Колокольчики

❆ ❆ ❆

       Неделя с той ночи пролетела как-то слишком незаметно. Джисон просто день за днём открывал и закрывал двери кузницы: снова отливал монеты для казначея, в этот раз целых сорок четыре, потом три лезвия для гарнизона, одну игрушечную рапиру даже пришлось сделать (правда, качество оставляло желать лучшего — всё-таки Джисон не специализируется на таком). В общем: обычные дни, словно ничего и не было.        Он мог полностью прочувствовать, что не просто выдумал это, лишь в то же утро, когда вернулся из леса. Он добрался до кузницы к самому рассвету, сразу прячась за родными стенами. Радовало Джисона только то, что никого на улице ещё не было: в такую рань обычно встают одни только фермеры и торговцы, уезжающие в соседние поселения. А Джисон и не ложился: через пару часов уже надо было открываться — если уснёт, то наверняка проспит это время и его не разбудит ничто. Даже отец, стоящий над душой с кочергой для устрашения.        Весь тот день он засыпал прямо на ходу. Благо работал он не один — был ведь мальчишка, который, без изменений, прискакал в полдень и вынужден был постоянно Джисона тормошить, чтобы тот ничего не сжёг. Хотя, казалось, он был совсем не против — его это даже смешило. Не каждый же день выдастся возможность поругать взрослого без последствий, пусть Джисона за взрослого взять сложно. В особенности учитывая, как он в страхе вздрагивал, когда мальчик его будил. Ему снились кошмары, каждый раз почти одинаковые: на них Хёнджин заносил свою неуверенную руку с кинжалом над лениво развалившимся на жертвенном столе Сынмином, а к концу сна всё-таки решался и вонзал холодное железо в разные места. То в сердце, то в бок, то в горло. И Сынмин перед смертью ему улыбался. Жутко улыбался.        "Что тебе снится?" — возбуждённо спросил мальчик, когда Джисон в очередной раз закрыл надолго глаза.        "Ересь всякая. Про оборотней", — просто ответил он, встряхивая головой и возвращаясь к работе. Если скажет, что ему видятся ритуальные убийства, то его ведь посчитают опасным для общества. Общество ещё не готово принять, что Колокольчики — тоже неосознанное жертвоприношение. Их ведь часто отправляют в сезоны, когда урожай на мёрзлой неплодородной земле совсем не идёт.        Остальные дни даже упоминания не заслуживают: ничего особенного, кроме отчего-то большого наплыва клиентов, в них не было. Только больная лодыжка продолжала напоминать о случившемся и гораздо дольше, чем отсутствие сна, однако в какой-то момент Джисон просто смирился, что упал с кровати и забыл об этом, а тот ужас был сном. Он ведь спал днём тогда, вот и причудилось невесть что. Ну ничего, он уже начал пить успокаивающие настои на травах. Пропьёт месяцок-другой — полегчает. А нога и сама заживёт, сколько раз он за жизнь падал — проходило.       — Надеюсь, прослужит дольше, чем прошлая, — вежливо улыбнулся Джисон, провожая в холодную вечернюю мглу конюха. Один из его лучших коней, без исключений участвующий во всех скачках, снова сломал подкову. Пришлось делать в большой спешке: смещать один из заказов на следующий день, чтобы успеть сделать этот.        — Не думаю, — конюх захохотал, не сдерживаясь, — Чжуфан уж больно резвый, чтобы чужие на нём вообще держались, а твои, не сомневайся, — золото. Зайду потом, расскажу об успехах.        Как только он покинул кузницу, Джисон устало присел на жёсткий табурет. Голова в этот день у него отчего-то болела, виски стучали. Благо он кончился: конюх был последним запланированным заказчиком. Теперь Джисон мог считать себя свободным до следующего утра.        Он просидел так добрые полчаса, даже не закрыв дверь. Просто уткнулся лицом в горячие от огня ладони, спрятался от накипевших тяжёлых мыслей в выдуманном детском домике из салочек. Да, тому мальчишке определённо не могло казаться, что Джисон взрослый — он и сам так не считает. Взрослые люди ответственные, серьёзные, быстро и хорошо соображают, сильные телом и духом, а у него из этого минимального ряда что? Ответственность за кузницу? Он иногда просыпает, иногда, как неделю назад, дремлет половину рабочего дня, пока его не разбудит стоящий на шухере соседский мальчишка. Разве можно это назвать ответственностью?        Джисон вдруг услышал скрип сверху, подорвался с места и, закинув пару заранее приготовленных дров, закрыл крышкой открытую часть печи. Он огляделся по сторонам, выискивая что-то неаккуратно уложенное, и, ничего плохого не отметив, быстро стянул с себя фартук. Он оставил его на крючке у двери и тут же вылетел за неё, крепко запирая. Отец не любит, когда он сидит дольше положенного в его кузнице, это никогда не кончалось ничем хорошим. Лучше пусть решит, что Джисон вновь пошёл за травами ему на лекарства на ночь глядя. Он ведь не разбирается, может, подумает, что есть какие-то цветы, распускающиеся только по ночам или что-то в этом роде. Главное, что Джисон не сидит в кузнице. Не портит её мужской воздух, как сказал когда-то давно отец. Джисон затаил дыхание, стоя за углом, когда отец приоткрыл дверь и просмотрел главную улицу от одного конца до другого. Сердито выдохнув, он громко хлопнул за собой дверью, вернулся в дом, а Джисон облегчённо выдохнул и медленно зашагал по дороге. Ему было некуда идти, некуда торопиться. До следующего дня он отпущен на все четыре стороны, но выбрал почему-то именно ту.        Всё-таки прошла неделя… Услышит ли снова из леса тревожный звон колокольчика Джисон? А хочет ли он этого сам? Он не мог сказать, пусть и пытался дать хоть расплывчатый ответ на это. Возможно, он бы хотел ещё раз увидеть того парня-агнца живым. Это ведь нормальное желание? На его глазах кто-то умер, неужели Джисону не может быть его жаль? Он уже видел смерть: его мама умерла дома, тихо и мирно. Заболела, полежала, почитала сказки Джисону осипшим голосом и через пару дней умерла. Не было никакой драмы, как показывают на представлениях в тавернах, было только очень грустно и больно. В этот же раз было не только грустно, но и стыдно. А ещё по телу бежали колкие мурашки, словно Джисон сам его убил. Отчасти ведь оно так: не будь там Джисона, не пришлось бы "воскрешать" парня. Он просто оказался не в том месте не в то время, однако в его сердце словно воткнули иглу.       Вдали виднелось очертание фермерского амбара, а недалеко от него стояла одинокая могила — Джисон не сводил с неё глаз. Он внезапно понял, кого напоминал ему тот парень-агнец. Еле как он вспомнил лицо одного из тех бунтовщиков: их лидера и самого ярого противника традиции с колокольчиками — Минхо. Вспомнил то, как он терпел все унижения, как даже во время прощального шествия брыкался и проклинал всех тех, кто продолжает верить в чудодейственность этой "мудрости предков". Он не стеснялся в выражениях, не боялся называть конкретные имена из верхушки местного управления. Похоже, у него был кто-то знакомый среди них.       И следом Джисон вспомнил кое-что ещё, объяснявшее многое: в то же время на всю округу прогремело, что сын старосты был пойман на дружеском общении с лидером оппозиции в тёмном переулке. Оказалось, Минхо поддерживал даже он — будущий предводитель. Он не выходил на демонстрации, в целом вёл себя прилично, да и никогда не высказывался против традиций, но тот раз, когда их заметила группа охотников в небольшом перелеске, полностью перечеркнул всю его репутацию красным крестом. Он был сослан в лес через месяц после Минхо, потому что какое-то время отец старался его оправдать. Не вышло: народу очень не нравилось допускать саму мысль, что на старосту может оказывать хоть какое-то влияние бунтовщик. И если самого старосту ещё решили не наказывать, то его жену не пощадили: отправили в отдельный дом на вечный арест за то, что она, якобы, не смогла воспитать прилежного и достойного сына. Первое время она ещё выходила из выделенной ей скромной лачуги за едой, но потом просто перестала. Если б не оставшиеся единицы неравнодушных к ней людей, она б точно давно умерла от истощения.        — Разве могут простые люди быть настолько бессердечны друг к другу? — полушёпотом осторожно задал вопрос каменной могиле Джисон. Ему стало так печально от того, что никакой надписи на камне не оставили. Ни имени, ни фамилии, ни даже даты. Так обычно хоронили домашних животных. Но Джисон был абсолютно уверен, что здесь лежал человек.        Никто ему не ответил, даже ветер не свистнул. Сегодня было совсем тихо, однако над головой грозно нависали чёрные тучи, мешая разглядеть звёзды или хотя бы луну. Было как затишье перед бурей, возможно, этой ночью обещалась метель?        — Почему нужно убивать безгрешных, ну почему? — шептал Джисон, водя кончиками пальцев по верхней части могилы, едва касаясь. Он всегда относился к могилам куда трепетней, чем окружающие, отец нередко стыдил его за это. "Мёртвых к жизни не вернёшь, мёртвым всё равно на то, как ты будешь смотреть на камень или крест", — его слова. — Я видел, как у-умер недавно ваш сын… — голос Джисона дрогнул, — я уверен, что он тоже был безгрешен.        Ярчайшая вспышка из всех, что доводилось видеть Джисону, вынудила его закрыть лицо локтем, а от ужасного грохота он не смог удержаться на ногах — свалился прямо на могилу, хватаясь второй рукой за ушибленный бок. Он опёрся на камень, медленно перекладывая трясущиеся ладони на начавшие ныть изнутри уши, в которых будто тоже завёлся ветер, но свой: что-то шипело, звонило в колокола. От такой какофонии Джисона затошнило.        Он несмело приоткрыл глаза — перед ними всё окружающее поплыло, голова от этого закружилась ещё сильней. Он взглянул на деревню, в ней совершенно ничего не изменилось: дома всё ещё стояли на своих местах, свет в них был привычно погашен, только столбы дыма от печей шли из труб. Чересчур сильный запах гари, однако, Джисона насторожил: ну не мог от дымоходов исходить такой тяжёлый душок.        Резкий зычный треск ударил по ушам так, что Джисон в панике оглянулся. Он прозвучал явно со стороны фермы, и в этом Джисон не ошибся: беднеющее с каждым годом на листву деревце, слегка по-старчески склонившееся над засеянным полем, вдруг стало черней сажи и раскололось пополам. Время вновь остановилось, он успел рассмотреть, казалось, каждую выемку, каждую засечку, но отделившаяся часть дерева неумолимо падала прямо на посевы. Он не мог заставить его остановиться, однако словно сама судьба давала ему такую надежду с издёвкой.       Внезапно он заметил, как в листве что-то блеснуло, а затем мгновенно вспыхнуло. Листва сначала сбоку, потом и сверху, разгорелась алым пламенем, которое завораживало и вводило в ужас.        Пожар. Страшнее происшествия для местных и не придумаешь. Огонь всегда поглощает всё без разбору: растения, зверей, дома, людей, мечты. Огонь жесток и безжалостен, у него нет чувств, способных его в последний миг остановить, нет совести, нет у него жизни, потому-то он и забирает чужие. Его слепая зависть вызывала у местных не только животный страх, но и первобытную ярость. Огонь не очищает — он делает твою душу грязной. Вот отчего здесь так любили им пытать и позорить провинившихся. Когда-то в этом дворе уже сожгли дом — дом семьи бунтовщика, теперь дерево сожжёт посевы и, быть может, дойдёт даже до сарая с ягнятами, который был совсем недалеко.        И Джисон метнулся к ветхому зданию, не разбирая, что у него под ногами: даже если бы земля сейчас под ними разошлась, он бы не обратил внимания. Упавшее дерево вынудило забор загона немного покоситься, так что он без особого труда его перепрыгнул. Он ускорился, как увидел, как быстро пламя перекидывается с одного колышка на другой, всё ближе подбираясь к сараю. Добежав до здания, Джисон со всей силы пнул внешние ворота, сломавшиеся лишь от этого, и сразу кинулся к, как он думал, замку сарая. Только вот там были узлы верёвок, а не замок. Точно, Джисон ведь именно этот заказ сдвинул на завтра, чтобы сделать конюху подкову…        Тут же выудив из внутреннего кармана небольшой ножичек в чехле, Джисон быстро расправился с верёвками, распахивая ворота. На него сразу толпой, едва не сбивая с ног, помчались блеющие маленькие ягнята, видимо, уже почувствовавшие дошедший до них жар.        Он хотел было уже уходить, как заметил в углу взрослого барана с большими закрученными рогами, которого придавило какой-то балкой. Он молчал, не издавал ни звука, но его выразительные глаза блестели отчаянием. Глаза полностью чёрные, не как у остальных…       Стараясь не наступить на лапы ягнятам, Джисон пробирался к нему, он заметил, что с противоположной стороны здание уже начинает гореть. Балка, видимо, потеряла свою опору, потому и свалилась, но сам баран ещё был жив. Джисон, сделав глубокий вдох, чтобы поднять тяжёлое бревно, надрывно хрипло закашлялся, выпуская его из рук. На его щёку попал небольшой тлеющий уголёк с потолка, начинающего обваливаться с краю.        Джисон зашипел от ожога, но это его только поторопило: он сразу поднял балку как только мог высоко, громко подгоняя барана бранными словами и крепко жмурясь. Он почувствовал, как на него снова приземлился огонёк — на этот раз на оголившееся запястье.        — Я надеюсь, ты вылез, — руки Джисона так дрожали, что он уже не мог терпеть — стал аккуратно опускать балку на пол, как вдруг ощутил, как на предплечье сильно сжалась человеческая рука. Его внезапно выдернули из того места, некто с огромной скоростью выбежал из сарая, вынося за собой и Джисона. За спиной он услышал, как громко рухнуло не только бревно, которое он держал, но и то, что было на потолке.        Глаза больше не щипал дым, он был на свежем воздухе, так что он попробовал их приоткрыть: перед ним был парень с белоснежными волосами. И бараньими рогами. Ну, был точней его затылок.        У Джисона вновь перехватило дыхание, но уже не от пожара или ужаса. Перед ним буквально был тот, чью смерть он видел. Перед ним был тот, кто чуть не умер снова. И снова на его глазах. Ему было страшно промямлить хоть слово, хоть звук, он просто бежал за сарай вместе с ним.        Где-то вдалеке точно так же пугающе громыхнуло, заставив дёрнуться, затем сверкнуло. Джисон заметил в поле перед лесом десятки лохматых спин ягнят. А с неба аккуратными маленькими белыми мушками стал спускаться снег.       Парень наконец остановился, обернулся и кинулся на Джисона. Тот широко раскрытыми глазами смотрел на Минхо, не смея ничего возразить. По его коже забежали мурашки.        — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — зашипел Минхо, не позволяя себе повысить голос: от пожара люди в ближайших домах уже точно проснулись, а услышать голос мёртвого в ночи — не то чтобы хороший знак.        Его чёрные, как сажа, глаза сами выражали ужас, Джисон понимал, что он не злился — он боялся.        — Тебя здесь быть не должно! Ты же… ты же изменил себе судьбу… — его взгляд всё-таки плавно сменился, он сочувственно посмотрел на Джисона, его холодная ладонь легла ему на щёку, задевая ожог. Джисон дёрнулся, но отстранять не стал. — Как я только мог это допустить?        — Ты не… — он сразу прервал жалкую попытку оправдать и оправдаться. — Ты жив… — в глазах застыли слёзы.        — Я не мог оставить свои лес и семью без заботы, — выдохнул он, опуская взгляд. Вдали они услышали голоса местных. — Дай руку, быстро, — скомандовал он, чуть хмуря брови. Его тон вдруг стал серьёзным. — Да не эту, другую.        Он осторожно просунул ладонь под Джисонов рукав, параллельно закатывая его второй рукой, а затем приложил к дрогнувшему от холода запястью в районе вен пару пальцев, прикрывая глаза. Джисон несмотря на отвлекающее от мыслей покалывание у ожога залюбовался: Минхо не мог не приковывать к себе глаз. Он был чем-то не из этого мира, им хотелось интересоваться, смотреть.        — Расслабься и перестань на меня пялиться, я тебя прошу, я быстрей закончу, — Джисон, стыдливо стиснув зубы, отвернулся.        Бранный разговор становился всё более и более разборчивым, Джисона напрягало русло, в которое он шёл: они обещались казнить того, кто это сделал.        — Извини, — прошептал практически неслышно он, лишь бы не попасться, — я не мог бы переждать это происшествие в лесу с вами?       — Тебя повесят, когда ты вернёшься, — так же тихо ответил парень.        — Я хочу оттянуть этот момент, — Джисон покачал головой, ещё больнее прикусывая губу, скорее всего до крови. Он перестал обращать внимание на вкусы, в том числе на горечь дыма во рту.        Минхо уверенно кивнул, отпуская его руку и молча указал на вход в лес. Внезапно, его яркая белая шевелюра исчезла, словно вспышка, из его поля зрения. Он обнаружил только агнца у своих ног, тот бросился бежать по снегу, который был ему по грудь, однако он будто этого не замечал или старательно игнорировал.        Джисон, очнувшись, кинулся за ним, и как только они выбежали на расчищенную дорогу, стало гораздо проще. Путь до леса больше не казался ему долгим и отдаляющимся: как раз наоборот, он будто приглашал к себе, приближался, словно раскрывал путанные ветки для крепких и таких желанных объятий. Он вдохнул свежесть холодной ночи, тот страх, который переполнял его буквально пару минут назад, у сарая, исчезал, а вместо него распускались подснежники надежды.       Всё произошло слишком сумбурно — Джисон даже успел удивиться, как быстро, оказывается, умеют передвигаться агнцы, как ему под колено прилетела острая стрела. Застонав от внезапной жгучей боли, он осел на второе колено, боясь даже пошевелить другой ногой. Его залило ледяным потом, всё тело сковало напряжение, отчего простреленная нога заныла с новой силой. Те невыплаканные у деревни слёзы покатились по щекам, ему захотелось истошно драть горло.        Та слабо бьющаяся жилкой в сердце надежда разбилась вдребезги, он упал набок, сворачиваясь калачиком и вновь задевая перо стрелы, больно продвинувшейся в медленно остывающей плоти.        — Ты нам за всё ответишь, колдун херов, — выплюнул нынешний хозяин фермы, прежде чем со всей дури приложить Джисона за волосы головой о новенький сапог.       Полностью проснуться удалось ему только в подземной грязной камере, где оставляли дожидающихся нечестного следствия. Его голень, перевязанная чем-то заляпанными бинтами, всё так же жутко болела, он сомневался в своей способности ходить. Он бы проверил, если бы силы остались хотя бы на то, чтобы встать с морозящего голую кожу пола. Он был в криво сшитой ночной женской сорочке, но ему абсолютно не было до такого позора дела. Обычно такие надевали на признанных ведьмами девушек перед повешеньем.        Он был до трясучки голоден, его тошнило даже от самой мысли о еде, а сам он всё пытался понять, сколько уже здесь пробыл. День? Может, два? Его голова плохо соображала, а ещё была невыносимо тяжёлой, тело занемело, особенно ноги. Значит, он действительно долго был без сознания, но, честно говоря, в какой-то мере был даже этому рад: удалось избежать мучительного допроса под пытками.        Или не удалось: он услышал, как кто-то грузно спускается по лестнице. Из-за угла вперевалочку вышел пухленький стражник, чумазый весь, на его щеке осталась крошка. В его руках Джисон вдруг различил белого длиннющего горностая с чёрным пятнышком на кончике хвоста. Милейшего вида был зверёк, любопытно хлопал глазками и осматривался вокруг.        Стражник, заметив, что Джисон уже не спит, спешно подошёл к его клетке, насмешливо глядя сверху вниз. Он прохохотал:        — Посмотри хоть, напоследок, кого я к тебе привёл! — мужчина попробовал чуть подкинуть горностая, но тот мёртвой хваткой вцепился в его пальцы. — Говорят, они приносят с собой счастье и удачу. Вряд ли она тебе, конечно, пригодится — положеньице-то у тебя незавидное, — но я захотел его тебе показать. Как напоминание о том, что ты потерял.        — Вам так хочется поиздеваться надо мной? — пробурчал Джисон, пряча нос в ладонях и чихая.        Он помнит этого стражника: он как-то давно заходил к его отцу за починкой и заточкой затупившегося наконечника алебарды. Как он его затупил, Джисон ещё долго гадал, учитывая, что в этой тюрьме обычно сидят не самые яростные и прыткие люди. Обычно это вообще юноши, даже ближе сказать дети. Ну вот что они могут противопоставить облачённому в юшманмужику, так ещё и сидя за решёткой? Колоть их за любое движение, что ли, — лучшее решение? Ужасные мысли тогда одолевали Джисона, а теперь он и сам на месте тех детей: позорно сидит на полу и мёрзнет, при том что ничего плохого деревне не сделал.       — Грех этого не делать, колдун. Ну как, понравилось прикрываться героем? Распустил всех наших ягнят, так ещё и поле с грядками сжёг, но ты, видите ли, молодец, ведь не дал им погибнуть от пожара, который устроил сам же, — он активно передразнивал выдуманную им манеру Джисона, что выглядело не только противно, но и жалко.        — Это была молния, — горло Джисона саднило, но он всё равно хрипло продолжил, — всё загорелось из-за неё.       — Так ты ж её и вызвал, — мужчина удивлённо вскинул брови, не веря, похоже, что у заключённого хватает наглости оправдываться великой Природой, которая даёт им еду. Местные давно ударились в эту ветвь религии, что никогда не привлекало Джисона.        — Я просто человек, я не умею вызывать грозу, — стражник замолчал, словно над чем-то задумываясь. В тишине Джисон уловил, только как ритмично где-то вдалеке капает в лужу вода с потолка, что отдаётся грубым эхом по всему коридору.        — Продолжишь лгать и пытаться выставить себя белым и пушистым — я тебя лишу последнего ужина, — наконец, довольно протянул он, мерзко так ухмыляясь.       Мужчина вдруг вскрикнул и затряс одной из рук: горностай глубоко вонзил свои маленькие, но безумно острые клычки ему прямо в подушечку большого пальца и сразу юркнул с руки, шустро удирая. Стражник материл всё на чём свет стоит, но не само животное, оно ведь "святое".        До Джисона внезапно, пока тот не насмехался над ним, а ныл от боли, дошло, что стражник сказал про последний ужин. Значило ли это, что решение о его судьбе уже принято на Собрании? Скорее всего да. Суд уже прошёл и явно не в его пользу, больше нет никакого смысла упираться и оправдываться.       — Когда назначено повешенье? — всё же бросил хмурый Джисон. Ему стало уже абсолютно безразлично, что ноги у него почти не шевелятся, что желудок крутят голодные спазмы. Если он совсем скоро умрёт, то что для него эти мимолётные секунды? Страдания? Разве? Это больше походило на последнее благословение. Бог ведь злой.        — Какое тебе, — он вновь закашлял от боли, зажимая ладонь меж коленей, — повешенье? Ты ведь наслал силы Природы, ты её использовал! За такое Матушка-Природа будет на нас злиться, мы должны её задобрить! — мужчина говорил сквозь зубы и жмурил глаза, словно ещё никогда ему не было так больно. Видно, сам он никогда не понимал, насколько больно, когда что-то в тебя вонзается, будь то наконечник алебарды или охотничья толстая стрела.        — Подождите… — весь воздух, казалось, вышел из лёгких в одном нервном выдохе, а в сердце вонзился арбалетный болт. — Я новый Колокольчик?..        — Я думал, их так зовут только дети, — стражник сплюнул свои муки на пол недалеко от прутьев. — Да, ты сегодняшний Подарок лесу.        "Сегодняшний" — отозвалось в душе Джисона. Он… даже не думал, что не проживёт больше и дня. Хотя, если посмотреть на это с другой стороны, мог ли он желать себе такой жизни? Таких её жалких остатков? Понемногу умирать с голоду, пока над тобой заливисто смеётся упитанный стражник, который, мало того, ещё и может тебя попинать да алебардой потыкать, как полумёртвую лягушку. Ты не чувствуешь ног, может, позже рук, и при том должен оставаться здесь до самой кончины или пока староста не соизволит принять решение тебя прилюдно повесить. В одной женской ночной сорочке, чтобы каждый мог заглянуть к тебе под её подол и вдоволь всё поразглядывать, пока ты дрыгаешься в предсмертной агонии, а петля затягивается всё туже. Задыхаться под чудовищный хохот и подначивание палача на цирковой хлыст — вот его судьба. А всё за то, что он спас лесное создание. Если бы люди узнали, что одним из агнцев был переродившийся тот самый лидер многочисленных бунтов, то Джисона определённо перед смертью бы ещё и запытали до потери рассудка. Тогда бы смерть точно стала благословением. Всё от того же злого Бога.        Что ему оставалось делать? Лежать, облокотившись на подобие кровати без матраса — металлической конструкции, заржавевшей под напором времени. Главное ведь, что голова не на полу. Он до такого не опустится. У него ещё остались крупицы самоуважения в крови.        В какой-то момент приходил отец, Джисон поначалу даже не поднял на него глаз: здесь много людей сновало туда-сюда и ни один не проходил мимо его клетки, не обронив радостного комментария для стражника, про то, что они наконец-то смогли поймать колдуна, портившего им жизнь. Его отец, правда, молчал, и только поэтому Джисон взглянул на него. В его глазах было одно лишь презрение, и только когда сын на него взглянул, он дал словам, выражающим один позор, вырваться на волю:        — Я не собираюсь терпеть из-за тебя унижения, ты мне больше не сын и фамилию Хан ты больше не носишь. Перед смертью у тебя будет только имя и статус недостойного.       Он развернулся и с тяжёлым топотом вышел из темницы. После его прихода остался крупный шрам на сердце. Самый большой за всё время. Всего пара фраз, а бьют они с такой силой, что все жалкие попытки Джисона придумать своей истории счастливый финал с треском рассыпались на осколки.        — По доказанному Высшим судом и Его Светлостью патриархом обвинению в колдовстве, выставлению своего поступка заслуживающим похвалы и убийстве наших агнцев Безродный Джисон признаётся недостойным, да проводим его колокольным звоном! — вновь гудели улицы.       С прошлых проводов прошло совсем немного, а уже шли следующие. Джисон, всегда наблюдавший за жертвами ритуала из окна — свысока, — никогда не думал, насколько оглушительно звучат вокруг колокола. Каждый случайный прохожий достаёт из-за пазухи по колокольчику, каждый ребёнок считает своим долгом пробежать совсем близко к Джисону, поднимая ручку к его уху. Да и твой собственный колокол сдавливает шею, мешая нормально дышать, а когда ты сделаешь неверный шаг, оступишься или замедлишься, тебя подтолкнут сзади — он зазвенит ещё более противно.        Джисон шёл мимо знакомых домов, но теперь они казались ему чужими. Действительно, и как только родными могут ощущаться дома, в которых живут люди, безоговорочно принимающие решение отправить тебя и ещё десятки невинных мальчиков и мужчин на съедение волкам и лисам? Да даже не люди — лешие да гнильцы в сказках того благородней. Сегодня из каждого окна, кроме его дома, что он заметил издалека, торчало по человеку или хотя бы колоколу, все повороты, все переулки были заполнены людьми. И почти все улыбались.        У Джисона и просто сами по себе заплетались оледеневшие ноги, и на голени открылась рана, так что он оставлял за собой кровавый след. Как только он увидел суматоху у одного из проходов на соседнюю улицу неподалёку, его сердце сжалось: он разглядел, как мальчик пытается пробиться вперёд. Тот самый мальчик, который приходил к нему в кузницу и слушал про монстров. Его лицо всё было покрыто ярко-красными пятнами, Джисон никогда не видел его так несдержанно плачущим.        На языке чётко был вкус крови, Джисон прокусил щёку. Он опустил взгляд, и ему под ноги тут же прилетел искусный резной колокольчик. Он был уверен, что это сделал тот мальчишка, больше было некому высказывать протест. Только этот малыш сейчас, похоже, не понимал, за что судят его лучшего друга.        Вскоре дома кончились. Последними были два сгоревших знания, старое и новое. Дом фермера и сама ферма. Одно загубила людская жестокость, а второе — их так жарко любимая Природа. Джисона же, стоящего посередине, загубит людская глупость.       Запах нетронутой никем чащи забился в нос морозом. Он еле шагал по сугробам, борясь с приступами острой боли в голени и ещё большим онемением. Ему так и не дали надеть ничего кроме сорочки, он босыми ногами опускался по колено в снег, постанывая от холода. Сзади над ним смеялись молодые стражники, он даже слышал, как они отпускали в его сторону сальные комментарии, как в сторону распутной женщины. Они пинали его под зад, торопили, а он стойко терпел, стараясь не задерживать строй. Иначе получит ещё одну стрелу. Один из них, тот что повыше, посмел прижать Джисона к дереву, преградив ему путь к отступлению, на что второй лишь залился неудержимым смехом. Старший по званию заподозрил неладное и обернулся, заметив очевидные домогательства и возмущённо пробасив что-то, отчего у парней кровь, казалось, в жилах застыла. Они вмиг отстранились и стали толкать Джисона вперёд, чтобы не отставал.        Как только они подошли к лесу, Джисон начал полноценно ощущать на себе ещё несколько взглядов. Не тех мерзких парней из стражи, а более внимательные глаза, не упускающие ни одного его движения. Они словно принадлежали хищному зверю, тщательно выслеживающему его, чтобы как можно удачней поймать. Джисон не мог отделаться от мысли, что его это до дрожи пугает, каким бы смирившимся он не пытался казаться. Он не имел ни малейшего понятия, по какому принципу выбирают места для прощания с Колокольчиками, поэтому лишь плёлся за главой строя. В какой-то момент ему стало думаться, что его просто мучают брожением по лесу практически голышом. Через ещё минут пять бесцельной ходьбы он в этом стал уверен. Они шли по кромке леса, всё было одинаковым: слева — бесконечная темнота, справа — поле. Смысла выбирать не было.       Когда Джисон упал без сил идти дальше на отмирающих ногах, в которых уже давно не чувствовал даже боли, они всё-таки остановились. Его подняли те двое, пока третий — совсем неуверенный хрупкий новичок лет шестнадцати максимум, которому даже шапка была большой, — привязывал его руки за стволом. Главный подошёл к Джисону вплотную, нагнулся, заглянул ему в глаза с высокомерным выражением лица и вырвал с его шеи красную грубую окрашенную дратву с колокольчиком. Всё это он передал маленькому парнишке, а он выронил — настолько у него тряслись руки. Закончить за него послали того высокого, который при входе в лес устроил невесть что.        Когда они, в последний, восьмой раз прозвонив в крупный колокол, который всё это время несли замыкающие строй служители церкви, уходили, Джисон уже начинал терять сознание. Он сидел на коленях, потому как уже просто не мог стоять, пятую точку устроил на синеватые бледные пятки, всё по пах было под снегом, уже даже не тающим от его тепла, ибо тепла просто не было. Заметив вдалеке то ли пса, то ли волка, он прикрыл глаза, без какой-либо надежды на спасение. Вот и пришёл его палач, кому и достанется этот "Подарок лесу", перевязанный красной верёвочкой с колокольчиком.       — Он очень холодный, Минхо, — взволнованный знакомый голос эхом послышался откуда-то сверху. Словно уже из рая.       — Чёрт, твари, — шипел второй, на лоб Джисону легло что-то ледяное, ещё способное морозить тело. Ему стало казаться, что он совсем ничего не весит, словно одно дуновение ветерка — и он взмоет в воздух, как оставшаяся на перилах грязная ткань в саже.        — Я могу его донести, — безэмоционально отозвался кто-то третий, — Хёнджин, срежь верёвки и эту херь.       — Ты отмыл мой кинжал? — через мгновение удивился первый голос.        — Ты думал, я оставлю на нём кровь твоего лучшего друга? — третий с издёвкой намекал на очевидность сделанного.        — Он не думал, что ты будешь трогать его вещи. Проехали, — твёрдо завершил разговор второй, его голос был сладок и знаком больше остальных, будто Джисон его слышал совсем недавно, но суть от его плывущего сознания уходила.        Его руки, которые, похоже, больше не держали верёвки, безвольно упали в снег, но даже не дёрнулись. Он стал заваливаться вперёд, потеряв то, что его держало в таком положении, однако упасть ему не дали: кто-то подхватил его на руки, а затем взвалил ещё кому-то, кажется, на спину. За предплечья этот некто взялся крепко, чуть качнулся и сразу побежал. Джисон прижался ухом к его спине, вслушивался в гулкие удары его сердца и вдыхал пыль меха на вороте. Думать было тяжело, каждая мысль словно опускала его тело к земле, а оно ведь так хотело взлететь. Он по-прежнему не чувствовал ног, а теперь ещё и рук дальше места, где его держали. А пошевелить он не мог совсем ничем. Расстраивало ли это? Нет.        Вполне вероятно, что его загрызли волки, а конечностей просто уже нет. Он ведь просто заснул, а выходить из такой приятной лёгкой неги в болезненный пугающий мир — умереть в мучениях. Пока он здесь, он считает себя живым.        — Эй, Минхо, — тот, кто нёс его подал чуть тревожный голос, Джисон услышал это вибрацией, идущей по спине. — Он совсем остыл и… я не чувствую его дыхания.        Того, что ему ответили, Джисон не разобрал. Ему мало что удавалось понять: сил не оставалось даже на то, чтобы приподнять веки, а мысли не завязывались во что-то хоть сколько-нибудь логичное — просто витали вокруг; изредка Джисону попадались какие-то отдельные слова, но понять их смысл он был не в состоянии.        Внезапно его скинули со спины, он твёрдо на что-то приземлился. Это что-то недовольно зашевелилось, однако не стало бросать его в снег. Хотя, Джисону словно уже было всё равно: даже холод теперь был ему ни по чём. Словно сама температура абсолютно исчезла, сама её суть, да и суть всего вокруг тоже. Он почувствовал, как его немного подвигали, видно выравнивая. А затем он ощутил на своей груди тяжесть, может, кто-то на неё опёрся или вроде того, но будто это ничего не изменило: он осознал, что действительно не дышал. Значило ли это, что он даже в этом выдуманном безопасном мире умирал, просто не хотел признавать? Что же его убивало? Неужто эти люди, которые сейчас вокруг него явно кружили?       И Джисон испугался. Он сам не понял, как и что вырвало его из этой сладкой бесчувственной неги, которая показалась ему на миг мечтой или раем, но ему вдруг стало очень страшно. Словно его бросило из рая в ад. Все возможные его эмоции слились в одну и она прошибла всё тело дрожью. Он вновь почувствовал — почувствовал всё, что должен был всё это время в десятикратном объёме: ужас, холод, усталость, навязчивые мысли. А ещё боль — жгучую боль в груди, в месте, где его касалась чья-то рука.        Он рефлекторно схватился ожившими руками за запястье этого существа, его ноги вмиг приподнялись с места, их мучительно свело. Короткие ногти впились в чужую кожу, наверняка оставляя следы, а ужас и боль лишь нарастали, словно тот, кто их создавал, разозлился на Джисона. Слух стал к нему возвращаться, всё вокруг стало слишком громким и чётким, до тошноты. Он слышал, как рядом дышал волк или пёс, слышал, как сам отчаянно стонал от всего того спектра испытываемых обострённых чувств, слышал, как всё внутри бурлило и трещало. И он зажмурился сильней, его пальцы на чужой руке тоже непроизвольно сжались с большим остервенением.        — Хёнджин, держи его, прошу, — твёрдо послышалось сверху.       На ледяных запястьях теперь Джисон тоже ощущал мёртвую хватку. Хёнджин изо всех сил старался оттащить руки Джисона от руки, делающей ему так больно. Этот парень продолжал бормотать: "Отпусти", "Расслабь руки, будет легче", "Потерпи". Но говорил он это не со злостью, не с недовольством — в его тоне слышалось сочувствие. И до Джисона вдруг дошла одна мысль: это были те трое, которых он видел неделю назад. Которых он уже успел посчитать собственной глупой выдумкой, сном, детским напоминанием о его фантазёрстве. Они действительно существовали и теперь вытаскивали его из мира мёртвых. Ему словно всё стало ясно, однако он всё ещё был заложником в своём же сознании.        В какой-то момент боль стала просто невыносимой, к разодранному морозом и стонами горлу подступил истошный крик, но что-то помешало ему закричать: по глотке так же прошла волна острой боли, словно он проглотил ёлочную ветку, а затем на его губы легло что-то лёгкое и бархатное, как лепестки. Он просто больше не мог издать ни звука, даже дышать стало тяжелей.       — Минхо? — тот голос, что до сих пор продолжал шептать что-то бессвязно, на секунду прервался, взволнованно обращаясь к тому парню-барашку, который, по всей видимости, и делал это с телом Джисона. — Ты продержишься?       — Да, — только и хрипнул в ответ агнец.        — Главное, чтоб продержался этот, — бросил угрюмо тот, что был снизу. Судя по голосу это был Сынмин, но что он там делал? Неужели Джисон лежал прямо на нём?        Боль ничуть не стихала, однако Джисон всё-таки заставил себя отпустить руку Минхо — вместо этого крепко стиснул кулаки. По крайней мере хуже уже не становилось, а ужас стал понемногу отступать, будто он прочувствовал до конца то, что задолжал самому себе, находясь где-то между двух миров.       Через ещё не определённое Джисоном время Минхо осторожно убрал ладонь, с его стороны Джисон услышал болезненный выдох. Ладони Хёнджина сразу исчезли с его запястий.       Джисон, преодолев пробежавшую всё же по позвоночнику жуть, приоткрыл глаза: через холодную серую муть он разглядел два силуэта — Минхо с белоснежными волосами и Хёнджина, с теплотой сжимающего его в своих объятиях, даже если тепла в них давно не было. Голова закружилась от того, как плохо он сейчас видел, он приложил к ней ладонь. Это заметил Хёнджин:       — Это скоро пройдёт, — успокоил он, — и боль тоже.        — Мне ты тоже так говорил, — вновь недовольно пробурчал Сынмин. Джисон вскочил с места, тут же рухнув в снег — его всё ещё не держали ноги. Он в панике обернулся и отполз подальше: перед ним был говорящий пёс, тот самый, что напал на него в прошлый его визит в лес. Он вдруг вспомнил, что это и был Сынмин. — Что, я такой страшный? — возмущённо вновь буркнул он, следом протягивая недолгое "а-а", что, честно говоря, выглядело жутко, ведь его острые клыки при этом обнажились. — Я не горел желанием на тебя тогда набрасываться.        — Сынмин не помечен, — пояснил Хёнджин, словно это могло бы что-то дать Джисону, — он не контролировал себя, а мы не заметили его побега. Не сердись особо, он на самом деле не злой.        — Не забывай, что он не в курсе, кто такие меченые, а кто — нет.        К Джисону и вправду почти полностью вернулось зрение, а жжение стало спадать. Он наконец смог разглядеть, что Минхо, как и в прошлый раз, безвольно лежал, на этот раз в руках Хёнджина. Его глаза были закрыты, он выглядел утомлённо. И у Джисона, что неудивительно, загорелось на уме не меньше тысячи вопросов. Он попробовал прохрипеть один из них, но сразу почувствовал, как внутри шипы задели его глотку. Ладонь тут же сжала шею, будто это могло помочь ему чем-то.        — Сначала прокашляйся и избавься от цветов. Минхо открепил их, прежде чем отключиться, — таким тоном, словно не хотел ему помогать, ворчал Сынмин, зевая. И Джисон стал отчаянно кашлять, склоняясь на слепящим снегом. Вместе с каждым хрипом из него вырывались сгустки чёрной крови, расползающиеся по снегу красным. Пара лепестков опало туда же, покружившись в воздухе. Шипы по паре выпадали на них и они тоже были чёрно-красными. С каждой секундой его горло царапалось всё больше, кровь капала чаще, чем выходили цветы. — Ты сейчас себе лёгкие выкашляешь, — с отвращением всё-таки высказался Сынмин, когда ничего, кроме крови, из Джисона уже не выходило, — прекрати.        — Вы снова собираетесь убить его? — выкрикнул с непривычки Джисон, вытирая уголки губ тыльной стороной ладони.        — Мы его и в прошлый раз не убивали, — Джисон до этого момента никогда не видел, чтоб собаки закатывали глаза, теперь он определённо в шоке и думать об этом не хочет. Хотя, собаки обычно и не разговаривают, так что Сынмин немало расширил ограничения сознания Джисона.       — В тот раз Минхо отдал Сынмину свои жизненные силы, а тебя он напитал энергией леса. Как бы тебе это объяснить… — вышел из мыслей Хёнджин, помолчал секунду, закусив губу, и продолжил. — Тогда Минхо только отдавал то, что у него есть; сейчас же он был посредником между силой Хозяина леса и твоей душой.        — Хозяина леса? Лешего?        — Лешие вообще ничего не значат, что бы о них не говорили живые, — вдруг заявил Сынмин. — Может, раньше они и были главными помощниками Хозяина, но сейчас они только с призраками болтают.        — Это правда, ты их не пугайся — они некрасивые, но добрые.        — Не то слово некрасивые! — завёлся вдруг Сынмин, всё же оборачиваясь в человека. Джисон никак не мог уловить момента, в который они это делают. Хёнджин приложил к губам указательный палец, грозно на него смотря и призывая быть тише. Видимо, какой-нибудь мимо проходящий леший мог услышать. — У них плоское белое лицо с криво начерченной чернющей улыбкой и вообще нет глаз, а из-под этого лица торчат листья и иголки… И у них абсолютно разные тела — от птичек до медведей. И всё тоже чёрное, с листьями, — теперь он шептал.        — Вау, — только и смог произнести Джисон. Такое он не мог даже вообразить, а что оно существует — не поверишь. Был лишь один человек, которому он мог об этом рассказать. И он обязательно расскажет. Мальчишка будет с интересом обсуждать с ним леших, он же обещал.        — Когда он к тебе придёт, ты явно не ваукать ему будешь, — Сынмин сел поудобней, усмехаясь реакции Джисона. Выглядело так, словно у него с лешим не задалось. Хёнджин же был абсолютно спокоен.        Убрав с лица Минхо пару белых выбившихся прядок, Хёнджин вздохнул и заглянул ему в лицо. Оно было расслабленно и совершенно безмятежно, как не выглядело пару минут назад. Похоже, ему просто нужно было немного времени на отдых. Хёнджин аккуратно, самым кончиком пальца, провёл по правому рогу, отчего Минхо вдруг дёрнулся и отскочил, словно на него напали со спины. Его сведённые брови тут же приподнялись и затем вернулись в обычное положение, складочка меж ними разгладилась. Он кинул внимательный взгляд на Джисона, которого от этих глаз вновь бросило в дрожь, но уже не от страха, а от мурашек.        — Ничего не случилось? — он чётко обратился к Хёнджину, намекая точно на Сынмина и Джисона, как на младших. Похоже, он доверял ему не меньше, если не больше, чем себе.        — Что могло? — пожал плечами Хёнджин, поднимаясь со снега и отряхивая колени. — Хану легче, а это дурачьё только языком мелит, — Сынмин сложил руки на груди, встал и даже не стал отряхиваться, а просто обиженно отвернулся.        Джисону стало не по себе от того, что его назвали по фамилии. Его ведь её лишили перед предсмертным шествием, даже представляли его как Безродного. Эта фамилия больше не могла у него ассоциироваться с ним самим. Это фамилия отца, но не его.       Однако, как бы ни хотелось, он не посмел поправить Хёнджина, а просто стушевался и кое-как поднялся на ноги, которые, пусть и тряслись в коленях, как-то могли держать его неслабо уменьшившийся за последние дни вес. Минхо заметил его дрожь и хотел было подставить ему своё плечо, как его остановил Хёнджин. Он перехватил его предплечье и уложил к себе, поддерживая. Минхо и сам ещё не успел до конца прийти в себя, он тоже чувствовал слабость, и это не удалось бы скрыть от Хёнджина, который, видно, знал его как облупленного. Они двинулись вперёд, а Джисон повернулся к сердитому Сынмину.        — Просто залезай и ни слова не говори, — проворчал он, чуть приседая и подставляя спину, чтобы Джисону было легче забраться.        Джисон быстро потерял счёт времени, которое они шагали по не сменяющему свой вид лесу. Казалось, ориентироваться здесь просто не может представляться возможным, однако парни совершенно не выглядели потерянными — они словно знали тут каждое дерево. Вопреки первому предположению Джисона тут не оказалось никаких явных указателей вроде верёвочек или крестиков, выцарапанных на коре, которые обычно оставляли местные охотники, особо смелые, ещё не потерявшие надежду на хорошую добычу в лесу. Многие считают, что Райская еда не может быть хорошо усвоена организмом обычного человека: она ведь не просто от названия леса "Райская". Пусть это действительно так.        В какой-то момент Джисон услышал игривый шёпот с гулким эхом, словно неподалёку кто-то обсуждал свежие сплетни. Его это насторожило, он стал активно оглядываться, получая недовольные замечания со стороны Сынмина, чтоб он перестал вертеться, если не хочет упасть и идти своим ходом. Джисона, правда, это не то чтобы остановило: он продолжал стараться вслушиваться в чужие разговоры, стараясь не думать о том, кто конкретно это мог говорить. Призраков в его новом бестиарии только не хватало.        — Куда мы идём? — всё же решился задать вопрос Джисон, не оставаясь без комментария "ты не идёшь даже" от Сынмина.        — У нас тут есть своё небольшое поселение, если можно так сказать, — отозвался сразу Хёнджин. Минхо тихо его поправил: "Лагерь". — Не думал же ты, что мы спим в сугробах?        — Поверь, думал, — вновь колкость от Сынмина была проигнорирована всеми присутствующими. Видимо, Минхо с Хёнджином давно смирились и привыкли, лишь Джисону это казалось довольно грубым.        На этом разговоры стихли, Джисон тоже стих, ожидая, когда они придут. Время будто пошло быстрее, когда он узнал о том, какая у них конечная точка назначения. Всё-таки добираться до неизвестной точки всегда труднее, чем проходить маршрут, имеющий своё логическое окончание.        Прошло уже не так много времени, когда и Джисон смог увидеть их цель: там, где деревья шли плотнее друг к другу, закрывая место от бурь, которые были тут не редкостью, меж веток были натянуты плотные ткани, а снег был весь вытоптан. Всё было в тропинках, в самом центре этой безопасной зоны и вовсе не оставалось места со свежей порошью: она до сюда не долетала. Ещё там был костёр, будто недавно потушенный, а вокруг него снега и вовсе не было. Рядом Джисон, к своему удивлению, заметил чугунный котелок, жестяные тарелки и нож. Вокруг костра на недорогих простеньких гобеленах были выложены жёсткие подушки. Он вдруг поймал себя на мысли, что это выглядит даже уютно в какой-то степени.        — Я разожгу, — бросил Хёнджин, осторожно опуская Минхо на одну из подушек. Он и вправду пошёл к тому, что осталось от костра, взял палку, воткнутую в плотный снег, почерневшую с одного конца, и стал ворошить старые угли. Затем распахнул плащ, из внутреннего кармана достал сначала охапку белой шерсти, подозрительно напоминающую шерсть Минхо в форме агнца, уложил на остатки угля. Теперь в его руках показалось простенькое огниво, и он стал извлекать искры в надежде поджечь быстро шерсть.        Джисона по пути сюда уже успел замучить один очевидный вопрос, а с приходом сюда появился и резон его задать, так что он неуверенно спросил:        — Если вы уже холодные, то разве вам нужно тепло, чтобы продолжать… быть? — слово "жить" он посчитал неуместным, отчего неловко замялся.        — Понимаешь, — внезапно начал Минхо, поворачиваясь к нему головой, его глубокий взгляд пронзил Джисона в самое сердце и он вмиг успел пожалеть, что вообще принял этот вопрос за хоть сколько-нибудь значимый, — мы, пусть физически и холодные, очень чутко чувствуем тепло, в том числе и друг друга, к примеру. В тепле гораздо комфортнее находиться, так что мы почти всегда держим костёр зажжённым.       — Сынмин из нас самый тёплый, — с ухмылкой ответил Хёнджин, поднимая смешливые глаза на названного. — Он появился здесь всего полгода назад, ещё совсем не успел остыть.        — Хёнджин, ты говоришь о нём, как о еде, — Минхо ухмыльнулся, на его лице расцвела лёгкая улыбка. Джисон не смог оторвать взгляда: хищные глазки теперь таковыми не казались — теперь они были мило прищурены, а сам он не выглядел каким-то строгим и не прощающим ошибки, какое впечатление создал в первую их встречу. Сынмин, казалось, тоже не ощущал себя некомфортно в его присутствии, хотя Минхо не обходился с ним бережно тогда, когда насильно перевоплощал из пса в человека. — Ну, теперь ты, Джисон, самый тёплый, — его добрый взгляд снова переместился к нему. По спине пробежали мурашки, но он постарался не подать виду.        — Ага, будем греться о тебя по ночам, — усмехнулся Сынмин, продолжая расхаживать туда-сюда; похоже, у него не выходило найти себе место. Прошло ещё пару секунд, как он дополнил: — Предлагаю тебе прилечь к Минхо, он наверняка замёрз.        Тут ухмылка коснулась и губ Хёнджина, которому, наконец, посчастливилось высечь достаточно яркую искру, чтобы огонь вспыхнул. Хёнджин, поднявшись, слабо, чисто ради восстановления справедливости, стукнул Сынмина по плечу и подошёл к Минхо. Он просто сел рядом и стал смотреть на огонь.        — То, что я самый старший из вас и что я был первым обращённым, не делает меня каким-то куском льда, — он тоже усмехнулся и повернулся к пламени, Джисон же отворачиваться не стал: рыжий свет на контрасте с темнотой от ткани над головой приятно освещал острые черты его лица. Его рожки в некоторых местах поблёскивали чем-то голубоватым и неясным, что лишь больше завораживало. А Минхо словно и не был против такого повышенного внимания к себе, — видимо, привык, что его особенность вызывает такую реакцию.        — Я просто предлагаю тебе личную грелку.        Сердце у Джисона кольнуло.        — Значит ли это всё, что я не смогу вернуться домой? Меня ведь снова сошлют сюда или сразу вздёрнут… — словно самому себе пробормотал под нос Джисон. Минхо, уловивший без труда сказанное, вновь повернулся к нему, лёгкий ветерок колыхнул огонь, вокруг заплясали тени.       — Джисон, — мягко обратился он, ожидая, что тот посмотрит на него в ответ; глаза Минхо сверкали в лучах света от костра искренним состраданием, даже если всё остальное в нём не показывало никакой эмоции. — Ты больше не один из них, понимаешь?        — Я стараюсь, — его взгляд размывался от проступивших горьких слёз, он тихо всхлипнул, но по щекам ничего не текло.        Он вдруг понял, что медленно рассыпается на ярко-голубые светящиеся частички, а на предплечье почувствовал чужую холодную ладонь. Всего ещё мгновение — он уже совсем крохотный, такой, что мог бы спокойно уместиться на ладонях. Длинная шерсть по всему телу неприятно закололась, сверху вытянувшиеся уши качнулись от ветра. Джисон больше не мог держаться, если так можно выразиться, на задних лапах, так что завалился вперёд, ощущая, что сзади что-то так же странно зашевелилось: оглянувшись, он увидел только пышный пушистый хвост.        — Так ты тоже белка, — поражённо выдохнул Хёнджин, прикрывая ладонью рот. Он выглядел растерянно.        — Главное, что среди нас больше нет Нико, — угрюмо буркнул Сынмин, он явно не намеревался шутить в ближайшее время, что уже казалось Джисону для него несвойственным. Он сделал пару шагов в его сторону, так что белка кое-как отскочила назад: Джисона до жути теперь пугал его высокий рост, ведь он выглядел теперь, как чёртово дерево, а то и выше — Хёнджин хотя бы сидел.        — Не напоминай, — грозно прошипел Минхо, отчего Джисон попятился и от него. Хвост попадал под лапы. — Попробуй расслабиться и вернуться обратно. Если что, я верну тебя в нормальное состояние, — пусть Минхо и был серьёзен, он не давил.        И, что ж, Джисону придётся учиться заново жить, он уже это ощущает вместе со вставшей дыбом на хвосте шерстью.