Саркофаг

Я ждал это время, и вот это время пришло. Те, кто молчал, перестали молчать. Те, кому нечего ждать, садятся в седло, Их не догнать, уже не догнать. А тем, кто ложится спать, спокойного сна. Спокойная ночь Кино — Спокойная ночь       От квартиры стабильно несло гробовой тишиной. Нарушали идиллию лишь редкие звоны посуды да глухие удары шагов, когда желудок одерживал верх и заставлял-таки проложить тропу к холодильнику. Это ничто в сумбурном переплетении корней — сухое сочленение местности с живущим в ней гадом.       — Я в зале. Подъедешь? — спросил Учиха в один из таких вечеров.       Наруто не колебался. Выходные наплыли пенящейся волной, затопив берег стёртой механики. Саске не спрашивал, скорее звал. Это слышалось в нетипично взволнованном тоне.       — Через час, — ответил Наруто, уже собирая рюкзак. Механически, однако не меньше встревожено.       Он не стал добираться пешком, поплёлся до остановки. Возникло вдруг стойкое предчувствие, что скоро и этот путь опротивеет телу, да так, что не сможет волочить даже ног. Рухнет у сколотого бордюра, там и заснет вечным сном.       Дневное солнце ушло за горизонт, сдобрив улицы свежим ночным морозцем. Колючий холод в ногах напоминал тот же больной сквозняк, что затекал из окна, пока машина Саске покидала родимый двор. Наруто понял многое, во всяком случае, как нередкая в февральскую пору метель тянула Учиху к конечной сего маршрута. Окончание это свалилось нежданно, однако Узумаки ещё не понял, что должен от него испытать.       Саске ждал его долго, не от того, что трафик в городе встал, а от того, что сам приехал ещё до звонка. Хотел разобраться, не мог пропустить мимо дельную мысль, ведь кое в чём Суйгецу был прав. «Как минимум», Узумаки мог поехать, «как максимум», Учиха не знал почему так боялся его допустить.       — Случилось что? — щупло тронули куртку.       Обернулся тренер с прострацией, непонимающе глянул на худую руку, по-прежнему держащую ткань, а после узнал в подошедшем Наруто и мотнул головой.       — Пошли.       — Ты нервный, — заметил Узумаки, на что Учиха повёл плечом, поправив свой драгоценный намордник. Сделал вид, что не расслышал, стараясь обмануть кого угодно, но только не себя самого.       В помещении Саске не стал даже переодеваться. На нём уже были лёгкие спортивные штаны и жутко напомнившая домашнюю футболка. Снял только обувь, неся под рукой, после чего ключ от тренерской отдал зачем-то Наруто, а сам, не входя туда, направился мимо по коридору, прямиком к дверям в зал.       Узумаки остановился, прощупав тонкое кольцо связки. Молчание в нём сидело застиранным непониманием.       Последний раз был трагичным, но вряд ли Наруто предполагал, что ключевой загвоздкой станет именно предстоящее. Прежде в голову не заходило воззрение, что та неведомая обществу энергия, державшая их друг напротив друга, продолжит своё существование наряду с обезвоженными телами, когда стоять парни больше не смогут.       Узумаки не обманывался соблазном, мол, Саске исчезнет, стоит только себя простить… Пригласив Учиху в свой дом, он и подумать не мог, что причину искать следовало вовсе не гостю, а ему самому. Так в чём же она? Почему воззвал к высшей силе, желая остановить вращение чистилища, но не сказал напрямую об этом Саске? Ответ был. Потому что образ его — лишь краткий эпос, запечатанный в царственную гробницу. А Саске — труп, привязанный кандалами к чужим ступням и мешающий двигаться дальше. Говорить с ним, равно слезам на могиле.       В тренерской Узумаки с замешательством рассматривал стол. Здесь Учиха содержал полный порядок за исключением того, что столешница в ответ наблюдала преимущественной пустотой. Многую информацию Саске носил в голове и при удобной мысли об этом собственная скрупулезно мычала.       Складывалось впечатление, будто порядок Учиха наводил везде, где представлял лицом важность посторонних людей, действовал казуально. А Наруто знал, что для себя тот никогда не старался.       Саске прозябал любую минуту, оставаясь без работы, потому умудрился приехать к нему на квартиру. Бездельно слонялся по городским окрестностям, как есть, не находя себе места средь унылых панелек, за счёт чего удосужился заявиться в тот бар пред новогодним торжеством и находил причины лезть на индивидуальные тренировки. Факт, что Саске был одинок, не придавался и малой критике, однако причину имеет всякое бездействие. Учиху пожирала неведомая субстанция, несогласная с традиционным положением общепринятой жизни, пускай отрицал и сопротивлялся — хотел казаться сильнее. А Наруто предпочитал не казаться, но, чтобы в действительности быть, ему не хватало мотивации, ведь самокритика обгрызла до самых костей.       — Выходишь? — вскоре раздалось по ту сторону двери, лишив Узумаки времени на бессовестные раздумья.       — Зайди, — попросил он, взглянув на завёрнутый чёрт-те как бинт, выкатившийся на скамью за пределы раскрытого рюкзака.       — Я жду, Наруто, — брякнуло глухо, и голос снова утих, пропав вместе с тихим шуршанием ткани.       Переодеться Узумаки по-прежнему даже не думал. Сигналом в костяшки пальцев пульсировал ток, повторявший единственное — кто из нас одинокий? Ни Саске, ни сам Наруто, на самом деле и представления не имели о том, что значит всецелая инсулярность. Тем временем, электричество в лампе под потолком повторяло зудящий вопрос, словно ответ этот важен.       Будучи добровольно изолировавшимся от общества, Наруто держался Учихи и не знал большего, о чём способен мечтать, а Саске имел друзей, занятость, движение… Сейчас Узумаки изъял его место, и, на подобие прежнего уклада Учихи, заполучил свои личные связи, но одиночество, как ни странно, поглотило совсем. Стало оно ни тем, что Саске сгинул в мир иной, а тем, что умудрился вернуться, чем показал, как мир неудобен.       Узумаки не запомнил того, как вышел из тренерской и остановился напротив, ощущая под ногами покрытие мягких плит. Только смотрел он с предчувствием, никак не узнавая до дрожи знакомых глаз. Казалось, ещё вечером, около недели назад, чернючие зенки глядели острее, а моргали чаще.       — Проверим тебя? — тихо спросил Учиха, практически спрятав выражение открытой части лица за болтающейся чёлкой.       — Скажи, что нужно сделать, — без капли заинтересованности попросил Наруто.       — Победить.       — Тебя? — Саске серьезно кивнул, тем не менее, в ответ получил стеклянную улыбку под симметрично отверженный взгляд, с чем Узумаки решил пойти в наступление. — Ты всё ещё нервничаешь… Знаешь ведь? Ничего не выйдет.       — Это твой единственный шанс. Я подумал, что на соревнования поехать всё-таки можно.       — Я бы мог, — в задумчивости рассудил Наруто. — Но мы больше не соперники, — вспомнил он, посмотрев в сторону Саске и едва уловимо нахмурившись. — Суйгецу разве не едет?       — Зависит от этого вечера.       Узумаки кивнул, попутно сглатывая горечь на корне языка.       — Карты в руки вечера… — протянул Наруто, замерев в пол-оборота. — Сколько можно перекладывать ответственность, Саске? — произнёс почти шёпотом, силясь найти ответ на стене позади тренера. — Может, ты сам попробуешь что-то выбрать?       — Я даю тебе шанс. Это мой выбор, — с нажимом проговорил Учиха.       — Такой же как у меня дома? Сдашься, опустишь руки и сделаешь всё, чтобы не иметь отношения к тому, что сделаю я?       — Я не хотел с тобой целоваться, — Саске пожал плечами, а корявую ногу ненадолго подогнул, замерев посреди площадки журавлём. — Утрировать ни к чему. Победишь, значит, поедешь. Не хочешь ехать, скажи об этом сейчас. Чего зря тратить время?       — Я не это не хочу… — сквозь зубы выдохнул Наруто.       — А чего? Поцелуев без любви? Или встречаться со мной без телячьих нежностей?       — Мы не встречаемся, — бросилось коротко, грубо, будто слова и впрямь могли Узумаки задеть.       — Я не это имел в виду, — Саске утомлённо провёл ладонью по лицу и опустил отдохнувшую ногу, глядя ни то на ученика, ни то вскользь, лишь касаясь застывшего силуэта. — Хорош уже сопли жевать. Что с соревнованием делаем?       Назад Узумаки ступил по велению гравитации, сердцем чувствуя, что сейчас должен попасть в узкий радиус Саске. Влажный хвост сонливости загулял от затылка по позвоночнику, стремясь к пояснице, напоминал тёплый компот, чей сахар на зубах хрустел по сей день, но ответить Наруто не спешил.       Он не хотел быть «одним из». Не приставкой и не взаимозаменяемым элементом механизма. Прежде считал, что, если друг — значит лучший, если сын, то единственный. Вероятно, здесь Наруто не прогадал. По пути следования этот же товарняк упирался в знаменательное. Если кто-то для Саске… То никого больше. Никаких запасных вариантов, а Суйгецу назывался именно этим, хотя, скорее всего, запасным был вовсе не он.       Хозуки хороший парень. Тошно лгать, будто в роли бойца тот не сумел бы удержать в руках дух победы. Вины на Суйгецу нет, во всяком случае, Узумаки не переставало хватать за глотку простое брошенное Учихой «зависит от этого вечера». Зачем ему побеждать, если в случае поражения, Саске выбросит слабого за борт. Как ни о чём другом, об этом следовало говорить вслух, тогда бы Учиха не равнял круглое с квадратным, не ставил бы Хозуки с Наруто рядом, считалочкой выбирая лучшего. Но Узумаки не смел противоречить тому, что Саске за словом в карман не полезет. Язык у него бескостный, а совесть бессовестная.       — Я не хочу побеждать, — признался Наруто, замирая.       — А проиграть сможешь?       Совершать жертву во благо чужого благополучия, ни чуть не хуже, чем звать себя альтруистом. Высшая степень эгоизма, не так ли? Узумаки однозначного ответа не имел. Эгоизм свойствен каждому, а он в своём задохнулся, быть может, и понятие этой неловкой утопичности ему чуждо только фигурально. Но любить — значит быть готовым к абсолютной жатве.       — Начинай, — ёмко сказал Узумаки, всего на секунду коснувшись кулаками застывшего подбородка. Забыл намотать бинты.       Лёгкая растасовка Саске не затруднила. В драках подобного типа чрезвычайно важно держать расчёт в голове, а внезапные перемещения противника — перед глазами. Сильная сторона Наруто его не смущала, вариативность в вопросах мышления и затёртый до дыр склад ума всё же имели долю непредсказуемости в атаках.       Сейчас Узумаки выдерживал паузу, отходил на целый корпус назад, схлопотав по ушам в пределах близкой дистанции. Не его конёк, парень был броским, отчаянным, однако нерешительным в прямой схватке. Саске же осмелился на подсечку, едва заметив непроизвольную попытку Наруто выдвинуть корпус в его сторону. Переживал, что нога вновь могла подвести, но ученик ловко отпрыгнул, минуя динамичное движение, и мигом оказался дальше на пару шагов. Снова и снова уходя от неизбежных прикосновений.       — Мы в догонялки играем? — озлоблено бросил Учиха.       Замечание прошло мимо ушей, потому Узумаки с явным намерением избежать свежей боли, ушёл по касательной, похвалы ради, не потеряв Саске из виду. Так состоялся уже побег от неминуемой расплаты за громкие слова и грандиозные желания. Учиха не удивился, ведь Наруто и в жизни такой. Обещания его стоили восхищения, однако верить образу могли только те, чьему вниманию парень показывал оболочку, а Учиха внимал всё тем же кошмарам, фразам в поту, вшитыми невольным переживанием, потому что Наруто людей опасался, как раньше, изолируя душу, так и сейчас. Боялся чего-то. К сожалению, Саске знал чего именно.       Во взоре Наруто, сквозь высоко поднятые кулаки и привычно зажатые локти, несло вдоль устья солёные воды. Поверхность льда пошла трещиной, прибрежные валуны разбросало. Корка вскрылась, явив на свет кровавый поток бурлящей воды. А та устремилась вдоль берега киноварью, разрушая остатки помоста. Берега расходились всё дальше, на одном из них — Саске, на другом — ничего.       В тот миг Учиха замедлил движение рук, готовый выслушать кулаки ученика, как вдруг Наруто отпустило и, прищурившись, он забросал удары ногами, не ведая собственных преимуществ. Икра. Блок. Бедро. Блок. Замашка на корпус — тут Саске не против.       Только проглотив прямой удар стопой в солнечное сплетение, тренер дрогнул, представив себя в рассохшейся лодке, что понесло по течению киновари, качая на опасных поворотах и с треском проносимой вдоль ледяных борозд. Узумаки вывернулся, хмыкнул. Хрустнула нога Учихи, мешая быстрому развороту, глаза расширились, не доверяя, и Саске пропустил момент, когда Наруто исчез.       Обойдя тренера сбоку, тот выскочил куда ближе, спустя секунду оказавшись перед лицом. Положение Учихи открылось слишком даже для новичка, и, нанеся прямой удар, от которого Саске и уворачиваться было нечего, Наруто внезапно обнаружил, что сбил того с ног.       — Поддаёшься, — в изумлении рассмотрел он.       Учиха молчал, лишь дыша через раз, чем раскрыл свою суть.       Оценивая боевое поведение Узумаки, хотел вновь и вновь доказывать простое явление: тот просто боялся истёртых кошмаров. Вышло иное.       Тут собственный интерес оказался не безопасным, ибо следовало вспомнить расчёт, с которым когда-то игрался на ринге, выходя против этого человека, как ребёнок с блоком спичечных коробков.       — Поддаешься! — раздражённее возопил Наруто, сталкивая тренера с ног и роняя на жёсткий мат.       Учиха впредь не задавался вопросу, откуда только тот черпал энергию к этой злобе, потому ответил коротко:       — Да.       — Это бессмысленно. Это издевательство, — проговорил Узумаки, оседлав чужие бёдра и отчаянно склонившись над собственной тенью, что упала везде, где был Саске. — Настоебала меня твоя дрессировка.       — С тобой никого больше не было… Поэтому ты выбрал меня? — неожиданно сделал вывод Учиха. Тот давно проел всю плешь — ещё во времена интерната.       — Ты просто красивый, — мотнул головой Узумаки.       Рука, что давила на грудь онемела, простреленная тонким импульсом игл. Наруто хотел задавить, хотел, чтобы под поверхностью ладони осталась одна только лужа, которая высохла бы спустя минуту-другую, но двинуть конечностью он не смог, напротив, вскоре оторвал ту от плотной и мраморной кожи, сокрытой тоненькой тканью футболки, заметив свежие гематомы меж костяшек.       — Недоступная красота убивает, Саске.       — Ты влюбился глазами?       Если глаза Наруто способны обожать безболезненно, то обязательно должны влюбиться в кого-то, кто чище. Саске решил так ещё в юности, а после убедился, ненароком заглянув в другие, будто обвиняюще заставлявшие его что-то от себя оторвать. Никто не был способен смотреть так, как смотрел Наруто. В этом и есть львиная доля проблемы.       — Я раньше видел в тебе особую тягу к жизни. Ты ведь старался во всём, некогда было выбирать. Если удобно, считай, что глазами, — Узумаки промямлил под нос, но Саске его и не слушал, приковав всё внимание к ряду дрожащих белёсых ресниц, что сдвинулись в места особенно быстро, когда ученик кивнул, соглашаясь с собственными словами.       Обозвав тот контакт на квартире последним разом, Наруто обещал не ему, а себе. Ставил запрет, что впредь нерушимым куском чёрной магмы не прикоснётся к чужому теплу и не создаст из него новый образ.       — Я тебе важен? — вопреки сему вето, прошептал Узумаки, но Саске снова молчал, то ли думая наперёд, то ли боясь показаться лукавым.       — Ты дорог. Ты часть моей жизни, — Учиха вдруг шевельнулся и прикоснулся к приподнявшейся над грудью ладони, возвращая чужую руку на место и шепча. — Вот здесь.       Узумаки почувствовал, как прежде закрытое сердце нерасторопно ударило в кончики пальцев. Удар. Второй.       — Вот здесь… — повторил он, настороженно приподняв взор к маске. — Давно ли?       Саске не отвечал, тогда как Наруто раздражённо дёрнул уголками бескровных губ, бросая первое, что пришло на ум:       — Думаешь, ты милосерден, чёрт побери?       — Я?       Учиха не помнил, с какой поры узрел, что милосердие к жизни кроваво. Он оказался однажды в местной наливайке, где продавали живых речных раков. Подумал, сопоставил: не лучше ли купить пару-тройку, чтобы выпустить обратно в водоём и уберечь от гибели в кипящей воде. Саске долго выбирал с упорством безумца, осматривая животных по одному, ища среди стаи того, кто достоин существования больше. Вот она, первая сторона милосердия — от человека требуют создательского выбора, с какой стороны монету не рассмотри — лицемерного выбора. Ты реши, что правильно, пораскинь мозгами, а после посмотри, кого уберёг, кого нет.       Купил Учиха тогда лишь двоих, обещая вернуться позже, да так и не смог, спустя пару суток поняв нечто большее — своим милосердием он поднял лишь спрос. Ни популяцию этих раков, ни шанс к выживанию.       Убей меньшее ради спасения большего. На крайний случай убейся и проклинай, но не будь безучастным. С раками было верно — он больше не тронул дверей той пивнушки, довольствуясь тем, что отныне и сам их не ел, однако с Наруто по-другому. Учиха вышел из жизни любившего человека, чем подвёл. Чем укокошил судьбоносные символы, и Узумаки не сумел их в дальнейшем растолковать. Саске бросил слепца, не доведя до конца, и тот потерялся средь вечного полумрака. Этим он погубил алгоритм милосердия.       — Станет проще, если я позволю? — вопросил Учиха, поймав в который раз ускользающую с груди ладонь. Возможно, та грела, а, может, Саске привык к её дрожи. — Ты будешь любить, думая, что я счастлив.       — Я разрешения не прошу. Дай отойти.       — Ты понимаешь, что влюбился в образ, который сам нарисовал?       — Тебе не знать, какие образы я рисую.       — Влажные, — усмехнулся Учиха, надеясь не представлять. На полу всё же он. А сидят, как ни странно, сверху.       — И горячие, — охотно согласились, вставая. — Не лезь в душу, давай просто закончим.       Лезть туда Саске не собирался. Понял уже — нечего там искать. Закостенела нежность мальчишечья, сгинула под шконку, спрятавшись в темноте. Так и думала, видать, что укрылась ото всех, раз и в щёлку не видно ни единым глазком. Дурацкая натура у этой нежности — у души, многое на себя берёт, чрезмерно нерасторопна в попытках греть плоть изнутри, зато куда охотнее прячется в закоулках, стоит только приставить острие ножа к тонкой шейке.       — Мы и так закончили, — подытожил Учиха.       Дыхание становилось ровнее, грудина спокойно приподнялась. Нечего созидать в паутине необъятного по кусочкам, картина на то и полотно, чтобы оценивать мир всецело. Узумаки он рассмотрел, раз поддался вольностям Хозуки. Наверное, верил в великое чудо, раз согласился искать среди ржавой рухляди потенциал. Стар ты, Наруто. Силы твои никуда не годны.       — Поставь меня с Суйгецу. Кто победит, тот и едет, — по-прежнему сидя, предложил Узумаки, после чего вольно скрестил свои ноги.       — Правила здесь устанавливаешь не ты, — безразлично поспорил Саске. — Любишь рандом?       — Нет.       — То-то же.       Учиха не поставит Наруто в спарринг, смысла нет. Хозуки манёвреннее и опытнее, потому что тренировался на совесть и длинных отсрочек себе не давал. Но он проиграет. Потому что у Наруто есть цель.       — Для доказательства собственной важности тебе не нужно участие Суйгецу. Человек сам кузнец своего счастья, помнишь?       — Тогда перестань поддаваться, — серьезно потребовал Узумаки, протягивая руку и принимая помощь в попытке подняться.       Учиха отряхнулся по привычке, будто протёртые ножки штанов представляли глубокую ценность. Сравняться бы нос к носу, показать, насколько шагов Наруто отстал… Ни шагов. Метров, дай Бог. Их с десяток, с пару десятков. Тогда бы мальчишка умерил свой пыл, поняв, что красноречие погоды не исправит.       У Саске в последние годы всегда всё выходило по инерции. Он привык жалеть учеников, то ли в прошлом напитавшись суровой тренерской жестокости, то ли поняв, что изнурительный путь в любом случае оборвёт их попытки на нём задержаться. Новые травмы парням ни к чему, бокс перестал иметь в зале первоначальный смысл.       Для всех ли.       — Не моя беда, если окажешься в больнице, — пообещал Саске, затягивая резинкой волосы.       Он посмотрел на яростный оскал Узумаки, не сомневаясь. Наруто цыкнул, качнув головой.

***

      Что есть драка? Синяки. Гематомы. Боль — приятно настырная, как горячий и жгучий кофе бросившему курить старику. Мерзко, что воли не хватает терпеть, однако так необходимо, чтобы горло драло, а желудок крутило, что и хлебать эту дрянь невмоготу, и отказаться немыслимо. Зависимости уязвляют человека.       Учиха кофе практически не пил. Его любил Итачи, с наслаждением потягивал Суйгецу и пачками зёрен закупал в дом Какаши. Саске не нравился вкус, раздражало как горло першило, стоило не долить молока или, как положено, не насыпать пригоршню сахара. Вкусовщина это, но привычки порой оборачиваются заповедью неприкосновенности. Во благо уберечь от настырной тяги себя разрушить, чтобы привычки перестали быть простым увлечением.       То, как Узумаки выбивал ногой двери, стремясь попасть в список участников соревнований, как яростно доказывал всем, что перспективен на нечто большее, внутри Учихи вызывало отторжение. Венки средь мяса тискало, раздражающе щекотало напором вездесущего конфликта, что после, не успев приживиться в теле, студил в жилах кровь, подходя к языку лёгким привкусом перца.       Долгое время Саске считал, что борьба Наруто от беспомощности перед злом. Будто попытка сломать себя через гибель закадровых виновных была способна исцелить, Узумаки скрывался в глухой тени собственных догм, старательно выводя на сердце рубленные начертания. А после, сдерживаясь от мучительных спазмов, что выходили посредством терпения, он заставлял себя говорить «всё в порядке» и поднимался на дрожащих ногах. В этом случае Наруто просто следовало пить кофе без сахара и без молока, чего идиот так и не понял.       Учиха же осознал, что не боялся допустить его к соревнованиям, он просто не знал, почему влюбленному дураку те однажды понадобились свыше маны небесной. Соревнования напоминали ему грязные образы юности, бьющие в лицо разговоры, слепые признания в тишине среди ночи, после, конечно, не забытые и всё же ушедшие в мертвый секрет.       Саске боялся не соревнований, а нечто катастрофического, имевшего возможность из них повториться. Наверное, той боли, от которой усердно бежал, ужаснувшись. Доселе незнакомое чувство сожрало Узумаки всего лишь за треть зимы, а Саске в тот момент не имел плана действий.       Учиха тогда не поверил возникшему страху. Не мог он, будучи профессиональным бойцом, на деле бояться ринга, ударов и заставляющего забыть об осторожности отчаяния во взоре противника. Он и не мог, если то не касалось Наруто. Узумаки бил гораздо опаснее кого бы то ни было. Наотмашь, сжимая в ладонях кастеты. Боевой стиль Наруто уникален, куда не смотри. Опыт дал название изощрённым приёмам, очернил гадким словом «любовь», а Учиха ощущал что-то более основательное: зависимость и привязанность, ставшие аксиомой движения Наруто, которые ровно тем же путём его жизнь забирали.       Во сне тот требовал спокойствия и тепла, взаимности, которую Саске не мог породить. Средь бела дня улыбался, шутя о предстоящих делах. Он забывал о кастетах, приросших к рукам, выворачивал кисти так, что касания больше не били, но Учиха вздрагивал, не меняясь.       Лик Узумаки светился двояко, и холод глаз, порой терявших проекцию простака, ситуацию не спасал. Чувства Наруто видно издалека, разило от него на весь жилой блок, выходило порой в коридоры и в общую ванну, ведь дело вовсе не в чувствах, с которыми страшно столкнуться. Несло от Узумаки безудержной потребностью быть. Потому что Наруто не сумел стать героем. Пугающий и больной, ночами истинно сумасшедший, он не герой, коему удалось беззаботно существовать с этим гноем внутри. Влюблённость Узумаки продолжала бухнуть, растягивая в стороны лёгкие и сводя в истеричном скрипе зубы, тогда как всем, в чём Саске успел признаться себе, стала необъятных масштабов вина, притащившая за собой отрицание. Слепленный им ненароком убийца выбрал в жертву себя самого.       — Не течет уже.       — Без тебя вижу, — огрызнулся Учиха, смахнув последний красноватый след над верхней губой и выбросив вату в урну.       После он так и завис над пушистым комочком в мешке. Обернулся, ожидавший увидеть смятение, но не нашёл того и снова замер. Саске ни о чём попытался не думать, не нагонять тоску в едва угомонившийся мозг, и всё же знал, что должен сказать, осмотрев сгорбившуюся фигуру на тренерской лавке.       — Показывай.       — Я еду? — упрямо поинтересовался ученик.       — Руку от лица убери, — твёрдо потребовал Саске.       — Я или Суйгецу?       Учиха подошёл к нему сам, ухватился за костлявое запястье и дёрнул в сторону, открывая глазам обзор на до сих пор обильно кровящую ноздрю.       — Голову держи, — напомнил тренер, уцепившись за светлые волосы раньше, чем Наруто вспомнил об этом сам. — Вот так. Да.       Пальцы незатейливо перебрали пряди, ослабив и без того вполне мягкую хватку, а после пропали совсем, убедившись, что лицом Узумаки теперь смотрел строго наверх. Подрались что надо: с потом, кровью и обоюдной ненавистью в глазах. Едва не пьяная потасовка за пару фанфуриков на окраине города, где пили чаще, чем ели. В то же время, правила бокса никто не нарушил.       Ребра, почки, а также бедро Саске отбил от чистого сердца, одежда скрывала серьёзность, но гематомы там точно имелись. Отменить бы этот день красным, вырвать из памяти, чтобы прежде озвученное решение не потеряло уверенности в словах. Сколько ж Учихе учиться на собственных костылях, если вновь и вновь жизнью зависимый умудрялся встревать посреди толпы, взглядом ища только светлые вихры.       Мысли про себя — странные, мысли дурные. Горе-сосуды под кожей куда сговорчивей и понятней.       — Кто едет? — гнусаво повторил Узумаки. — Я заебался тут сидеть. Скажи и пойду.       — Ты не тянешь, — как попугай протрындел своё Саске, только внутри его давно знакомый ответ отчего-то сорвался тяжёлым сгустком. Гуталиновая масса — весь образ этого человека, разве ж в такое влюбишься?       — Неужели?       — Творчество, спорт, достижения… Всё это важно пока ты ищешь себя в чужом одобрении, — Учиха тихо перебрался к столу, где заметил ворсинки от бинта и смахнул те на плитку. Обернулся к Узумаки он лениво, зато посмотрел холодно и назидательно, говоря кратко о том, что не мог понять долгие годы. — Так вот не ищи. Сила в идее, а не в признании.       — Стоило ради этого приезжать…       Наруто отчуждённо вздохнул, чтобы встать, потянувшись на правый бок, и выйти из комнаты. Он не жалел о безобразно проваленном выходе из дома, но покорно согласился, что морду Учихи уж лучше бы видел только во сне. Слова его в грёзах выучены, привычны, а здесь сплошь и рядом огорчение новым… Так дерьмова эта новизна, что зла не хватает.       Саске же остался в своём кабинете, бездумно пересекая пространство завязанным в чёрное взглядом. Щипало края ноздри, ломило костяшку на кисти. Осмотрел, обнаружил новый скол на затянутой бурым болячке, откуда тугой каплей уже засочилась алая кровь. Тоже чтоли обработать это безобразие? Вечно он без перчаток. Привык уже. Чего стоило согласиться за милую душу глядеть на стенание сухого сердца Наруто. А Саске не дурак, знал, что в некоторые зеркала смотреть опасно, выглядывают оттуда демонические остатки некогда устрашавших творений, дёргают за плечо и тот час отражаются позади. Посмотришь раз и на второй уже слеп, а на третий тебя самого запечатают в серебристый налет.       Милосердие и правда коварно, вот так попросишь его залатать брешь в рассохшейся лодке, а тварь эта бросит на первые скалы, потому что проще пустить тушу на корм рыбам, нежели пытаться ей угодить.       О чём ты думал, Суйгецу? Для тебя что ни день — то повод болтаться о буднях. Не знаком ни брод, ни открытый течением нерв. А нерв оголён и натянут, что только зацепи струну его красной лески, как мир вокруг завопит, затрясётся, разгневанный алчной болью, а после издаст последний скулеж и сразу померкнет, оставив морозный вакуум.

***

      Кто-то из них явно мыслил по-детски. Ценил безграничные знания, всё собирал и пополнял их коллекцию, но на практике применять не научился, потому в специальности ни черта не смыслил. Может, Саске такой — неправильный, от того что исчез, заигравшись. Подход у него неверный, не хватало интуиции и сноровки, ведь никто не станет объяснять задачу понятным каждому, примитивным языком, а выполнение ждут ото всех одинаково. Надеяться на это становилось невыносимо.       Наруто в своё время казалось, будто начитанность и насмотренность — синонимы к слову «умный». Он умный, живучий, самоуверенный, ведь именно Учиха в этом графике выпадал вперед разрушенным зубом. Жизнь же не стояла на месте, училась усерднее, протирая парту обложками мятых тетрадей да крошечными обломками мягких карандашей вместо уставшего телефона в руках и неиссякаемой тяги к перелистыванию старых диалогов. Вот и показала отличительный вариант собственного видения сей парадигмы. Выдала его как итог длинной деятельности и работы над сложным экспериментом, где Узумаки не вписался в свой же график.       Умный — есть предприимчивый, потому и нос утереть теоретику легче пыльной метлой, нежели усадить за подобного рода задачу и заставить всё в точности повторить. Саске выбрал инструмент поизящнее, потому искусно доказал то же самое путём разбитого носа.       Наруто не сопротивлялся бы этой правде, однако было между ним, Учихой и Жизнью огромное число разницы. Жизнь ведь никогда не говорила, что училась не первое тысячелетние, и никогда не подводила цифрой счётчик судеб, чей пример брала в расчёт на новую систему уравнений. Логарифмы, матрицы, интегралы. Эти способы поиска неизвестных понятны человеку. Понятны Наруто, но не жизни. Её методы вычислений куда суровей и приблизительней, без точности, без системы, без примеров предыдущих практик и результатов. Она не вводит неизвестных, потому что судьба человека — сплошная загадка. Сегодня жив и здоров, завтра внезапно раздавлен колесами фуры.       Ты переменная лишь для себя. Неизвестная, нечитаемая. Должно быть, так же считали и взгляды напротив, с относительным успехом находя нечто более увлекательное нежели голубые стекляшки безо всякого содержания.       — И чего снова нос повесил? — пропела Тен-Тен где-то рядом.       Заглянула она вместе с Конан, нашли им нового сменщика, потому на обед приходить стали парой.       — Случилось что, — отстраненно промямлила женщина. Конан не спрашивала, скорее сама себе утверждала, не изменяя привычке видеть больше, чем следует знать.       — Наруто, — позвала одногруппница взволнованней. Даже в голень мимолетом толкнула, не уследив за движением собственных ступней.       Узумаки оторвал блуждающий взор от тарелки и с толикой прострации поглядел сначала на Конан, затем на подругу. «Случилось что» маячило в кратковременной памяти. Выражение подходило.       — Ты как?       — Работаю, — способа проще описать одним словом всё то, что висело над телом Геракла, Наруто не нашёл.       — Устал?       — Вряд ли, — пожал плечами Узумаки.       Творчество, спорт, достижения… Всё это важно пока ты ищешь себя в чужом одобрении. Тебя успокаивает мысль о том, что люди остались довольны, что поняли тебя. Отсюда же растут ноги ненависти к себе, ведь люди далеко не всегда способны принять и признать метод верным. Хочешь сделать по-умному — научись не зависеть от этого фактора. Да, разумеется потребность создавать и красоваться уникальностью пропадёт. Но разве это важно, когда душа твоя придёт в покой и свыкнется с естественным умиротворением.       Не таким уж естественным, если подумать. Что вообще в мире столь принципиально?       — Мне пора. Работать, — вскоре Наруто поднялся из-за стола, засеменив в сторону одиноко сидящей Сакуры.       Он не съел ничего, как не планировал. Желудок прибило к остистым отросткам, скрутило и запечатало тошнотой. Волновала лишь тишина за спиной, будто обе работницы павильона уродов рассмотрели темноту изнутри, перекрестившись под круглым столом.       — Сакура, — тихо позвал Наруто, поймав руку девушки, что собиралась уйти. — Вопрос есть.       — А тебе больше всех, гляжу, надо.       Узумаки сурово кивнул, довольный хотя бы тем, что Сакура в бабий тандем не входила. Она не была намерена няньчиться, переживать, видимо, тоже не умела. Разве что сожалеть ему, но и к этому сердце девушки отнюдь не лежало. Не опускалась бы ещё до игрищ, манипуляций и злостных речей в стиле Учихи. Коль знакома с ним, нахваталась, теперь и не вытравишь, однако плюс был. Она видела как Тен-Тен, но молчала как Конан.       — Чего боится Саске?       — Запугать его решил? — усмехнулась официантка, отодвинув тарелку чуть дальше от края стола.       — Нет. Ты права, мы похожи. Я теперь пытаюсь понять чем именно.       — Ценностью собственных приоритетов.       — В смысле? — Наруто посмотрел запоздало, оценил виртуозно поставленную ромбом пиалу, и понял одно. Сакура боялась его неуклюжести.       Официантка же развернулась к нему худым бочком, выхватила из держателя темно-серую салфетку и в следующий миг поднесла ту к чужому лицу, с точным нажимом проводя аккурат возле глаза.       — Ты искупался в этом дерьме, — выплюнула она, всего на долю секунды стрельнув взглядом за спину Узумаки.       Никто не смотрел. Никто не нарушит жестокую лекцию, а право её провести на обед перепало вовсе не издевки ради.       — Не трогай! — ожидаемо двинул рукой Наруто, однако Сакура лишь жалостливо ему улыбнулась, бросая грязную промокашку в заляпанную тарелку.       — Человеку как-то нужно существовать и доказывать что он особенный, верно? Вы оба из кожи вон лезете, чтобы убедить в этом друг друга.       — Не был бы так уверен.       — А что не так? — настойчиво приблизилась девушка. Тон её краток донельзя, а взгляд подведённый коричневым карандашом внезапно прострелил во лбу длинное и сквозное отверстие, сквозь которое на пол позади рухнули капли изумрудного раздражения. — Саске дела не было до этих «стараний». И потребности доминировать в нём сроду не наблюдалось, — с укором произнесла она, перед грудью напарника показав и тут же уничтожив кавычки. — Он с одним Суйгецу пересекался бывало раз в пару месяцев, а всё остальное так — на тренировках. Знаешь что сейчас произошло?       Наруто не хотел отвечать. Ни потому что на деле не знал, а из-за того, что снова ляпнул бы слово, кое извернут и придавят подошвой плашмя, чтобы в следующий момент лепешкой бросить ему прямо в открытый рот.       — Саске за соревнования взялся как прокаженный. Видать, сам бы поехал, если б не обстоятельства. Крови ему захотелось, боли. То-то же поменялся, как в жопу ужаленный, стоило тебе появиться. И ты, только глянь на рожу свою, весь трясёшься, взаимно показывая резцы. Смени, кстати тональник на оттенок светлее, уже походишь на труп с желтым гримом.       — Давно вы знакомы? — вернул недавний вопрос Узумаки. На ругань тянуло немыслимо, а той всё не время, не место, как и Сакуре закругляться. Сам, в конце концов, подошёл.       — Лет восемь его знаю, до этого мы с Суйгецу не встречались и с Учихой, как итог, не пересекались, — произнесла она более терпеливо.       — А боится чего? Ему нет смысла доказывать мне что либо. Он знает, почему и для кого особенный, остальное — приоритеты. Соревнования и тренировки его работа.       — Именно так. Но вы оба уже запутались в своей психологии. Нет никаких особенных. Есть сильные и умные, те, чьи матрицы дали верный расчёт, поэтому он вцепился в Суйгецу, а ты играешь с дурными знамениями.       — Ты боишься за него? — сомневаясь, уточнил Узумаки.       Сакура невесело хмыкнула, счистив налёт небрежного касательства и просветлев на тяжёлую нежность.       — Изменения всегда касаются целого мира. Твой шаг меняет историю одного, заставляя сбиться с пути, а тот толкает другого. Понял аналогию? — хозяйски произнесла она, практически прижавшись к груди Узумаки и описав пальцем круг между ними. — Некий уроборос. Суйгецу ничего не грозит, но чем больше людей втянуто в партию, тем сложнее её играть. Мне не нравится в ней твоя позиция.       — Смею спросить, чем? — напряжённо уточнил парень, не замечая, как съехались к переносице брови.       — Главный герой в этой пьесе чудовищно нестабилен. Это на мелодраму смахивает, Наруто. Сопли. Слёзы. Мерзость — одним словом. Ты не заметил в штанах уменьшения? — Узумаки доподлинно показалось, что ещё хоть секунда и Сакура бы рассмеялась, схватив его за причинное место. Надо же, сколько аналогий и образов в голове официантки, что сквозь сомкнутые губы лезут грубости на поверхность. — Ты унижаешься перед павшим. Трясёшь с меня новую истину, подобную волшебству, будто она способна переписать историю. Как простушка, поверившая в сказку, создавшую на ковре целый замок и верного принца. Если к Саске за этим пойдешь, он ответит тебе точно так же.       — Зачем тогда говоришь его словами? — громче осведомился официант, не удержав короткой дистанции и упустив Сакуру из под носа, тогда как та зацепила пиалу и отступила прочь.       — Затем, что вы сами по какой то причине не можете, — флегматично бросила девушка, удаляясь с тарелкой на кухню.       Проводил её Наруто столь же тихо, как и двинулся следом спустя только пару минут. Пересекаться впредь было страшно. Не тянуло и брать в расчёт правоту, коей места внутри не нашлось. Не было среди них с Саске особенных, осталась всего лишь уверенность, что старая привычка не равна глупой галочке из детства, потому чего-то по-прежнему стоит и определённо должна одного от других отличать. Знал Наруто, что, был бы принцессой, тяготился бы пустотой и бессмысленной жизнью. Был бы сосудом хрустальным, со всех сторон огранённым, причудливым, но навечно оставленным без начинки, чтобы пыль собирать, красоваться на радость приезжим. Дурная жизнь, а его-то чем отличилась? Страдать от хронической ностальгии по реальности, которую никогда не испытывал, — тот же хрен.       Животрепещущая задача вроде бы и заключается в наивном поиске себя, в поиске смысла. Чтобы с Саске на одну ступень залезть, недостаточно быть его тенью. Разница — вот что удерживает замок на весу. Баланс между дугой крепления и массивным корпусом, запечатавшим допотопный механизм.       А нечем тебе отличаться, Наруто, — говорил проснувшийся «Я». Зимняя песня Учихи давно отпета и стёрта из партитуры, ибо скучна режиссёру. Его новая жизнь — его новое право, и старой болезни не время показывать флаг войны. Успокоился бы, усмирился. Саске хочется крови, Наруто тянет на слёзы, что выплакать не способен. И правда — мерзость в нечестной борьбе среди равных. Зато разница теперь есть.       — Ты, видимо, в дурном настроении… — рассудил Узумаки, поставив посуду у мойки. — Матрицы не сработали, Сакура. Походу, что не сработали у меня.       Вскоре день обменялся на вечер. Солнце с небосклона стремительно закатилось под горизонт, и чернь опустилась на город, светя бредущему телу вдоль сада нескромным куском желтой луны, словно толстым ломтем маздама забытая кем-то на небе.       Наруто не спешил, некуда было. Низенький заборчик, отделявший посадку от тротуара давно проржавел и выглядел ненадежней трухлявой ветви, висящей всё там же, над ним. Зима убила живую зелень, отрубила древесным исполинам многочисленные щупальца и заморила голодом их спасителей — местных птиц. Если вспомнить, зима никогда не была благосклонна. Нещадно приколачивала тушки теплолюбивых существ к листам стального забора и заворачивала в плоть саморезы, чтобы надежнее, чтобы наверняка. Выживет — станет сильнее и следующий год проведет на снегу, только дырки оставят следы. А если сдохнет, так что сомневаться, — естественный отбор.       У Наруто выходило неплохо в сравнении с недоеденными останками мелких птиц да серо-синими трупами бомжей, увозимыми из подвалов и тощеньких закоулков под золотистую зарю нового утра. Ничего не менялось из года в год, словно всякая история в судьбе прописана по сюжетной венограмме. Отличия есть в именах, в возрасте. Такова рутина.       Спустя только десяток другой минут, обойдя соседний райончик по широкому радиусу, Узумаки почувствовал неприятную тяжесть вверху живота. Желудок ныл беспощадно, уже не урча и не вибрируя, только до чёртиков напрягаясь, будто мышцы, его окружавшие, сжало — что, как не дергайся, не продохнешь.       — Гадство, — бросил по воздуху Наруто, попытавшись вновь утащить голод за глотку в далекое забытие.       Перед сном он поест. Не много, не плотно, но достаточно для того, чтобы организм набило съестным. Будет энергия, появится желание работать дальше. Беда, что сил под вечер уже не осталось, выдал кому-то их вместе с заказом, а взамен не получил даже чаевых.       Пачка сигарет хрустнула в кармане, влюбленно прижавшись к зажигалке, тогда как рука залезла туда без предупреждения, стараясь нащупать и ухватить пропиликавший телефон. Кто только запихал её сюда, перепутав стороны куртки.       «Набери, как освободишься», — висело единственное сообщение на экране, пришедшее с номера лже-живого Какаши.       Узумаки в момент даже растерялся, не поняв, отчего до сих пор не изменил имя контакта.       — Алло?       — Подтягивайся завтра к вечеру, — сонно уведомил Саске. — Поешь нормально. Часа за два.       — Куда?       — На тренировку.       — Завтра чётный, — припомнил день Узумаки и сунул свободную руку в карман. Дуть начинало из-за угла, студило неуютно, и гематомы проснулись знакомой болью. Вероятно, от тренера, от голоса его. Вспомнили творца и непременно соскучились.       — Кто чётный? — через заминку не понял Учиха.       — День недели. Чётный по счету, — до Саске всё же дошло, но сделался Учиха куда раздраженнее. Он выдохнул изводяще, что-то на фоне его тишины стукнуло, брякнув и укатившись.       — Соревнования в десятых числах марта, мне поебать на день недели, Наруто. Завтра к вечеру жду.       Трубку бросили, сменяя голоса короткими гудками. А Узумаки обнаружил себя стоящим посреди тротуара. Он двинулся в путь, задрожав от холода и натянув на котелок капюшон, как вдруг снова остановился, осмыслив кратенький диалог.       Саске молчал двое суток, чтобы в последний момент сообщить. Соревнования в марте. Он едет.