец из соседней комнаты.           Джисон вдруг распахнул глаза и оглянулся: на стене ярко выделялась тонкая полоска света из щели между створками, да и от самого окна исходил какой-никакой свет. Тело сильно болело, шея почти до онемения затекла. Он с ужасом понял, что уснул прямо так — в рабочей одежде на полу. Не хватало только ему тоже заболеть, кузница не должна прекращать работу. К слову о работе… сколько сейчас было времени?           — Я иду, отец! — в тот же миг вскрикнул не своим голосом Джисон, подскакивая с места и едва удерживаясь на затёкших ногах. Голова в ту же секунду закружилась — он опёрся на дверной проём, усердно потирая занывший висок. Пожалуй, это действительно было плохим предзнаменованием.           Он не мог себе позволить долго игнорировать отца, поэтому почти сразу показался перед ним, в слегка помятом кожаном фартуке, который тут же поправил, чтобы не получить больше. Отец всегда говорил, что мастер должен выглядеть опрятно, иначе он не мастер вовсе.           — Я вижу, ты уже открыл кузницу, — буркнул он, привставая с постели и опираясь о столик. Видимо, ему об этом подсказала форма Джисона. Ему стало невероятно стыдно, но он не подал виду. — Отлично. Сегодня снова должен прийти казначей, выкуешь ему пару десятков монет. Он снова их "потерял", — явное омерзение в голосе отца читалось без труда. Все хоть чуточку образованные люди в деревне понимали, что казначей подворовывал деньги из общей казны, однако не могли сдвинуть его с этой должности: считать, просто-напросто, умели немногие, а те, кто умел, уже были заняты другими вопросами и делами, не менее важными.           — Слушаюсь, отец, — Джисон почтительно поклонился и, выждав для верности лишние несколько секунд, спешно покинул комнату.               Спустившись по скрипучей лестнице, Джисон привычно прикрыл глаза ладонью от яркого света. Ночью снова, похоже, валил снег, а сейчас от новых сугробов ослепительно отражались лучи солнца. Он, продолжая держать руку сбоку, чтобы в глаза не попадал свет, открыл дверь в кузницу и стал раскладывать на столе инструменты. Затем, когда он полез доставать уже готовые изделия из нижнего ящика, за которыми должны зайти жильцы, со стороны двери послышались шаги.           — Как продвигается? — присвистнул вошедший, отчего Джисон стал быстро выпрямляться, чтобы поздороваться, и звонко стукнулся головой о верхнюю настенную полку. Горшочек с монетками, стоящий там, шумно звякнул, подпрыгивая. Джисон уже приготовился его ловить, чтоб не разбился, на что мальчик усмехнулся.           — Ты не подскажешь, сколько времени? — Джисон, поняв, что горшок встал на место, расслабленно выдохнул и повернулся к гостю. Это был мальчишка, чьего имени Джисон даже не знал, он с улицы недалеко отсюда, нередко забегал к Джисону, чтобы просто поболтать. Его родители были посостоятельней, чем Джисонова семья, так что в свои девять он ещё не вынужден был работать, вот и бегал от нечего делать в кузницу. В дни, когда отец не выходил из своей комнаты, он проводил здесь часы напролёт, выведывая у Джисона легенды о разных тварях: леших, туманниках, полуночницах и прочей нечисти. Джисон, тоже в детстве увлекавшийся книжками о жутких существах, был вовсе не против болтать с ним. Он становился некой отдушиной от ужасов этого мира, при том что говорили они именно о монстрах.           — Так полдень уже! — протянул с улыбкой он, выглянув ещё разок на улицу, словно проверяя, в зените ли солнце. Мальчик вприпрыжку пробежал к углу комнаты, где специально для него Джисон оставлял табуретку с маленькой подушечкой.           — Правда? — Джисон обернулся на него с широко раскрытыми глазами. Похоже, он действительно сильно оплошал. — А ты случаем не видел, чтоб перед дверью стоял кто-нибудь из взрослых утром?           — Думаю, разве что Безумный Бом, — хихикнул мальчик, чуть качнувшись на скрипнувшем табурете.           Джисон улыбнулся. Безумным Бомом звали страшилку для детей. Мама часто рассказывала её Джисону перед сном, чтобы он не ворочался и не шумел. Это была глупая история о старике с завитыми седыми усами и восковой свечой прямо в руке. Расплавленный воск стекал по его сморщенным старостью пальцам, а он лишь неискренне улыбался, как будто его уголки губ пришили в таком положении к черепу.           По легенде он ходил по домам бедняков и просил милостыню у спящих детей. Если ребёнок вставал с кровати, то Безумный Бом лил на его маленькие ручки воск, заставляя навсегда разучиться быть полезным. Если же ребёнок игнорировал старика, то он просто уходил к соседнему дому. Дети часто принимали воющий ветер за шёпот Безумного Бома, так что легенда жила и наполнилась новыми странными деталями его образа.          Как понятно, разучиться быть полезным в деревне с традицией ссылки Колокольчиков, — пожалуй, самая страшная участь.           — Ну, я ему всегда отказываю, — ответил Джисон, — ему у меня искать нечего.           — Вот-вот! — подхватил мальчик, сильнее раскачиваясь на стуле. — Я тоже удивился: чего это он у тебя делает!           — Не качайся — упадёшь, — добавил Джисон мягким тоном, подкидывая дров и хвороста в печь.           Сегодня мальчишка с упоением расспрашивал Джисона о гнильцах. Ещё полгода назад Джисон, может, постеснялся бы обсуждать с совсем ещё ребёнком ходячих трупов, но сейчас, зная, насколько же этот мальчик погружён в эту тему, он больше не испытывает особых угрызений совести по этому поводу. Всё-таки хуже, чем уже есть, он не сделает. Да и чем он, будучи маленьким, от него отличался? Да ничем! Точно так же зачитывался с ледяной кровью от страха и одновременно интереса собраниями мифов. Просто у него ещё были и картинки, а этот ребёнок довольствуется только описаниями от Джисона (не мастера слова, если что) и изредка небольшими рисунками, если очень уж попросит. И принесёт пару погнутых монеток, стащенных у родителей. Лишними они явно не будут никогда.           Джисон не был жадным, тут скорее играло то, что он ужасно утомлялся от работы, а задерживать детали и добивать себя ради одной улыбки и не самого искреннего "спасибо" он не слишком горел желанием.           — А ты когда-нибудь их встречал? — с явным восторгом спросил мальчик, наблюдая, как Джисон осторожно выливает на рабочее место длинную линию из расплавленного металла.           Рыжий свет от него приятно озарял его лицо, щёки горели от испускаемого им жара. Движения его были чётко выверены, он двигался плавно, ни одна его мышца не дрогнула, пока он не отставил излишки. Он взял молот и коротко взглянул на мальчишку, чтобы убедиться, что тот всё ещё сидит на месте и не собирается подойти.           — Нет, не встречал, — просто ответил он, начиная придавать начинающему остывать металлу форму. — Если бы встретил, меня бы тут не было.           — Все, кто их видел, умерли? — его энтузиазм не спал.           — Наверное, — Джисон пожал плечами и вернулся к работе.           Уже начинало темнеть, отчего этот свет начинал казаться ещё ярче, а глаза, в свою очередь, сильно уставали. В животе печально урчало, за весь день в Джисоне оказались лишь холодные остатки вчерашнего супа из трав, который он готовил отцу. Закончив очередную вещь, он впервые сел, чувствуя, как по телу пробегает эйфория от минуты покоя. Он вновь приложил к вискам пальцы, мальчишка, наконец, перестал бубнить какие-то свои несвязные мысли про монстров, быстро сообразив, что Джисон устал.           — Я могу сбегать купить тебе пару ломтиков хлеба, — вызвался он, дожёвывая свой сочный кусок варёной курятины, заботливо переданный ему приходившей недавно мамой. Джисон, если говорить по правде и без стеснения, слюной давился каждый раз, как поглядывал на мальчика: он не был голоден, так ещё и не мёрз в новеньком плащике, свалянном из овечьей шерсти.           — Хорошо, — кивнул благодарно Джисон, с тяжёлым выдохом вставая и доставая из горшочка горстку монеток. Мальчишка подлетел к нему, подставляя крохотные нежные ладошки, и сразу выбежал из кузницы, почти сбивая с ног подошедшего ко входу казначея.           Тот, гордо фыркнув и поправив шляпу с каким-то пером, вошёл в кузницу, важно отставив ногу и задрав подбородок, чтобы казаться ещё выше, хотя он и без того еле проходил в двери.           — Я заказывал двадцать три монеты, — его высокомерию в тоне не было предела, — это два раза по десять и ещё три.           — Я умею считать, господин, — Джисону было тяжело каждый раз терпеть к себе такое отношение, так ещё и отвечать с должным выделенным напускным почтением, но он всегда терпел. Если он схватит жалобу, то, возможно, ему её не простят.           — Это поражает, — лишь фыркнул снова он, ожидая, пока Джисон на его глазах пересчитает выкованные сегодня монеты и сложит все до единой в холщовый мешочек. — Вот оплата, — мужчина бросил ему в ноги семь погнутых затёртых монет и торопливо ретировался.           Джисон с неприятным хрустом нагнулся и стал подбирать деньги, разлетевшиеся по мастерской. Когда он подобрал последнюю, услышал со стороны лестницы громкий скрип и мигом повернул туда голову: отец недовольно уставился на него сверху вниз.           — Пред кем ты посмел преклонить колено? — пробасил он, начиная медленно спускаться. С каждой ступенькой Джисон чувствовал, как его тело напрягается всё больше. Он быстро встал и выпрямил спину, сглатывая нервный ком.           — Ни перед кем, отец, — стыдливо опустив глаза, начал он, — казначей бросил монеты, я должен был их поднять.           — Значит, ему не понравилась твоя работа, — твёрдо проговорил он, подходя к сыну вплотную. Джисон пришлось задрать голову, чтобы продолжать смотреть на него.          — Н-но…           — Никаких но, сын, — его брови сдвинулись к переносице, а глаза блеснули отвращением. — Я никогда не позволял ни одному покупателю так себя вести здесь, а ты позволил.           Джисон услышал за своей спиной лёгкие шажки, постепенно замедляющиеся, и захотел провалиться под землю. Почему мальчишка вернулся так вовремя? Почему не мог появиться буквально минутой позже, когда отец, забрав из корзины от местной торговки пару пирожков, пойдёт обратно к себе? У Джисона замерло сердце.           — Ты ещё и этого беспризорника к себе водишь? — отец с омерзением на лице сделал несколько шагов назад, хмурясь только больше. Он считал этого мальчишку бездомным, несмотря на его аккуратную одёжку. — Так ещё и еду от него принимаешь? — сердито ухмыльнулся отец, не веря своим глазам. — Позор мне, позор, — он развернулся и ушёл угрюмой тенью наверх, даже не взяв себе ничего перекусить. Похоже, его затошнило от стыда за сына.           Джисон так и остался стоять у выхода, вслушиваясь в собственный бешеный ритм сердца. Оно, как и всегда, глухо забилось венкой у его виска. Мальчик же, не растерявшись, подёргал Джисона за плотную ткань грубого фартука, протягивая завёрнутый в платок хлеб. Видно, Джисон дал ему больше монет, чем было нужно, потому как кусок оказался куда крупней, чем он планировал.           — Для тебя последний до закрытия ухватил! — мальчишка широко улыбнулся, выходя из-за спины Джисона, за которой прятался от его отца, и обнажая ряд чуть потемневших, измазанных в чём-то зубов, где один отсутствовал — недавно выпал, он сам хвастался.           — Ты потратил сдачу на шоколад? — на выдохе спросил Джисон, забирая из его рук платок и усаживаясь на жёсткий стул.           Мальчик подбежал к нему, встал напротив и быстро-быстро всё с той же улыбкой закивал, словно не видел в этом ничего плохого. Джисон лишь ещё раз печально выдохнул, покачивая головой и разворачивая ещё тёплую ткань. Он просто не мог ругать такого ещё наивного ребёнка.           — Закрой, пожалуйста, дверь, — мальчик тут же юркнул ко входу и захлопнул дверь, чтобы уж наверняка не открылась. — Спасибо. Не замёрз?           — Не-а, нисколечко! — прожурчал он, но всё равно передвинул свою табуретку поближе к печи. Джисона это умиляло — он аккуратно оторвал половинку ломтика хлеба и протянул её мальчишке. Тот в момент её перехватил и, вырвав мягкую сердцевинку, стал лепить.           Душа Джисона начинала потихоньку успокаиваться, становилось легче дышать, даже таким душным воздухом. Они просто сидели перед печью и грели свои носы, ничего более, но момент наполнился теплом не только физическим. Думать о чём-то тяжёлом не хотелось, о завтрашнем дне уж тем более. Сейчас Джисон думал только о том, как старательно мальчик рядом вылепливал ручки, ножки, а потом и жуткую голову с поплывшей кожей. Как будто он слепил человека, который оказался в этой самой печке.           Мальчишка захихикал и презентовал свою поделку:           — Ну как, похоже на гнильца? — Джисон со смеху подавился своим последним кусочком хлеба, когда ему протянули игрушку из мякиша.           — Очень, — он продолжал смеяться с набитым ртом, разглядывая закрытые глаза-полосочки, которые "гнильцу" сделал ногтем большого пальца в ту же секунду мальчик.           — Ты монстр! — с наигранным пафосом заявил хлебной поделке он, будто вынес приговор. Так оно и оказалось, как понял Джисон, когда мальчишка резко взял и откусил тому голову.           — А ты настоящий охотник на чудовищ! — С улыбкой протянул Джисон, запуская ладонь в тёмные сальные волосы мальчику и гладя его по голове.           — А то! — и всунул в рот остальное тело.           Джисон подождал, пока мальчик доест остатки хлеба, угостил его несколькими ягодками и выглянул в окно: стемнело окончательно, сейчас было уже около десяти. Он, закрыв открытую часть печи крышкой, чтобы не испускала лишнего света, подозвал мальчишку, попросил поставить табурет обратно и накрыть его тканью, чтобы отец ничего не заподозрил. Хотя, после сегодняшнего, вряд ли он избежит его вопросов.           — Тебе пора домой, мама будет волноваться.           Мальчик не стал упираться и сразу последовал за Джисоном, свернувшим в направлении его закоулка. Ему почти моментально открыли, мальчик обнял уставшую маму за колени. Мать любезно поклонилась ему за заботу о её сыне и в благодарность дала ещё пару монет и небольшой кусочек курицы, оставшейся с сегодняшнего ужина. Он же мог только уважительно говорить "не стоит" и "спасибо" в ответ, а затем, сняв с лица натянутую улыбку, уйти прочь от захлопнутой двери тёплого дома, полного любви. Из него ещё не ушла та материнская сторона заботы, а отцовская — не зачерствела.           Ему же домой не хотелось. Никакой мамы волноваться там ведь не будет. И ноги сами понесли его дальше по ночной улице. Весь людской шум стих, нигде не было не звука, даже трактиры пустовали. Только слабый ветер позволял себе насвистывать свою мелодию, нося за собой небольшие пылинки — пошёл лёгкий снег. Мелкие снежинки морозили кожу, вмиг на ней тая, но Джисон не останавливался. Ему было незачем: всё равно везде холодно.           Так он и дошёл до дома лидера бунтовщиков. Когда-то тут царил мир и покой: отец и сын вместе ухаживали за овечками и коровами, развозили по домам молоко, отдавали торговцам свежее мясо. Молодой парень много времени проводил со скотом, действительно о нём заботился, но, как часто слышал в его адрес Джисон, был слишком мягкотел, чтобы убить хотя бы одно животное самостоятельно. Это всегда делал его отец.            Теперь же этого дома здесь не было. То есть как — формально он тут есть: обугленные деревяшки, обвалившаяся крыша, оставшиеся вещи, которые не сжечь, — вот его остатки. Его сожгли сразу, как повесили отца демонстранта. Ферма теперь принадлежит мужчине с соседнего участка, больше тут не царит спокойствие — только тревога.           Вдохнув поглубже, Джисон подошёл к простенькой каменной могиле отца семьи. Он осторожно уложил на её верхушку руку и с уважением кивнул, словно сочувствуя. Могила была направлена прямо на ферму, к корпусу, в котором часто проводил время его сын. Видимо, это и было его последним желанием перед казнью.           Джисон повернул голову чуть левее. Там проходила истоптанная дорога к Райскому лесу. Она была короткой, но отчего-то сейчас казалась Джисону невыносимо длинной: она будто отдалялась, как только он думал о её длине. И он, сам не осознавая причину, неспешно отошёл от могилы, полностью поворачиваясь к лесу. Деревья медленно ровно покачивались, чаща стояла чёрной стеной, которую, думалось, невозможно преодолеть. Она пугала и она манила.           Он усмехнулся своим мыслям. Его манит Райский лес? Разве была ли хоть раз в его голове подобная мысль, когда он проходил мимо него? Разве те призраки, которых он когда-то там видел, его могли манить? Да чёрта с два: каждый раз, как ему приходилось входить в этот ад на земле за травами, он вспоминал о возможном существовании злого Бога. Это место сыпало соль на старые детские раны, которым тяжело было зажить все эти годы. Перед глазами сразу вставала картинка с тем юношей, которого Джисон нашёл распотрошённым. Это перекрывало всякие его возможные симпатии к его атмосфере. Этот лес забрал жизни стольких невинных людей, что каждый его метр, наверняка, был усеян их сгнившими останками.           И вдруг Джисон отчётливо различил в ночной тишине тихий высокий звон маленького колокольчика. Природа тут же забыла обо всём, притаилась. Даже ветер, до того резвившийся на пустой улице, стих, выжидая минуту полного безмолвия. У Джисона сбилось дыхание, сердце зашумело в ушах, он слышал лишь себя и этот жуткий колокольчик. И ни звука больше.           — Что за вздор… — прошептал он так неслышно, будто боясь разбудить неведомого зверя в лесной чаще.            Звяканье становилось словно всё громче, а паника, накрывшая Джисона, всё больше мешала оценивать ситуацию трезво. Она пьянила его, ноги стали подкашиваться, но он, без тяжёлых раздумий, бросился к дороге на лес. Этот колокольчик мог значить только одно: человек, который вчера был отправлен туда, ещё жив.           Джисон мчался по дороге, стараясь не поскользнуться на ледяной корке из замёрзшей воды или, может, вина, которое разлил кто-то из торговцев днём. По крайней мере Джисону казалось, что лёд отдаёт красноватым оттенком. О крови. Думать не хотелось. Его бок прихватило острой болью, однако он всё равно продолжал бежать, словно не замечая этого, лишь бы успеть вовремя.           Лес действительно будто отдалялся, оставляя Джисону шанс задуматься о правильности его решений. И ведь правда: колокольчик мог звенеть даже просто от того, что парня доедали дикие звери. Или, например, какая-нибудь сорока стащила его к себе в гнездо, потому что блестел красиво, а теперь клюёт, пытаясь придумать, что с ним делать. Джисону вдруг в голову забили сотни мыслей, которые оправдывали этот звон, но он уже не мог остановиться — всё бежал и бежал, оставляя позади свой дом, мальчишку и отца. Кто ж его спохватится, если его сегодня сожрёт стая волков или медведь с голоду?           Отец ещё вполне силён и крепок, вдруг что — ещё наследника сделает или вообще передаст кузницу сыну друга. Был у него такой на примете, а Джисон и так всегда был скорее занозой. Внезапная его пропажа даже пойдёт ему на руку. А мальчик… мальчика скоро научат работать и он забудет о том, что кто-то с ним обсуждал мифологию. Да и мама скоро ему объяснит, что никаких гнильцов, леших и великанов не бывает, так что Джисон исчезнет в его жизни вместе с остальными тварями. И ничего не изменится, зато он будет до конца своей короткой жизни верен своим принципам и убеждениям.           И никогда не станет взрослым, потворствующим убийству Колокольчиков. Никогда не войдёт в совет для Собраний, никогда не будет объяснять своим детям, что им нужно быть полезными и усердными, чтобы их не то что Безумный Бом не покалечил — чтобы их не разорвали на куски живьём настоящие лесные чудовища, а не те, что в книжках.           Джисон окончательно решился, из его спины словно проросли огромные окровавленные крылья, а сам он влетел в мрачный густой лес. Пожалуй, он стал первым, кто попал в Райский лес с улыбкой. Улыбкой сожаления, но всё-таки улыбкой.           Он аккуратно перепрыгивал торчащие из-под векового снега массивные корни деревьев, оббегал колючие кусты, невосприимчивые к холоду. Его не волновало ничего, казалось, впервые в жизни: он полностью очистил разум, словно был готов к собственной смерти в любую секунду. Разве не об этом чувстве говорили глубоко верующие люди из деревни? Что они целиком и полностью преданы Богу, что готовы умереть за его желание в абсолютно любой миг. Джисон был предан своим идеям и мыслям, он был готов к концу.           Впереди из-за одного из деревьев показалась тушка небольшой белоснежной овечки, точно так же мчавшейся по сугробам, словно зная, где ей стоит подпрыгнуть, чтобы не провалиться. Овца в лесу показалась Джисону странной, но не остановила его. Он побежал уже за ней, а она ускорила свой темп, будто стараясь оторваться от его преследования. У Джисона проскользнула мысль, что он подобно хищнику догонял жертву. И это уже посеяло в нём сомнение в правильности собственных действий.           Он стал понемногу замедляться, а его сознание вернулось к нему почти полностью, когда с ветки на его макушку упала кучка отрезвляющего холодом снега. Он всё ещё двигался за овцой, но уже не так рьяно. Его замыленное будто гипнотическими минуту назад мыслями зрение стало фокусироваться. Он вдруг понял, откуда исходил звон.           На завитом рожке этой овцы висел привязанный похоронный колокольчик, а сама она двигалась уж больно сообразительно.           Джисон перешёл на шаг, тяжело выдыхая ослепляюще белый в темноте пар, он нервно усмехнулся, улыбка сошла с его губ. Глаза раскрылись в ужасающем втором осознании.           Похоже, это была сама Смерть в образе безобидной маленькой овечки, заманившей его в самую глубь леса.           Вся та ложная смелость, в которую поверил он сам, улетучилась в то же мгновение. Сердце ёкнуло, он остановился, ноги переставали держать, подогнулись, и он упал на снег. Колени обожгло холодом через тонкую ткань штанов, он сделал рваный вдох, сдавивший горло звериным ужасом. И все те мысли о Боге стали бесполезней, чем мысли о жизни. Ни того, ни другого с ним больше не будет, разве что в посмертных мечтах, тех, которые останутся невысказанными на синеющих губах.           — Как же… — выдавил сквозь силу он, как почувствовал сильный удар сбоку, выбивший весь оставшийся воздух из лёгких.           Джисона перевернуло и протащило по сугробу пару метров, щёки обожгло снегом, немного попало прямо в горло. На плечах он почувствовал чьи-то когтистые лапы, всем весом прижавшие его к земле спиной. Он в страхе приоткрыл глаза, сразу зажмуривая их обратно, пытаясь забыть увиденное: над ним нависла крупная морда оскалившегося одичавшего беспородного пса с чёрными дёснами. Звон колокольчика прекратился, зато теперь Джисон слышал, как пёс по-волчьи, утробно рычал. Он почувствовал, как его ледяная слюна коснулась его шеи, и так и застыл в оцепенении. Он боялся вздохнуть лишний раз, чтобы не спровоцировать животное, но ещё больше боялся, что, приняв его за падаль, пёс начнёт его безжалостно разрывать, а не просто перегрызёт сонную артерию.           Он ожидал неминуемой смерти, постарался с ней за секунды, длившиеся вечность, смириться, однако осознал, что весь дрожит. Нет, он просто-напросто не мог принять, что умрёт вот так — лёжа в снегу, от бешеной собаки. Он хотел перед смертью спасти Колокольчика, но ведь, по итогу, погибнет ещё более позорной смертью.           Преодолев весь тот леденящий душу ужас, застывший в покатившихся по стучащим вискам слезах, он вновь взглянул на пса и обомлел: того от Джисона отделяло невесть откуда взявшееся молодое деревце, причудливо изогнувшееся, обтекая собачью грудь. Пёс рычал и пытался вырваться из необыкновенной ловушки, но застрял окончательно, запутавшись в гибких тонких веточках.           Джисон быстро-быстро задышал, отползая подальше от непонятной и оттого пугающей флоры этого места. Неужто тут растения питаются животными хищниками? Что здесь происходит?           В горле заныло от мороза, однако Джисон продолжал пытаться отдышаться и пятился назад. Он упёрся в другое дерево затылком и сразу в панике подскочил, уползая уже от него. Он заперт меж деревьев так же, как и пёс? Быть не может…           — Ну я же просил говорить заранее, идиот, — мягкий, высокий, но строгий голос пронёсся по чаще гудящим эхом, заставляя Джисона вздрогнуть и одновременно с этим обрести хоть какую-то эфемерную надежду на спасение. Если тут есть человек, то ему наверняка помогут выбраться отсюда. Наверняка.           Голос словно исходил отовсюду, у него не было своего отдельного источника. Говорил сам лес, листья в подтверждение бурно зашумели, приветствуя говорившего. По звуку это стало похоже на неразборчивый уважительный шёпот.           В поле зрения Джисона, между двух громадных деревьев, попал невозможно красивый молодой парень: тонкие черты лица, впалые скулы, хитрые глаза, как у хищного зверя, что, удивительно, совсем не пугали. И ещё шелковистые белоснежные волосы, чуть поблёскивающие в свете поднимающейся на свой царственный трон луны, пробивающемся сквозь ветви. И рога… Закрученные бараньи рога, закрывающие его человеческие уши от окружающего холода. Он словно выбрался со страниц детской сказки, околдовывал своим внешним видом.           Парень вплотную подошёл к брыкающемуся псу, который словно стал успокаиваться просто от его присутствия рядом, и, без и капли страха, поднёс небольшую ладонь прямо к морде. Он проник рукой под острую узкую ветвь, отделявшую его он животного, и внезапно крепко схватил беспокойно заметавшуюся из стороны в сторону голову.           — Угомонись уже, — раздражённо прошипел парень, сдавливая череп пса ещё сильней. Его глаза прикрылись, он глубоко вдохнул и напряг челюсть.           На тыльной стороне его бледной ладони заметно проступили синие венки, его дыхание сбилось. Ему словно резко стало больно, но он, сжав вторую руку в кулак до побелевших костяшек, стойко терпел, продолжая сдерживать расслабляющуюся собаку.           Джисон с изумлением ахнул, не веря своим глазам: путанные ветки необычных кустов, выросшие вокруг зверя минутами ранее, постепенно стали сами возвращаться под снег, будто живые. Ещё мгновение — их и вовсе словно и не было тут. Только небольшие следы на поверхности от листочков остались о них напоминанием. И больше ничего. У самого Джисона также вокруг стало куда просторней: тоже исчезли очертания своеобразной клетки.           Парень с рогами безмолвно пошатнулся и рухнул на колени, однако руку не отпустил, удерживая пса на снегу. Его дыхание стало понемногу замедляться, грудь уже почти не вздымалась, когда собака вдруг вскочила, грозно рыкнула и… в следующую секунду Джисон перед собой уже не пса — человека, одетого в идентичный тому странному рогатому парню плащ с белым меховым воротом… Он выскользнул из-под упавшего на него безвольного тела парня с рогами и с немалым усилием поднял того над землёй под мышками.           — Не смей мёрзнуть, — бурчал он под нос, но даже такой тихий голос был в полной тишине оглушительным.           Парень-пёс, по-другому не назвать, прижал второго к себе, с полным безразличием на лице сжимал его в своих объятиях. Он был выше, так что парень с рогами касался снега лишь носками высоких башмаков, перевязанных древесной нитью. Однако этого явно было мало: тот будто остывал только больше и с каждым мигом всё быстрей.           Теперь-то на лице пса взыграла тревога: он заметался глазами по округе, пока не наткнулся на Джисона. Тот невольно съёжился под таким пронзительным взглядом, но незнакомца это не удивило — он цокнул языком и закатил глаза, делая пару шагов к вновь начавшему пятиться назад Джисону.           — Слышь, пацан, живо встал и подошёл сюда, — злостно рявкнул парень, теперь уже его взгляд не давал никаких поблажек, он был действительно на грани. Джисон тут же оказался перед ним, его руки стали трястись не то от холода, не то от паники. — Ты ведь ещё тёплый? — это был риторический вопрос: он схватил до мурашек ледяной ладонью Джисона за запястье, проникая под плащ. Он что, мёртв?.. — Отлично! — ни капли радости. — Грей его, я иду искать Хёнджина, — тело рогатого парня оказалось на Джисоне, он прижался спиной к дереву, чтобы тут же не упасть с ним в снег.           Незнакомец уже сделал рывок в сторону, с которой прибежал Джисон, кажется, как его из-за дерева за меховой ворот схватила чужая изящная рука. Парень-пёс тут же шлёпнулся в сугроб пятой точкой, стреляя из глаз яростными молниями.           — Ну и зачем тебе я, если тут есть живой человек? — холодно отозвался ещё один незнакомец, всё такой же бледный, как и предыдущие.           Он вышел из-за дерева, устало взглянул на упавшего; Джисон отметил: узкие глаза, пухлые губы, короткие русые волосы. Он был так же неотразим, как и первый. Впрочем, как и второй — его теперь Джисон смог рассмотреть, но выделить было нечего, словно его нужно было рассматривать всего в целом. Он мог лишь сказать, что несмотря на, как ему показалось, скверный характер, парень-пёс был очень мил на лицо. Он выглядел сильно младше всех.           — Он живой? Даже если и так, ты думаешь, он нам чем-то поможет? — возмутился в ответ он, но всё же принял протянутую ему руку и поднялся на ноги. Он нагнулся и быстро отряхнул тонкие штаны. — Он же совсем хлюпик, единственное, что в нём особенного, — тепло.           — Не забывай, что сам таким недавно был, — последний появившийся парень покачал головой, неспешно приближаясь к Джисону, еле державшемуся на ногах. Ему было невыносимо тяжело осознать происходящее, а то, о чём сейчас говорили незнакомцы, так и вовсе было далеко за гранью его понимания. Он оставил попытки, сконцентрировавшись на том, как не уронить ещё более холодное тело.           — Пф, старик нашёлся мне тут, — фыркнул недовольно в спину ему пёс. — Я младше всего на два года.           — Не забудь прибавить ещё два, которые мы с Минхо здесь проторчали, пока ты преспокойно нежился в тёплой хижине.           — Вообще-то я работал!           Дальше тему названный Хёнджин развивать не стал, тяжело выдохнул и протянул руку к Джисону. Он дёрнулся, отстраняясь, однако мало чем это могло помочь, его ведь, по сути, прижали к дереву. Если уж парень захочет выколоть ему глаза этими длинными пальцами, то его, естественно, не остановит никакая бесполезная попытка сопротивления.           Джисон вновь до огоньков перед глазами зажмурился, с замиранием сердца вслушиваясь в окружение. Листва вновь зашуршала, ветер засвистел, разгоняясь меж деревьев, а парень на руках совсем перестал дышать. Его грудь больше не вздымалась, а на зардевшее от холода ухо Джисона больше не приходилось ни одного морозного выдоха.           Джисон так и застыл, даже сам задержал дыхание. На его руках только что скончался от холода человек…          Или… не человек? Что это вообще за существо? Внешне совершенно обычный парень лет восемнадцати-девятнадцати, но эти рога… как у самого Дьявола или его приспешников — бесов. И если это не смерть и не Дьявол, то может ли он быть бесом? Разве бесы не описаны в книгах жуткими, огромными козлами и баранами? Разве они не ходят на четырёх лапах, не живут только ради терроризирования людей в округе?           Даже если и так, то он ведь всё равно умер… на руках у Джисона умер. К нему вдруг прицепилась кандалами мысль, что он ответственен за его смерть. Бездействие — то же действие, только ещё того хуже.           Джисон распахнул глаза, прямо перед ними застыли кончики пальцев Хёнджина. Он словно собирал жизненную силу, как другая детская страшилка, про злую старушку, которая очень хотела оставаться молодой и потому колдовала над кроватками совсем ещё малышей.            — Да не паникуй ты, мёртвые повторно умереть не могут, особенно рядом с живыми. Максимум — в тебя вселится, — без и доли веселья ухмыльнулся парень-пёс, закатывая глаза. Джисону даже не захотелось задумываться: это он так неудачно пошутил или предупредил о реальной возможности.           — Слышал бы сейчас Минхо, что ты назвал его мёртвым…           — Ты ему ни слова не скажешь или я… — парень вовремя себя сдержал, прикусив изнутри щёку. Его взгляд был способен, казалось, сжечь Хёнджина заживо. Тот же, обернувшись и пробежавшись оценивающими глазами по нему с головы до пят, безразлично хмыкнул. Угроза вообще не подействовала. — Не веришь, что ли?           — Этого он бы тоже не оценил, Сынмин, — как в своё оправдание проговорил парень, отводя, наконец, пальцы от глаз Джисона, сумевшего выдохнуть и снова вдохнуть глубоко впервые за последние минут десять точно. Легче ему, правда, от этого не стало: горло продолжала стискивать морозная боль и мрачная паника.           Теперь, когда Хёнджин осторожно от Джисона отстранил парня с рогами, — предположительно, Минхо, — его аккуратные пальцы прислонились к того закрытым векам. Хёнджин немного отошёл назад, позволяя телу полностью на себя облокотиться, второй рукой обнимая его, чтобы наверняка не рухнул в снег снова. Этот странный парень, единственный из всех присутствующих, если не считать Джисона, нормальный, стоял прямо напротив, внимательно разглядывая Джисонову душу. Он буквально пригвоздил его к этому же самому дереву, но теперь без груза.           — Кто ты? — без особого интереса спросил он, как трактирщики в тавернах других сёл спрашивают незнакомых им путников откуда они и куда направляются — из чистой формальности.          — Я всего лишь сын кузнеца Хана, мне нечего вам заплатить за его смер… — затараторил жалобно Джисон, грозясь разве что расплакаться. Ему ещё никогда не было так страшно.           — Да не мёртвый он, — перебил парень, названный Сынмином. Он скрестил руки на груди и всё же приблизился к Хёнджину, переключая всё внимание на Джисона. — Подожди… Сын кузнеца? Так это ты делаешь эти чёртовы колокольчики! — взревел гневно парень. Его кулаки до звонкого хруста были стиснуты, а лицо скривилось в гримасе крайнего омерзения, затем ярости. Он порывался раскрасить лицо Джисона не только красными, но и синими красками.            — Стоять, — твёрдо отчеканил тот, что старше. Всего одним словом он сумел почти целиком растворить эти эмоции и приковать Сынмина к месту.           — Понял, — процедил он.          Хёнджин лишь покачал головой. А мог ли Джисон назвать его нормальным? Он водился в этом лесу с рогатым подобием беса-человека и полупсом-полупарнем — оборотнем, чёрт возьми. А если вспомнить его слова? Он что, правда мог тут выживать два года? Искусные охотники не могли продержаться один на один с природой и недели вдали от дома, а простой парень, который по виду и дня не трудился, смог? Тот, что с рогами, не человек — с ним понятно, но этот? Любой бы озверел за месяц, может, два, однако это парень словно только что из деревни.           Да и бледен он был, как смерть, к тому же назвал Джисона живым, явно к таковым себя не относя… Твари с людьми не церемонятся, он бы давно свесил коньки, если бы был человеком. Мёртвое к мёртвому, живое к живому.           — Н-но что вы такое? — еле слышно прошептал Джисон, покачивая головой, будто пытаясь очнуться. Проснуться в родной постели, чтобы вновь пойти открыть кузницу, рассказать новую историю мальчишке с соседней улицы. Ему не верилось, что всё происходящее реально — а оно и понятно: чудовищ ведь не существует. Это всё выдумки, чтобы дети не ходили в лес. Но Джисон, видимо, подумал, что уже не ребёнок, только в лес-то не стоит захаживать без нужды даже взрослым.           — Не что, а кто, — хмуро отметил вновь Сынмин, всё ещё не смеющий нарушить границы, установленные Хёнджином.           — Сложно сказать, — проигнорировав недовольство Сынмина, пробормотал Хёнджин, он всё ещё держал пальцы на глазах окончательно остывшего тела. Похоже, Хёнджин тоже не источал тепла. — Мы не умирали, но и живыми нас, увы, уже не назовёшь.           Джисон шумно сглотнул. Он явно сошёл с ума, раз ему такое кажется. Он высказал первое, что пришло в голову:           — Вы призраки?           Сынмин высокомерно прыснул, а Хёнджин принялся объяснять:           — Нет, это как раз те, кто умер: ты мог встретить их по пути. Они ничем от людей не отличаются кроме того, что мучаются от боли в животе. Ну, зачастую, — он неопределённо пожал плечами, глядя куда-то вдаль, за дерево. — Мне их очень жаль. Я стараюсь особо их не беспокоить, у них и без меня забот хватает. И тебе советую, к слову.           — Я бы предпочёл умереть, — невзначай бросил Сынмин, получая от старшего самый осуждающий взгляд, который только видел Джисон.           — Не храбрись попусту: ты в слезах умолял тебя спасти, приняв нас за Богов, когда мы тебя нашли.           — Ты вообще видел, как заливисто ревел тогда Шао перед обращением? По-моему такое ты должен был говорить ему, а не мне!           — Он был младше тебя на четыре года, — упрекнул Хёнджин, плавно убирая руку от век Минхо, на которых остались красноватые следы его пальцев.           — Ну давай, прибавь к ним те полгода, что я провёл с вами, — уже не скрывая, хмуро выделывался Сынмин. Он крепко стоял на ногах, строгий плащ придавал ему статности — если бы Джисон его не слышал, то, вероятно, подумал, что он диктует свой стратегический план, а не издевается над старшими товарищами, один из которых без сознания (под вопросом, Джисон всё ещё не уверен, как стоит называть это состояние).           — И ничего не изменится! — парень прикрикнул: терпение Хёнджина дало небольшую трещину, но он сразу же её залатал, возвращаясь концентрацией к Минхо.           Освободившейся рукой он легонько тряхнул узорчатый похоронный колокольчик на шее Минхо, который Джисон заметил только в этот момент. Раз, два. На третий он внезапно отпустил тело, всё также безвольно полетевшее в снег.           Из Джисона вырвался удивлённый выдох, но он не решился заглянуть в получившуюся глубокую яму в пушистом сугробе. Он в принципе не решился оторваться от дерева даже сейчас, когда, казалось бы, вроде как немного убедил себя в хоть какой-то безопасности возле этих парней. По крайней мере дикие звери на них не нападают.           Прошла минута или около того, а ничего не изменилось: тело не пошевелилось. С другой стороны, а чего ждал Джисон? Что он восстанет из мёртвых? Он сам полностью убедился в его кончине, он держал его ледяной труп в своих руках и после этого надеялся, что тот просто поднимется на ноги и отправится по своим делам? У Джисона непременно поехала крыша.           И тем не менее то, что эти странные существа терпеливо ждали, что что-то произойдёт, сеяло в Джисоне надежду на чёртово восстание с того света.          — Не забывай, что ты здесь не просто так, — шепнул Хёнджин, Джисон не смог понять, что он хотел этим передать: эмоций в этой фразе словно не было совсем.           Из сугроба внезапно выпрыгнул тот барашек, которого преследовал незадолго до Джисон. Его вдруг кольнула совесть: если бы он не появился в лесу, то и парню (барану звучит слишком грубо) бы не пришлось его спасать от пса. И он, что бы с ним ни случилось в этот раз, был бы в порядке.           — Отлично, идём, — Хёнджин кивнул головой в сторону, куда сразу помчался агнец, и сам прибавил шагу, Джисон же остался у дерева, стараясь переварить увиденное как можно быстрей.           Рядом с ним остался угрюмый Сынмин: он притаптывал ногой снег в одной точке, однако в какой-то момент ему это надоело. Он громко цокнул, мёртвой хваткой сжал Джисоново запястье и торопливо стал догонять Хёнджина, по пути приговаривая:           — Не дай леший тебе умереть в этом лесу, я ж не вытерплю, ой не дай леший.           У Джисона заплетались онемевшие ноги, он спотыкался о спрятавшиеся под снегом коряги и корни, однако Сынмин словно и не собирался давать ему никаких шансов отстать — тащил, не оборачиваясь. Джисон, естественно, не имел больше права на ошибку, потому сразу вскакивал, как касался земли оцарапанными ещё при встрече с человеком-псом коленями, лишь бы его не разозлить. Вдруг снова накинется, Хёнджин, всё-таки, уже убежал далеко вперёд, не подоспеет.           Через мучительные минут десять такой беготни, за которые Джисон успел отбить себе носки и заработать тошноту с головокружением, впереди показался размытый силуэт Хёнджина и яркого агнца, чья шёрстка поблёскивала, по-видимому, в лунном свете. Похоже, они вышли на какую-то полянку, потому-то их и стало видно — деревья больше не мешали. К ней же выскочили вскоре и Сынмин с Джисоном. Сынмин сразу брезгливо выпустил из ладони запястье Джисона, так что тот шлёпнулся прямо в сугроб, за спиной слыша довольную усмешку. Это, кажется, была единственная секунда, когда Сынмин за сегодняшнюю ночь был искренне доволен.           Хёнджин, услышав шорох позади, медленно сделал глубокий вдох, дёрнул головой, словно сбрасывая плохие мысли, и без особой спешки пошёл к середине поляны, барашек, опустив морду, зашагал за ним.           — Зачем ты вообще его привёл сюда? Я пытался настроиться! — прокричал несдержанно Хёнджин, встряхивая ещё более бледные, чем было, руки. Ну, либо так показалось Джисону, ведь теперь он весь казался светлей: луна была очень яркой в эту ночь. Даже его русые волосы стали в глазах Джисона почти белыми.           — Зачем настраиваться для простого и быстрого удара? — вдогонку ему бросил Сынмин. — Или наша неженка голубых кровей слишком слабенькая для такого?           — Твоё недавнее одичание не оправдание для таких слов! Я сейчас тебя зарублю в плату за воскрешение! — и замолк. Агнец в поддержку толкнул его голень головой, а он только наклонился к нему и пригладил шёрстку на макушке.           — У нас только один агнец!          Сынмин отвернулся и больше не говорил, словно его что-то задело. Джисон же пригляделся, к чему подошли Хёнджин с Минхо. Это был огромный камень, на ровно сточенной поверхности которого могли бы при желании спокойно уместиться двое взрослых мужчин. Сверху его покрывал совсем тонкий слой мягкой пороши, а это значило, что тут довольно часто появляются люди, вполне возможно, что кто-то из этих троих, пусть Джисон с натяжкой мог бы приписать их к людям.           В любом случае, за этим местом явно приглядывали. Об этом также свидетельствовала хорошо вытоптанная сеть тропинок с разных сторон леса, словно стекались в это место отовсюду. И, как подсказывала Джисону интуиция, не только люди, подобные этим.          Агнец остановился перед камнем, Хёнджин, словно повинуясь ему, смахнул рукавом плаща снег и на пару небольших шажков отошёл, давая тому забраться. Он выглядел рутинно, будто проворачивал это далеко не один раз.           Джисону открылся вид на сам камень. Теперь он понял, что это был такой своеобразный стол, точно созданный человеческой рукой. Возможно, когда-то этот лес ещё посещали обычные жильцы Джисоновой и соседних деревень. Следующая мысль заставила его ужаснуться: здесь могли проводиться ритуальные жертвоприношения. И ведь правда — в некоторых местах можно было разглядеть довольно бледные чёрно-красные следы, от которых почти ничего не осталось за годы.           Теперь то, как уверенно барашек запрыгнул на каменную плиту, выглядело для Джисона гораздо более жутко. Он ведь подписал себе смертный приговор, преспокойно стукнув копытцем и укладываясь на холодную поверхность. Агнец опустил подбородок и прикрыл глаза, Хёнджин хлопнул ладонями по карманам. Он быстро достал из одного из них немного погнутый старый кинжал, ручка которого была обвязана толстой дратвой, изляпанной в крови.           Вот сейчас вся его неуверенность дала о себе знать: рутина кончилась, так что у него задрожали руки, вспотели ладошки. Джисону казалось, что он вообще в любую секунду может выронить нож и пораниться: он еле сдержался, чтобы не кинуться к нему, иначе за ним кинется Сынмин. Хёнджин занёс руки над головой, готовясь ударить с размаху, чтобы наверняка добить с первого же удара, не мучить бедное животное.           Животное… Джисона словно молнией ударило, он рванул с места, будто не он только размышлял о том, что ему лучше не влезать, а тихонько переждать странности парней. Этот агнец не просто зверь! Он не человек, но тоже живой. Он, в конце концов, спас Джисона, он не заслуживает смерти.           Но он не успел пробежать даже половины поля — Хёнджин одним резким движением пронзил тело, из него медленно потекла одна единственная струйка густой прохладной крови. Он даже не издал ни писка, был только глухой звук разрезания мягкой плоти, который отдался в ушах у Джисона эхом.           Ноги Джисона сразу подогнулись, он обессиленно рухнул на тропинку, больно ударяясь, и, казалось, подвернул лодыжку. Он попробовал подняться на ноги, но тут же со скрежетом зубов упал обратно.           — Но он ведь… один из вас… — прохрипел Джисон, отказываясь принимать произошедшее на его глазах. Минхо снова умер. В этот раз точно.           Мимо прошагали обвязанные верёвкой свалянные сапоги, не оставляя почти никаких следов на снегу. Сынмин подошёл к пошатывающемуся Хёнджину, осевшему на колени, и аккуратно забрал у него из руки кинжал. Он спокойно подложил его к телу агнеца и присел рядом с Хёнджином.           — Поменьше болтай. Ты не понимаешь ничего в нас, а вот мы тебя видим насквозь, — он обернулся через плечо, сердито выговорил это и положил руку на плечо Хёнджину. Пальцы второй руки он переплёл с пальцами старшего. Его движения выглядели очень нежно в противовес его тону и словам, до этого Джисону казалось, что они терпеть друг друга не могут, а теперь они выглядели как члены одной семьи.           Джисон тревожно кое-как встал, не желая больше ни минуты проводить здесь. Он постарался вообще не опираться на больную ногу, очень сильно прихрамывая.           Сынмин не обернулся, только и сказал:           — Я не буду тебя провожать. Просто избегай мест, где есть призраки. С ними часто вьются волки.           Джисон постарался насколько мог быстро идти, однако иногда ему приходилось останавливаться, чтобы сделать передышку. Когда он дошёл до кромки леса, стало гораздо легче: теперь можно было опираться на ветки. Прежде чем окончательно скрыться в чаще, Джисон взглянул за спину.           Сынмин прижимался холодными губами ко лбу Хёнджина, одна его рука всё ещё бережно сжимала руку Хёнджина. Словно почувствовав на себе взгляд, Сынмин отстранился и подхватил со стола кинжал. Он осторожно ввёл его в бок агнца и, достав из кармана Хёнджина белую шёлковую ленту, завязал на самом конце тугой узел, оставляя края ленты развиваться на слегка поднявшемся ветру.            Он вернулся на место и вновь приобнял Хёнджина, а Джисон захромал дальше по неровной дороге.