Колокольчики

❆ ❆ ❆

       Когда Джисон только попал в общину, он и представить себе не мог, что его жизнь сведётся к постоянным разговорам по душам и безделию. Ему просто-напросто нечем было себя занять, ведь большую часть работы брали на себя Хёнджин и Минхо: первый постоянно бегал в деревню в форме горностая, таскал у местных с рынка еду, а второй был кем-то вроде мозга компании — составлял расписание, следил за порядком и периодически уходил куда-то вглубь леса, куда запрещал ходить всем остальным. Джисон как-то спросил у Хёнджина, куда тот ходит, а он лишь ответил, что к Хозяину. И ни слова больше.        В итоге Джисон каждый день и сам покидал лагерь, исследуя новые для себя территории и общаясь со здешними призраками. Поначалу он, конечно, их как огня боялся, но позже, уже попривыкнув, стал несмело расспрашивать об их настроении, наблюдениях, и никогда, как советовал ему заметивший его новое увлечение Хёнджин, не заговаривал с ними о смерти. Они и без того мучались. Они, в отличие от тех же полулюдей, таких как Сынмин или даже сам Джисон, что далось ему довольно тяжело, были жёстко привязаны к месту своей гибели — едва ли могли прогуляться по своим выделенным десяти метрам в диаметре от их дерева.        Что было удивительным, так это то, что если они брались с кем-то за руку, то могли покидать свой круг. Когда Джисон спросил об этом, Хёнджин пожал плечами и сказал, что так просто устроен мир. Минхо, который в этот момент лежал перед ним, терпя вычёсывание кудрявой шерсти на костёр, тогда добавил, что для призраков и полулюдей держаться за руки — очень интимно, потому как в этот момент происходит обмен какой-то там внутренней энергией, Джисон не запомнил. Он прослушал эту часть потому, что перед глазами сразу чётко встала картинка, как Сынмин, после того как Хёнджин вонзил Минхо в бок кинжал, бережно сжимал его ладонь в своей, переплетая пальцы. И тот нежный невинный поцелуй в лоб он тоже вспомнил, а в груди что-то ёкнуло. Сынмин никогда более не выглядел столь ласково и доверчиво, как в тот момент.        Иногда Джисон натыкался в лесу на парочки призраков, неторопливо бродящих где-то за пределами собственных территорий, держась за руки. Его это очень умиляло, то, как заботливы они были друг к другу, хотя наверняка познакомились уже здесь, после смерти. У них была и есть целая вечность на мирные объятия, которые, по словам того же Хёнджина, грели их, несмотря на полную утрату тепла. Если в Джисоне и Сынмине оно ещё оставалось физически, то они даже тела не имели — их без остатка растаскали животные.        Они с Хёнджином в целом сдружились: пусть его и часто не бывало в лесу, когда он всё же был в лагере, их диалог всегда складывался и лился витиеватой речкой, которая не замерзала даже в мороз. В первую Джисонову зиму в лесу Сынмин с Минхо часто уходили, например, закупаться едой и материалами для утеплённой одежды Джисону: Минхо поправляет Сынмину всё, чтобы он выглядел как обычный путник, ждёт у кромки леса, пока тот будет общаться с торговцами и покупать за монеты, оставленные некоторыми крестьянами в качестве подношения лесу, всё, что необходимо, а затем они вместе возвращаются и вяжут ему свитер и толстый шарф, которые уже давно есть и у них. Джисон с Хёнджином могли лишь болтать и греться у костра. Оказалось, снежные бури в лесу пусть и переживаются проще благодаря деревьям, а всё равно проблем доставляют немало. Тот же холод ничуть не радовал, особенно когда у Джисона ещё не было дополнительной одежды.        Хёнджин ему по секрету рассказал об очень многих ситуациях, которые пришлось преодолеть ему и Минхо, пока они ещё были одни. Как минимум теперь Джисон знал, что Хёнджин — тот самый сын старосты, который поддерживал в тайне от отца бунты и конкретно Минхо, с которым он подружился случайно ещё в мирное время. И пропадает он в городе, не только чтобы приносить еду в лес, но и чтобы проверять время от времени маму — её ведь заперли в полуразрушенной хижине и жила она впроголодь, на одни только приносимые из жалости соседями объедки.        Ещё он узнал, что Сынмин, на самом деле, первое время очень злился на Минхо за то, что он решил принять нового члена общины — самого Джисона. Аргументировал он это тем, что его надо будет так же метить, как слабого новичка, а Минхо не захочет этого делать снова. Про меченых Хёнджин дал самый короткий комментарий — "те, кого Минхо укусил, он чувствует о них всё". Что конкретно, он не уточнил, а Джисон и не спрашивал.        А вот то, почему Сынмин так злился и почему Минхо не хочет больше никого метить, Хёнджин расписал в красках. В тот момент Джисон заодно узнал, кому принадлежало то место, на котором теперь спал он, и то, где никого уже нет. Стоит начать с того, что ещё за месяца три до обращения Джисона их было пятеро: помимо уже знакомых Сынмина, Хёнджина и Минхо в лесу были ещё Нико и Шао. Нико был гордым лисом, мужчиной около сорока, который никогда не слушал "молодняк", пускай один из них и был доверенным Хозяина Леса. Он был крепок, да и довольно пренебрежителен ко всему, так что Минхо и мысли не приходило его метить, чего не скажешь о Шао — молодом юноше, тоже белке. Он, в противовес Нико, был совсем хрупким и тощим, без старших не смел покидать лагерь. Так-то он и сдружился с Сынмином: тот знакомил Шао с местными призраками, собирал вместе с ним ягоды, да и вообще защищал. Хёнджин рассказал, как не раз видел Шао смеющимся в компании Сынмина, они часто сплетничали обо всём.        Однажды, возвращаясь после очередной прогулки в приподнятом настроении, они довольно сильно расшумелись. Им навстречу попался Нико, крепко сжимающий кулаки. Сынмин незамедлительно, хоть и неискренне, извинился за шум, зная как мужчина его не любит, но ничего уже было не изменить. Перед ним всё замелькало: грязно-рыжее пятно, бросившееся на его друга, вскрикнувший Шао, подброшенная в воздух плетённая корзинка с яркими ягодами. Нико успел перегрызть бедняге горло, прежде чем Сынмин выудил из башмака кинжал и вонзил ему в горбатую спину.       Он думал, что полулюди не могут умереть привычными им способами. До этого момента и вправду не думал. Но тогда остался наедине с двумя отдающими последнее тепло трупами: жертвой и убийцей. Он крепко обнимал Шао, даже когда его тело совсем остыло, и глотал разъедающие горло невыпущенными криками слёзы, не позволяя испустившему дух Шао увидеть их. Шао сам много плакал, но не давал это делать Сынмину, всегда успокаивал, хотя сам был на грани истерики. В ту половину часа, пока до него добирались Хёнджин с Минхо, хватающимся за горло в приступах боли, он успокаивал себя мыслями о том, что Шао больше не страдает. От страха перед Нико, от страха перед лешими. От всего.        Шао пришлось проткнуть кинжалом с лентой, чтобы отпустить его мучающийся дух с земли. Сынмин тогда не смотрел: он всё же позволил себе слёзы, отвернувшись от камня на поляне. И потом ещё долго-долго себя корил: и за слёзы, и за то что отвернулся. Вместе с Шао он потерял волю и тягу к своей жизни.        Отношение к Сынмину у Джисона тогда резко переменилось. Теперь он старался избегать его не только из-за колкостей в свой адрес, но и чтобы не напоминать о потерянном друге. По словам Хёнджина он до сих пор не смирился с его уходом — он часто видит Сынмина на том самом месте, где погиб Шао. И он не плачет — он просто лежит на снегу в обличие пса и дремлет. Словно чутко охраняет вечный сон своего друга.        — … а я же не пошёл… — прервался молодой парнишка, укрытый чуть порванным капюшоном, и вдруг строго посмотрел на Джисона. — Эй, ты вообще слушаешь?        — А… да-да, извини, просто немного отвлёкся, — растерянно закивал Джисон, поднимая глаза на него: это был один из призраков, к которым регулярно ходил Джисон. Леший из этой части леса — добродушный ворон — довольно часто забывал про кого-то из своих подопечных, ведь тут, неподалёку от края, было какое-то село, а потому и призраков было больше обычного. Он как-то давно попросил Джисона приглядывать за парочкой. — Как ты себя сегодня чувствуешь?        — Эй, ну я же уже говорил тебе об этом! — возмутился он. — Всё хорошо, я уже получил немного сил от лешего. Ты же даже удивлялся, что он заходил, что с тобой? Устал? Сходи, отдохни. Приемник Хозяина должен сегодня быть в лагере, кажется.        — Правда? — удивлённо выдохнул Джисон, приподнимая брови.        Он стал потихоньку сползать с крупного камня, на который забрался с дерева ещё в форме белки, пытаясь не соскользнуть и не шлёпнуться в сугроб на смех призраку. Со своими новыми способностями он справился гораздо быстрее, чем предполагал: перемешаться по веткам оказалось куда проще, нежели по занесённым свежим сугробам. Его этому навыку спешно обучил Хёнджин: пусть он и не слишком любил это дело, потому как боялся высоты, но зимой, когда абсолютно всё заваливало более глубокими сугробами, другого выбора особо не оставалось — либо под снегом, либо по веткам. Хёнджин, благодаря особенностям своего вида, ещё кое-как мог перетерпеть перемещение под сугробами, чего о Джисоне даже в бреду не скажешь. Ему и выбирать не приходилось.       — Ещё какая! Я думаю, он отсыпается: в последнее время он выглядит очень уставшим и замёрзшим, — печально выдохнул парнишка, сочувственно кивая. Джисон подобрался к нему через снег и предложил привычно обняться на прощанье, а тот и не думал отказываться — сам набросился на Джисона, крепко сжимая в руках. Джисон же довольно прикрыл глаза и смело навалился на него, расслабляя тело. Парень был не из хрупких, так что всегда удерживал его без труда. — Эх, вот бы снова увидеть родителей, — лишь выдохнул мечтательно он, поглаживая Джисона по спине.        Внезапно, Джисон стал заваливаться вперёд, словно тот, кто его держал, вдруг испарился. Он не успел среагировать, так что вмиг оказался лицом в свежем снегу, а самого его обожгло холодом. Со смешливым выкриком "Глупая шутка, Кёль!" он подскочил из сугроба, и его улыбка тут же исчезла так же быстро, как и парень. Никого не было. Будто бы никогда не было. Лишь два глубоких следа от тяжёлых больших ботинок остались пропечатанными на снегу. Там, где он стоял в последние мгновения.        Джисон в ужасе пискнул и рванул с места, даже не обращая внимания на неудобства. Бежал, еле огибая на скорости ветки и кусты, почти цепляющие его плащ. Его кончики пальцев жутко стали зудеть, будто он обжёгся каким-то ядовитым растением, а во рту скопился горько-солёный вкус, который обычно был присущ местной энергии лесного Хозяина. Джисон почувствовал себя проклятым за свой случайный проступок.       Так он и нёсся до самого лагеря, где сразу метнулся к спокойно сидящему на подушке и вяжущему в полудрёме что-то Минхо. Тот поражённо вскинул брови, завидев ещё издалека в панике бегущего Джисона, но решил не кричать ему, чтобы не раздражать и так больное горло.       — Минхо, п-призраки ведь не могут исчезнуть п-просто так? — Джисон запнулся о ветку под снегом и упал прямо перед старшим, сразу поднимаясь и напуганно глядя ему в глаза. Минхо внимательно пару раз оглянул его с пяток по макушку и обратно, обдумывая ответ.       — При обычных обстоятельствах — нет.        — Н-но… — он боялся даже подумать о всех тех вопросах, которые в нём зародились, они пугали его до чёртиков. Минхо это не мог проигнорировать, поэтому приглашающе развёл руки, предлагая Джисону лечь в свои объятия, но тот лишь испуганно отдёрнулся, качая головой. — Т-ты ведь не исчезнешь, да?        — Нет, Джисон, иди сюда, — мягко, так, что не могло не повлиять на него, подозвал Минхо, принимая осторожно приближающегося к нему, как дикий зверёк, Джисона. Он неловко сел рядом, опускаясь на подставленные руки.        Его маленькие холодные ладони заботливо легли младшему на напряжённые лопатки, Минхо стал нежно-нежно поглаживать их, стараясь успокоить. Сердце Джисона даже в таком холоде колотилось как у безумца, Минхо чувствовал это своей грудью, к которой по-детски прильнул тот, словно маленький ребёнок прячась у мамы от монстров. А вот у Минхо сердце, напротив, почти не сокращалось — так слабо шевелилось, что, казалось, ещё мгновение и совсем остановится. Джисону редко давалась возможность касаться Минхо, ведь тот зачастую был занят, однако когда, он успокаивающе обвивал его спину, младший был готов отдать свою душу за лишнюю минуту этих заботливых объятий. Первое о нём впечатление оказалось совершенно ложным: старший пусть и старался выглядеть серьёзней и непроницаемей (а всё от навязанной явно им самому себе идее об ответственности за его группу, как лидера), его нежную душу можно было легко прочувствовать по поступкам и, особенно, глазам. Одним взглядом он передавал самую яркую из них всех эмоцию, и не важно какую: он всё словно чувствовал гораздо ярче остальных. И при том всё ещё старался это скрыть.        Когда он впервые обнял Джисона, тот ощутил это во всей красе: Минхо, каким бы холодным не был физически и с виду, грел одними этими лёгкими касаниями. Он тихонько поглаживал ладонями подрагивающие плечи, не ругал за очередные слёзы, ведь всё понимал без лишних слов. Со стороны он казался нелюдимым и даже, возможно, немного грубым, когда шутил и раздавал указания, но, что резко контрастировало с этим первым впечатлением, отлично понимал людей. Проблемы Джисона будто бы были известны ему заранее, и он всегда относился к ним с должным вниманием, даже если это была какая-то глупость, как после понимал Джисон. И он это в Минхо ценил.       — Джисон, — шепнул Минхо, словно в просьбе рассказать о том, что его тревожило. И Джисон готов был сразу выложить всё — Минхо хотелось высказываться, он чувствовал, что его не осудят. Сколько раз уже Минхо видел его при самых унизительных обстоятельствах, а ни разу Джисон не получил в свой адрес хоть немного обидного комментария, в отличие, например, от того же Сынмина. Агнец в душе был словно таким же пушистым, как и в своей звериной форме.        — Кёль… Он… внезапно исчез… — Джисон нерешительно пробормотал это в ключицу Минхо, сжимая его талию крепче. Колокольчик на шее Минхо перестал морозить его лоб.        — Ты мог его прогнать? — тихо спросил он, Джисон с протестом замычал. — А было ли что-то другое перед этим? В смысле, что-то необычное.        — Нет, но… — он прервался, словно что-то осознав. Джисон чуть отстранился, заглядывая во внимательные глаза Минхо, которые слегка прикрывала белая, укрытая инеем чёлка. — Он сказал, что хотел увидеть родителей. Разве они не умерли ещё в его детстве, Минхо?        — Я не знаю, — он чуть шевельнул плечами и переместил одну из ладоней Джисону на ухо, немного поглаживая его большим пальцем. Джисон заметно глубже вдохнул, опуская взгляд. Он вернулся к объятиям, садясь поудобней. Он понимал, что Минхо точно его не прогонит.        Ласковые руки вернулись на лопатки и талию, продолжили бегать на позвонкам, пока дыхание Джисона восстанавливалось. Совсем скоро он был готов уже уснуть под тихие вздохи Минхо, но тот будто не давал ему этого сделать. Хотя Джисон и не верил, что тот такое умеет, эта мысль не давала ему покоя. Минхо словно продолжало что-то беспокоить, а оно потихоньку передавалось через лёгкие касания и Джисону.        — Ты не говорил с кем-нибудь из леших? — наконец спросил Минхо, не прекращая выводить восьмёрки от поясницы до шеи Джисона пальцами. Даже через толстый свитер и плащ он чувствовал это так чётко, словно Минхо водил по его голой коже, словно его руки прожигали одежду насквозь и он забирался куда-то ближе, чем можно при объятиях. Джисон покачал головой, даже не желая подниматься: Минхо его поймёт. — У меня есть идея, которая тебе не понравится.        И Джисон сразу осознал, о чём речь, — его кожа вмиг закололась мурашками, а сам он задержал дыхание от нервного ожидания неизбежного. Он живёт в этом лесу уже долгое время, свободно пользуется его энергией, а ни разу так и не предстал перед Хозяином. Знакомство с ним — то, что он должен был пройти уже давно, но всё откладывал и откладывал, умоляя Минхо дать ему ещё немного времени. И каждый раз одно и то же. Его, честно, очень мучила совесть за это: Минхо виделся с Хозяином около раза в неделю без исключений, а он не мог появиться перед ним один раз. Джисон был почти полностью уверен, что довольно часто Хозяин припоминает ему о нём, потому как Минхо после возвращения с этих встреч часто старался избегать его — уходил проверять кого-то из призраков или леших, утаскивал Сынмина на дополнительную вылазку за едой, хотя прошлая оставалась даже с запасом. В общем: пытался не попадаться на глаза Джисону, словно стыдясь одного его присутствия в их группе.        Честное слово, Джисон очень старался не думать об этом много. В обычной жизни, когда Минхо остывал через несколько дней после Хозяина, они с ним были в неплохих отношениях, а когда никого рядом не было, могли и пообниматься, грея друг друга, однако то, как Минхо отстранялся в такие моменты, разбивало ему сердце без явной причины. Да, Джисон перед ним виноват, да, осознавал вину, но каждый раз, когда подходил извиняться, слышал лишь "тебе не за что" и Минхо снова по-быстренькому находил себе гораздо более важное дело вне лагеря. А Джисон в это время всегда начинал себя грызть, как волк кость жертвы.        Сейчас ситуация была ещё ужасней: если при привычных обстоятельствах Джисон ещё думал о том, чтобы попросить Минхо сводить его к Хозяину, то теперь, когда он уже не просто оттянувший официальное знакомство максимально сильно вернувшийся с того света Колокольчик, а провинившийся ребёнок перед древним существом, он и подумать страшился, что может сделать ему Хозяин.        — Послушай, — аккуратно произнёс Минхо, приподнимаясь с подушки, когда Джисон выпутался из его рук, — я прекрасно понимаю, как ты боишься, — Джисон не спеша поднялся на ноги за ним, даже не отряхивая плащ, он просто метался глазами по серьёзному холодному лицу Минхо. — Но я ведь буду там с тобой. Даже если он захочет что-то тебе сделать, я ему этого не позволю, — прошептал он, не сводя, напротив, тёплого, согревающего взгляда с Джисона. Он говорил такую бессмысленную глупость, однако это так сладко обдавало его тело уже не такой дрожащей уверенностью, что Джисон готов был в неё поверить. Ну вот что Минхо сделает могущественному духу природы, именно тому, который, к тому же, ещё и даровал ему все его силы и вообще вторую жизнь?        Минхо тихонько ухмыльнулся, уголки его губ тронула невинная улыбка, когда он сделал небольшой шажок к Джисону на встречу, хотя между ними и так было небольшое расстояние. Джисон так редко её видел, но каждый раз въедался в память на веки и заставлял его сердце трепетать. Минхо, в отличие от него, был совсем не похож на людей, чью каждую маленькую перемену в настроении и эмоцию можно было бы разглядеть без труда: он нечасто выставлял свои чувства на показ, но когда это делал, Джисон готов был сохранять эти мгновения в маленькой шкатулочке глубоко в душе. Это словно было их маленьким секретом от остальных, искренность Минхо с ним укрывала пледом и зажигала уютные свечи вокруг. Разгоняла любую ледяную метель.        Ещё немного подумав, он медленно протянул Джисону свою маленькую бледную ладонь. У младшего вмиг вновь сбилось дыхание, а в животе приятно заныло, будто распустились цветы. Только если в первый его день жизни тут они прорывались с невыносимой болью, то сейчас они щекотали и радовали своей красотой, даже учитывая, что никто их не видел. Исключая Минхо, который, казалось, всё понял.        — Я думаю, так будет правильней, да? — и вопрос не требовал ответа. В особенности когда Джисон несмело коснулся его мягкой кожи.        Внутри всё снова зацвело, уже с новой силой, ладонь Минхо казалась такой горячей, что Джисону даже подумалось, что он получит ожог, если не отстранит её, но он не собирался — лишь чуть более уверенно сжал её в своей, наслаждаясь нежностью в засиявших глазах Минхо. Не хотелось ничего говорить, ничего слышать — только смотреть и любоваться. Рожки Минхо в некоторых местах стали чуть подсвечиваться синими пятнышками. Улыбка на его губах стала заметней.        Минхо развернулся и неторопливо повёл застывшего мыслями в каком-то неясном трансе Джисона по непротоптанным тропинкам за границы лагеря. Снег забивался в сапоги, однако ему было теплей, чем когда-либо: ладонь разносила тепло по всему телу. Сердце стучало так громко, что он даже не слышал, как сугробы хрустят. Джисон никогда не думал, что простое касание к руке другого человека может вызвать такие окрыляющие чувства. Все его тревоги за секунды превратились в прилив жара и сил, будто он побывал на небесах. Теперь это чувство, напротив, было донельзя приятным, совершенно не походило на тот холодный полёт в момент его временной смерти. Ему абсолютно не было страшно, ему хотелось держать Минхо ещё крепче, чтобы он никогда его не покинул, а тело никогда не остыло — ни его, ни Минхо.        Лес зашумел то ли от ветра, то ли от предвкушения появления Хозяина, словно лес был живым человеком, олицетворением народа, которому не терпелось увидеть короля на прогулке по владениям. Он будто чувствовал намерения Минхо поговорить с Хозяином, а оттого в ожидании шелестел ветками с иголками, сбрасывая с себя небольшие горки снежинок. Складывалось ощущение, что пошёл небольшой снег, укрывая их макушки, как пряча от пролетающих над головами птиц, белыми шапками.        Когда ветер стал усиливать свои внезапные порывы, Джисону пришлось прикрыть глаза рукавом свободной руки. Он спокойно шёл за Минхо, крепко зажмурившись, пока не врезался в его спину. Глаза тут же раскрылись в удивлении, и он с некоторым волнением выглянул из-за него, как из-за стены: там, на небольшом пространстве без деревьев, гордо вышагивал им навстречу высокий, величественный олень с широкими бархатистыми тонкими рогами. Он смотрел на них, как смотрят на подданных монархи, — с напыщенным безразличием.        — Вижу я, ты наконец привёл его, — голос был раскатистым, словно гром, но всё равно отдавал чем-то королевским. Он не был похож на голос простого неотёсанного грубого мужика, он был именно что королевским: высокомерным и серьёзным. — И, наконец, решил признать свою судьбу.        — Да, — коротко ответил Минхо, склоняя голову, но явно не собираясь кланяться, чего так ожидал сейчас Джисон: он сам едва сдержался, чтобы не склониться перед оленем, который остановился на приличном расстоянии.        — Прекрасно, — гулко эхом отзывался голос. — Этот парень рядом с тобой отпустил дух призрака, — это было утверждение — не вопрос. Он ставил перед фактом.        Колени Джисона предательски задрожали, когда он услышал это. Он снова скрылся за спиной Минхо, он чувствовал, словно его видят насквозь, отчего его сознание только больше затуманивалось. Минхо же, будто на своей шкуре прочувствовав вновь накатывающий страх Джисона, сжал его ладонь в своей крепче и едва ощутимо стал поглаживать большим пальцем её тыльную сторону. Его рожки снова засветились в некоторых местах, а рука стала греть и покалывать мёрзнущие пальцы Джисона.        — Но ведь призраки страдают в нашем мире, разве не лучше ли, если они переродятся? — подал голос довольно смело Минхо, хотя Джисон и сам понимал, как тот нервничает. Словно через скреплённые ладони он чувствовал их непрерывную связь.       — Это правда, — в ответ послышалось басистое эхо. — Чувствуешь ли ты, что этот парень должен быть твоим фамильяром?       — Что? — Минхо коротко выдохнул, сильнее стискивая руку Джисона, сдавленно простонавшего от этого. Он закусил щёку, стараясь не издавать ни звука — похоже, Минхо был конкретно задет таким предложением.        Олень разгневанно стукнул копытом по нетронутому снегу, оставляя в нём глубокий, но ровный след. Он плавно негодующе покачал крупной головой, с рогов посыпались снежинки. Минхо шумно сглотнул, пытаясь не показывать, как ему самому стало жутко. Джисону показалось, что он нашёл причину этой его привычки.       — Я, как дух Природы, не имею права и возможности влиять на людей, Человек, — из его спокойного голоса так и сочилась злоба; видимо, он был рассержен на то, что Минхо его не понимает так, как он понимает их с Джисоном, без слов. — А вот вы двое, если избрали друг друга как партнёров, — а я это вижу, не смейте сомневаться, — вполне имеете силы стереть всю ту людскую мерзость. Знаете, как я ненавижу чувствовать, как в моём лесу, в моём теле, гниют ваши останки?        Он фырчал в конце каждой фразы, втаптывая свежую порошу в многолетний, старый снег. Его ненависть копилась в нём годами, он не мог заставить людей понять, какую глупость они совершают, не мог до них довести, что он, напротив, ненавидит их урожайные ритуалы. Природу они не задабривали, а лишь гневили.       — Я полагал, что ты справишься в одиночку, ты был единственным, кто в момент смерти думал не о своей шкуре, а о других, о глупости людей. Я увидел в тебе толику своего характера, я вытащил тебя с того света, но ты не справился. Так ещё и смог заиметь наглости поочерёдно притащить сюда ещё целых пятерых. Я терпел, я до сих пор терплю, я думал, что ты решишь что-то сделать. Один из твоих сожрал другого, но ты всё равно любил людей. Так как я могу думать, что ты сделаешь хоть что-то один, если не вручить тебе фамильяра? — взревел он. Хозяин глаголил свои речи, словно даже не задумываясь над ними, совершенно без остановки выдавал все свои давние мысли, а Минхо смиренно слушал. Он больше не гладил ладонь Джисона, теперь Джисон гладил его ладонь.       — Я понимаю, Ваше Высочество, — приглушённо ответил Минхо, так и не посмев поднять голову, — но я не хочу, чтобы он мне подчинялся.        — Так вот значит как, — гаркнул он и в последний раз ударил копытом по снегу.       Ударная волна совершенно не затронула Минхо, а вот у Джисона окончательно подкосились ноги — он навалился на старшего, ослабляя свою хватку. Минхо с ужасом обернулся, почти заставляя Джисона рухнуть в снег, и сразу прижал его тело к себе, укладывая вторую холодную ладонь тому на поясницу. Это действие вызвало в Джисоне слабую, но быстро нарастающую боль во всём позвоночнике, он тихо заныл ему в шею. Тот в ответ обнял его крепче, словно пряча от оленя.        — Что произошло? — в голосе Минхо теперь явно слышалось то, с каким переживанием он сейчас безнадёжно боролся. Джисон был уверен, что даже на его лице это ярко отразилось — он наверняка не смог это привычно скрыть.       — Ты ведь помнишь, как у тебя отрастали рога? — безразлично бросил Хозяин. — То же самое.       — Н-но… зачем?        — Ты ведь хотел, чтобы он был равным тебе, — эхом расплылось вокруг. Это было последнее, что услышал Джисон, прежде чем его позвоночник ближе к копчику прострелило ещё раз, резче и острее.        Отрывками приходя в себя, он осознавал лишь то, что его взяли на руки — под коленями и спиной, что это сделал Минхо и что фантомная боль ниже его туловища не исчезала. Провёл на руках он не так много времени, как ему показалось, вскоре он оказался на чём-то мягком, а рядом было что-то очень тёплое, даже горячее, и Джисону инстинктивно захотелось к этому прильнуть. Его не остановило даже промелькнувшее туманное предположение, что это мог быть костёр, ему просто хотелось согреться.        Ладонями он чувствовал что-то гладкое и нежное, его вело от этого чувства. Он жался всё ближе, продолжая водить по этому пальцами, чтобы они перестали неметь. Когда он наткнулся на что-то бугристое, он всё-таки распахнул глаза, утыкаясь ими в петли чьего-то свитера, от которого приятно пахло свежестью. Джисон отстранил голову, устало мыча: его голова казалась тяжёлой, словно он проспал по меньшей мере сутки, шея затекла, а позвоночник внизу продолжал слегка ныть, пусть уже и гораздо терпимей. Он сонно хлопал глазами, пытаясь сфокусироваться на чём-то кроме свитера.        — Как же я рад, — сладко расслабленно выдохнули сверху, Джисон ощутил на макушке горячую ладошку, к которой хотелось прижаться. Он с удивлением узнал в голосе Минхо и поднял взгляд: рядом с ним, прямо вплотную, лежал он, его белоснежные мягкие волосы растрепались и лезли ему в глаза, но он смиренно не шевелился, чтобы не тревожить Джисона. — Ты очнулся.        — Прости! — Джисон вдруг понял, что руками бессознательно забрался ему под свитер и всё это время касался голой кожи на спине. Он вмиг отдёрнул руки, попытался выпутать их из-под одежды, но осознал ещё кое-что: Минхо и сам укрывал его своим расстёгнутым плащом, приобнимая. Он тихо прервал попытки Джисона отстраниться.       — Мне тоже от этого тепло, Джисон.        Пересилив смущение, он снова плавно приложил ладони к коже, легонько водя по ней. Он мог бы спросить, где остальные и почему Минхо позволил себе такое при возможности их возвращения, но ему просто не хотелось прерывать такую хрупкую атмосферу доверия. Ещё ни разу он не был так близок к настоящему Минхо — нежному, маленькому. Тому, кто признаёт свои страхи и не против демонстрировать свои чувства другому. Всего одному другому — ему.        Джисон стал совсем аккуратно проводить по бугристой поверхности, повторяя узоры, разбросанные по всей спине. Он сразу понял, что это шрамы, но не решался только спросить про них и их происхождение. Он задерживал дыхание, когда вдыхал грузно Минхо, и неспешно и долго выдыхал с ним в унисон. Он смотрел ему в глаза, наслаждаясь их искренним блеском и молчаливым согласием на всё. Джисон про себя отметил, что ресницы Минхо тоже покрыты совсем тонким слоем инея, они и сами были на концах белоснежными.        — Ты можешь спросить, если хочешь, — будто прочитав его мысли, почти неслышно прошептал Минхо.        — Откуда они? — и Джисон тоже шептал.        — Хёнджину тяжело далось обращение, так что я попросил его меня обнять, — просто ответил он.        — Он расцарапал тебе спину? — в глазах Джисона заиграло сочувствие, он представил эту боль, при том боль двух сторон за раз. А затем он вдруг вспомнил, как раздирал запястье Минхо уже при своём обращении, и стало ему до того за себя стыдно, что он в кровь прокусил губу. — К-как и я твою руку…        — Но я ведь в порядке, — Минхо мягко боднул его лбом, однако отстраняться не стал, так и остался, прижимаясь к Джисону всем телом. Оба осторожно прикрыли глаза, наслаждаясь мгновением полного покоя. — Не кусай губы, а то точно замёрзнешь, — только и шепнул Минхо.       Они долго нежились в объятиях друг друга, шепча всякие глупости. Тот, кто сеял в Джисоне надежды при жизни, стал сам его личной живой надеждой после. И это само по себе вызывало улыбку. Минхо с ухмылкой сказал, что строго-настрого запретил Сынмину, чьё это было, по своей сути, место, сюда приходить, а когда Джисон спросил, куда конкретно, Минхо всё же нехотя отстранился. Он поднялся на ноги, без малейшего стеснения уже протягивая Джисону раскрытую ладонь, чтобы тот за неё ухватился. А тот, чуть зардев ушами, принял её и даже не стал отпускать, когда и сам встал.       Минхо кивнул на массивное древнее дерево, вокруг которого не было ни одного вообще в округе на метров десять. Эта была поляна, словно сотворённая кем-то искусственно, однако никто, кроме Хозяина Леса, сделать бы такое не смог. Это место можно было бы назвать его сердцем, красиво и свежо, но, словно, здесь могло бы быть цветочное поле, если бы снег вокруг растаял. Джисон, как зачарованный, медленно зашагал вперёд, его взгляд был прикован к дереву.        Это было не просто дерево: на его ветвях висели и покачивались от небольшого ветра без преувеличения сотни медных похоронных колокольчиков. Они все ярко-ярко по-тёплому сияли, разрезая ночную мглу своим добрым светом. А в дупле уверенно стоял ровный фонарь, зажжённый и, казалось, никогда не собирающийся гаснуть. Это было пугающе красиво.        — Сынмин не оправился после смерти Шао, — осторожно начал Минхо, тоже неотрывно глядя на дерево. — Сначала он повесил лишь его колокольчик сюда, но затем он стал целенаправленно искать укутанные снегом колокольчики всех здешних призраков. Я забрал отсюда и твой.        Как только Минхо сказал это, рука Джисона сама потянулась к шее. Там действительно не туго была завязана шёлковая лента с его колокольчиком. Ровно так же, как и у Минхо. Тот, увидев взгляд Джисона, сразу понял, что он подумал об этом, и умилённо улыбнулся.        — Так безопасней, я смогу тебя воскресить.        — Я думал, только тебя можно: ты же из нас один связан с Хозяином, — Джисон вновь по-детски приподнял брови, вызывая у Минхо лёгкий смешок.        — Взгляни на свои волосы, Джисон.        Джисон настороженно потянулся к спавшей на глаза чёлке, зажимая прядки меж пальцев. Он чуть отстранил их и с ужасом увидел, что они такие же белоснежные, как и у Минхо. Улыбка сошла с его лица и обернулась шоком: он с приоткрытым ртом стоял и всё порывался что-то сказать, активно бегая взглядом по спокойному лицу старшего.        — У меня тоже есть рога? — смущённо спросил он, голубые пятнышки на рожках Минхо стали сверкать заметнее. Как и искорки в его глазах, он захихикал, подходя к Джисону ближе и зачем-то нагибаясь. Джисон забавно взвизгнул, когда почувствовал горячие касания к чему-то непонятному, чего раньше в себе не ощущал. Его внезапно стали переполнять эмоции, всего было слишком, он одним взглядом попросил Минхо остановиться, что тот незамедлительно и сделал, выпрямляясь. — Что это?        — Хвост, беличий. У меня тоже рога чувствительные, хотя, казалось бы, на вид — кость, — он потрепал Джисона по макушке и, словно его всё это вообще не удивило, пошёл к дереву, ожидая, что Джисон побежит за ним.        Он быстро засеменил к нему, вновь разглядывая дерево и стараясь не замечать, как неудобно теперь ощущался хвост за спиной. Массивность поражала, а количество колокольчиков так и вовсе перехватывало дыхание. Неужто Сынмин и вправду собрал это всё сам?        У самого подножья Джисон заметил до невозможного красивый цветок — изящный, лёгкий. Он никогда не разбирался в названиях, особенно таких необычных цветков как этот, которые он никогда и не видел, но одно сказать мог точно: этот самый красивый и нежный из всех, что он когда-либо смог бы заметить. Джисон не удержался и осторожно подошёл к нему, стараясь не тревожить. Возле дерева практически не было снега, разве что пороша, которая наверняка скоро растает — тут было почему-то теплей, чем в лесу, так что ему ничего не мешало присесть на корточки недалеко и начать рассматривать его вблизи. С такого расстояния он казался ещё прекрасней: на концах его широких лепесточков, оказалось, были небольшие неровные зеленоватые пятнышки, а в углублённой сердцевинке цвет уходил в кремовый оттенок.        — Мы назвали этот цветок Шао, он тут распустился сразу после его смерти, — тихо произнёс Минхо откуда-то сверху.       — Тут, похоже, больше ничего не растёт, — с печалью прошелестел Джисон, принимая снова заботливо протянутую ему руку Минхо и поднимаясь. — Ах, нет! — оживился он, заметив неподалёку ещё один, ровно такой же, но поменьше.        — Они растут после отхода в иной мир призраков, — мягко, с долей сожаления объяснил коротко Минхо, проходя к другому цветку за Джисоном, сжимающим его ладонь уже крепче и смелее. — Этот Кёля, ты правильно подумал.        Джисон вдруг глубоко вдохнул и задержал дыхание, словно сохраняя в себе аромат цветка. И выпрямился, глядя на раскидистые ветки с колокольчиками. Он точно так же предложил Минхо руку, с которой тот незамедлительно переплёл пальцы. Когда он стал медленно выпускать из лёгких воздух, ветер стал усиливаться, засвистел в ушах и закачал верёвочки, на которых были подвешены колокольчики. Их звон, каким бы ни был противным для них с самого момента их обращения, подобного смерти, сейчас слышался красивой мелодией. Все они были разных размеров, стенки у них были разной толщины, звук у каждого был уникален, что и создавало из их слияния музыку, пусть и хаотичную.        Минхо с выражением крайнего удивления уставился на Джисона, но не стал ему мешать, а лишь вновь бережно погладил чуть жёсткую от давней постоянной работы кожу и так же прикрыл глаза, вдыхая ненавязчивый аромат цветков, который поднял ветер.        — Пусть все, кто этого действительно хочет, отправятся в лучший мир, — с некоей надеждой шепнул Джисон ветру, который стал разносить его послание по лесу. А Минхо за ним повторил, принимая его идею.        Через ладони они прекрасно чувствовали ту жаркую энергию, которая плескалась в их сердцах, пока они играли совсем не одинокую песню леса. В ней участвовали сотни — сотни людей, певших за колокольчики. Джисон ощущал щекочущее чувство: у его ног распустилось несколько великолепных бутонов; но он не открывал глаз, позволяя себе лишь начать мычать какую-то простенькую мелодию, похожую на колыбельную. Он словно заботливо усыплял тех детей, которые погибли в этом лесу.        Рядом они услышали топот, однако глаза открыл только Минхо, тут же нервно выдохнувший: перед ними Хёнджин сжимал в своих объятиях вырывающегося Сынмина, в чьей руке светился резной медный колокольчик. Он не звонил, поскольку Сынмин держал его внутренний маятник, но светился не меньше остальных. Минхо сначала не хотел тревожить Джисона, но ради безопасности Сынмина, немного похлопал того по плечу. Распахнувший глаза Джисон стал метаться взглядом между ними.        — Я даже спрашивать не буду, почему Джисон такой же, как ты, — процедил Хёнджин, всеми силами сдерживая Сынмина, который, без этого сводящего его с ума звона, стал понемногу приходить в себя. — Этот придурок возомнил, что ему определённо нужно умереть.        — Лучше скажи, зачем мне жить? — гаркнул Сынмин, всхлипывая и сильнее хмуря брови. По его щекам текли горячие слёзы, отчего сердце Джисона закололось только больше. Он ещё не видел его таким отчаянным, ни разу не представлял, как того могла мучить история с Шао. Увиденное сегодня дерево пусть и помогло ему хоть немного сблизиться морально с Сынмином, но только его настолько разбитый вид смог окончательно добить эту шаткую стену.        С такими же застывшими слезами на глазах, Джисон осторожно отпустил ладонь не сопротивляющегося Минхо и сделал шаг к бьющемуся в истерике парню:       — Я скажу глупость, Сынмин, — нерешительно начал он, приковывая всё внимание названного, да и остальных тоже, исключительно к себе, — но у тебя есть ради кого жить, — он обнадёживающе улыбнулся, раскрывая руки для объятий, пускай и боялся, что Сынмин сейчас просто возьмёт и проткнёт его спину каким-нибудь кинжалом.        Тот всхлипнул ещё громче, остался стоять на месте, как пригвождённый сказанным. Хёнджин осторожно выпустил его из рук, видя, что он успокоился, и подошёл ближе к Минхо. И вдруг Сынмин кинулся на Джисона, крепко его обнимая: кристаллики слёз покатились из глаз новой волной, пока он уже без той закрытости позволил себе рыдать Джисону в плечо, забывая про все обиды. А сам Джисон лишь чуть похлопывал его по спине, приободряя и не вынуждая вести себя тише. У него у самого в душе словно открылась новая дверь: замок яростно сбили ломом, открывая проход к новому миру.       — Ты белая белка? — сквозь слёзы спросил Сынмин, уставившись явно на чуть торчащий из-под плаща белый кончик пушистого хвоста.       — Похоже на то, — Джисон по-доброму усмехнулся, не спеша отстраняться от Сынмина. Ему попросту не хотелось больше ничего говорить, но и покидать того, с кем всё это время, как он думал, невозможно было коммуницировать, он не собирался: только наслаждался секундами.        — Ты тёплый, — прошептал ему Сынмин, окончательно отпуская всё, что было между ними. Джисон это прочувствовал.       И Сынмин стал рассыпаться на голубоватые осколочки, которые уносил подальше ветер. Возле цветка Шао в тот миг вырос аккуратный, чуть пышнее, Сынмин.

❆ ❆ ❆

       Джисон аккуратно присел на холодный свежий снег, придерживая под руки Минхо, тяжело сглотнувшего. Его не было на этом месте почти два года, он просто не решался сюда подойти. И не только из-за людей, в чьей деревне эта могила располагалась, но и потому, что чувствовал, что права не имеет приходить сюда раскаиваться больше одного единственного раза почти сразу после обращения. Его отец умер из-за него, из-за его идей, и Минхо это ужасно гложило. Всегда. Он думал, что это никогда и не закончится, пока Джисон не предложил ему принять и быть рядом. Он рассказал ему во всех подробностях, как приходил к этой могиле, как смахивал с неё снег, как иногда говорил с ней, надеясь, что дух отца Минхо его услышит.        — Как ты себя чувствуешь? — ласково прижимаясь своим лбом ко лбу Минхо, тихо спросил Джисон, продолжая поглаживать его костяшки рук. Сейчас Минхо был таким холодным именно из-за беспокойства, а не оттого что замёрз.        — Я боюсь, что нас могут прервать, — честно признался он.        — Они нас уважают, помнишь? — мягко стал шептать ему в губы с улыбкой Джисон, потираясь носом о нос. — Мы им всё высказали уже, они больше не хотят иметь дело с силами Природы. Им бы с ягнятами разобраться.        — И Сынмин…       — Сынмин ушёл в спокойствии, мы помогли ему отпустить. Он в лучшем мире, Минхо, помни и о себе, — и Джисон с тихим звяканьем колокольчика подался выше, оставляя целомудренное касание губ на кончике носа Минхо. — Пора жить.       — Хорошо… — выдержав паузу, прошептал Минхо.        Джисон продолжил гладить его руки, постепенно начинающие теплеть, а сам плавился от нежности его дыхания. Две более не одинокие белые души восседали у могилы и чувствовали себя живее тех небольших ростков, что пустили одни на двоих корни и переплелись стеблями прямо под снегом у самого надгробного камня. Их не было видно, но они были так же теплы и любимы друг другом, а большего им было и не нужно.