Саркофаг

Once I rose above the noise and confusion, Just to get a glimpse beyond this illusion. I was soaring ever higher, But I flew too high. Though my eyes could see I still was a blind man. Kansas — Carry on My Wayward Son

«Однажды я поднялся над шумом и суетой,

Чтобы увидеть хотя бы проблеск надежды.

Никогда я не взбирался на такую высоту,

Но я взлетел слишком высоко.

Хотя мог видеть, я всё ещё был слепым»

      — Что ты делаешь?.. — Учиха опустил подбородок, прикасаясь к груди с намёком на превосходство, только брякнул при этом он с некой безысходностью, будто тот, кто возился неподалеку, взаправду не осознал возникшей дилеммы.       — Бинты мотаю. Слепой? — Наруто затянул последний оборот, по привычке сжав плотный кулак.       Саске не торопил, хотя стоило, если перманентная погоня за временем его действительно волновала.       — Ты закончил? — поинтересовался он, не скрывая сомнения в тоне.       — Логика этих вопросов в чём? Ты вечно торопишь, но сам никуда не спешишь.       Учиха не выдержал, подошёл. Весьма нежно, как мимолётом отметил Узумаки, прикоснулся к обмотанным и пополневшим с бинтами рукам, приподнимая те на уровень солнечного сплетения, чтобы безболезненно сжать в своих.       — Что ещё ты заметил, умница?       — Чтобы оценить бинтовку, тебе не обязательно хватать меня за руки, — настороженно снизил голос Наруто, чувствуя, как брови поползли к переносице. Лишних движений он себе не позволил, ровно как и эмоциям выход закрыл. Не хотелось кормить этим Саске. Тот, в свою очередь, понял, затем громко хмыкнул, характерно прищурив угольные глаза.       — Верно. Теперь разматывай и начинай разминку.       Середина февраля облачилась в снега. Большего количества осадков Узумаки на своём веку не видал. И, тем не менее, масштаб тренировок стремился к безудержности.       В обещанной пару недель назад больнице Наруто, к собственному сожалению, так и не оказался. Частым гостем в монологе Учихи стали рассуждения об уме. О возможностях, ибо система, по железобетонному представлению тренера, являлась одинаковой для всех, однако не для Жизни. Саске это понял. Саске был взрослее и не от того, что старше на пару месяцев, а от того, что жизнью своей прежде распоряжался бездумно. Он ошибался и рисковал, ошибаясь снова, — таким образом понял её ценность.       — Я умираю, — столь часто шипел на тренировках Узумаки, что тренер уже закатывал глаза, пряча болезненную улыбку за очередной развесёлой маской.       «Умру» в травмоопасных воспоминаниях Учихи сквозило режущим ветром, как прежде при езде на четвертой передаче. Но, если мотоцикл однажды избавил его от потребности слушать, сбросил обороты и возгорелся на асфальте, остановившись разбросанным по частям, то Наруто не хватило ума пересмотреть тезисы, которым тот вручил ключи от квартиры, чтобы ужились по-соседству. Со временем появилось глухое «умираю», с чем согласиться оказалось до жжения в лёгких трудно.       На смех Саске тянуло непроизвольно, вероятно, даже не смех бы сорвался с губ, а едкая мастика, очерняющая слова Узумаки, что звучали от простого — от лошадиной усталости. Едва Саске удавалось представить, в каком ключе Наруто собирался уйти, как эта чёртова улыбка выделялась разведёнными щеками.       Очевидно, что связанные со смертью слова Учиха агрессивно не выносил. Узумаки не мог умереть, не дожив до суровых преклонных лет. Тем более от тридцати отжиманий на пальцах.       — Тебе не побеждать не хочется. Тебе делать ничего не хочется, — ультиматумом бросил Учиха, в который раз смотря на склонившуюся к полу фигуру.       Наруто сидел на корточках, обмотав кисти скакалкой. Прыгал он равнодушно, постепенно наращивал темп, но, стоило третьему раунду подойти к середине, как организм не выдерживал и выплёвывал профнепригодность сначала в обильную дрожь по коленям, затем — в долбящее молотом сердце.       — Сил нет, — с неудовольствием пояснил он, на что Саске тут же нашёл аргумент.       — Желания.       — Если бы дело было в желании, я бы нашёл, чем заняться!       — Нет. Ты не начинаешь, в этом и дело, — Учиха оказался намного ближе, покинув облюбованное местечко в углу ринга. — Взялся бы за первое попавшееся, если бокс и работа осточертели, но ты не хочешь. Тебе и так комфортно, — плюнул он прямо в лицо, которое, прислушавшись, Узумаки необдуманно поднял к старой болячке.       — Ты упрекаешь меня в чём-то? — вкрадчиво поинтересовался тот, одним движением размотав полупрозрачную нить скакалки и отложив её подальше от ног.       — Это даже не намёк, Наруто.       — Пошёл ты.       Поленья внутри издали характерный треск, с которым огонь нетерпеливо вспыхнул. Узумаки поднялся, вынуждено, а Саске вернулся к заплесневелому углу, где успел пустить корни. Однако именно прямолинейный намёк, будто Учиха умудрился поверить, что Наруто стопроцентный кретин, расположил внутреннюю энергию к продолжению. К борьбе, где невозможно победить, пока в соперниках человек с мутным прошлым и грёбаной маской на носу — в настоящем.       Колорит однотипных будней на то и пестрит однообразной палитрой красок, чтобы радовать глаз неизменной стабильностью. Кто-то стремится к этому целую жизнь, а Узумаки буквально приплыл в залив нескончаемой колыбели, гонимый течением как бревно.       Акварелью грязно-жёлтые цвета рисовали наводящие принципы самокопания. Их было много, некоторые явились особенно яркими, аки умбра жжёная, пастелью перечёркивали одно рассуждение за другим. Копаться в дерьме Узумаки желанием не горел, и всё же находил себя в крайней степени заблуждающимся по факту всего, о чём склонен был думать ежедневно.       На общих тренировках, как верно заметил Суйгецу всего неделю назад, Наруто почти не появлялся. Саске счёл необходимым заниматься с ним исключительно индивидуально, пускай, и выходил в роли соперника крайне редко. Узумаки не спорил, нарекая предстоящее на боях — событием важным. Оно заслуживало внимания с глазу на глаз, однако позже Наруто заметил, как исхудала пачка банкнот в прикроватной тумбе, что долгое время хранила наличность на совесть.       Молчание одного свелось к излишней болтовне второго. Прежде за Учихой Наруто не наблюдал особой тяги к разговорам…       — Лучше б молчал, — теперь произносил Узумаки так тихо, что расслышать дословно почти невозможно.       — Ты не отжался, — по-своему понимал Саске, сложив на груди руки и прислонившись к канатам спиной.       — Да пошёл ты, — итог был единым. Намного громче.       Со временем Наруто понимал одну страшную истину. Становилось плевать. На упражнения, выбивавшие из-за рёбер сердце, на соревнования, где не имел права давать слабину, на Саске, что с его проигрышем проставит в граммофон заезженную пластинку и станет вновь и вновь повторять: «Ты не достоин. Даже если меня».       Плевать Узумаки, он своё дело знал. Нужно выкладываться по полной, чтобы засыпать с мыслью о вечном колесе, куда усадили, не глядя, а после ушли, позабыв выключить чудовищную карусель. Нужно просыпаться и собираться на работу, где столько же времени, как в ночи метался по влажной постели, он проведёт за бесцельным походом от «мерзко» до «платят». А после придут выходные, когда платить перестанут, и руки зависнут над экраном телефона, боясь написать пару слов тому, кто этими словами вытирает ободок унитаза.       Наруто становилось плевать, ведь самокопание скорее отварится от привычек, нежели он повысит голос, чтобы просить чьей-то помощи. Не надо бороться с ветром, проще построить парусник, которым его укротишь.       Ничего не менялось в холостяцкой и бренной жизни, никто по-настоящему не приходил в неё, может, заглядывал на огонёк, но после выходил за порог и прикрывал двери. Хорошо, если прикрывал, а не хлопал так, что петли срывало.       Учихи среди незваных гостей не найти. Возможно, проблема в том, что незваным он не был, а с другой стороны посмотреть — так и по домам Саске сроду не ходил. Просто Наруто тосковал, сам не понимая, сколь глубока эта тяга к объединению. Чтобы двигаться, аппарату его нужен был Учиха, а тот перестал быть и маслом, и суставом, и вращающимся валом. Перестал быть вообще, чему Узумаки едва нашёл место в своей голове, как правда свалила все стеллажи.       И ведь жил как-то до этого. Не умер. По сему выходило, что справляться дальше уже привычно. Саске не погиб — значит, винить себя больше не за что. Но осмотрись, Наруто. Ты привык гореть, потому что сам того захотел, а мир этого никогда не требовал.       Под глубокий вечер некоторые основы становились фальшью. Что-то выходило за рамки приличия, что-то продолжало прятаться, зарываясь всё глубже во сны.       Узумаки с удивлением обнаружил, что стал больше есть. Перед тренировками, за два часа, как завещал когда-то их старенький тренер. Живот отныне почти не урчал, желудок подкупали варёные сосиски и пару ломтей хлеба с томатной болтуньей. Это ни в коем разе не стоило обсуждать с принципиальным Учихой. Ясно дав понять, что без пищи отныне в зал не допустит, Саске словно позабыл о сказанных в злобе словах, но смотрел крайне пристально.       Прицепившись к теме усерднее, он дошёл бы до оскорблений из разряда: «Рот не по назначению используешь». Уверенным Узумаки не был, однако подобное где-то слышал. Скорее всего, и говорил это Учиха, иначе почему в мыслях стабильно несло вкусом чужих губ, нездоровым притяжением глаз и великолепным видом Саске, если глядеть из позиции снизу. Наруто определённо мог ответить «Пошёл ты», и, вероятно, действительно произносил, добавляя святое «Говна кусок».       Сегодня Узумаки разбил обе руки и по привычке вымотался, чтобы затем — потеряться в оставшемся времени. Тишина напрягала его увлечённый разум, прижимала с давлением барабанные перепонки друг к другу, тогда как слышно стало только глухие удары о мешок, которому приходилось беспомощно качаться.       Пока Наруто наносил удары исключительно руками, силясь не сломать себе кости, — плечи и локти из последних сил напоминали о своём существовании, пытаясь сообщить, что им тоже больно. Сколько часов прошло с начала тренировки знали только часы. Ни в зале, ни на руке подобного механизма Наруто не нашёл, однако цифры показались бы на дисплее у Саске, если бы тот собирался на них посмотреть.       Всепоглощающая напряжённая боль давно застелила взор, а монохром черной кожи рябил несмываемым пятном, раздражающе болтаясь на мощном креплении. Мешок, по природе своей, самый страшный противник. Он предсказуем и прост, но победить его невозможно. Пары часов рядом с ним человеку хватит до комы и сломанных пальцев, однако мешок не погибнет, не рухнет коленями на пол. Всё, чему научила его мать природа, — качаться по инерции и замирать, когда психи уходят.       — Подойди сюда, — проговорил Учиха, напомнив о своём присутствии тем, что до сих пор стоял живым истуканом. Впрочем, следил за работой он вполне внимательно, разве что ни разу так и не поправил.       — Сколько времени?       — Ты с бинтами умудрился руки разбить? — Саске попытался как можно лучше рассмотреть объём повреждений. Ссадины и разрывы окрасили ленту хлопка красноватыми пятнами, что Наруто, по всей видимости, ни чуть не волновало.       — Мне надо было бесконтактно избивать этот сраный мешок? — не удержался от вопроса Узумаки.       — С таким подходом тебе только бабу резиновую ебать. Пока не вспотеет.       — Вряд ли у этой бабы будет хуй между ног и ебаная чёрная маска.       — Уникальность не твой конёк, — приподнял брови Саске, длительно и смиренно вздыхая. — Ты до сих пор мечтаешь со мной трахнуться, но не понимаешь, что уже выебал все мозги.       — Ещё не начинал, — Наруто резко дёрнул застёжку на крае бинта, позволяя тому соскользнуть с запястья и заструиться пластами на пол. — Непродуктивно сегодня, — решил он за Саске. — Я как не бегу, догнать не могу. Даже ближе не становлюсь, заебало.       — Курил бы меньше, не отставал бы, чтоб догонять.       — Пошёл… — начал тогда Узумаки, уже приглядевшись к Учихе, что, будто собираясь обнажить нос и губы, заискивающе двинул ладонью наверх.       — Вали, — устало высказал Саске раньше, чем махнул рукой в сторону выхода и опустил ту на место. Не собирался он ничего оголять, просто нос зачесался, вдыхая пары их бесконечной распри.       — Закончил? — нехотя фыркнул Наруто. — До соревнований неделя осталась, тебя это, вижу, слабо ебёт, а меня раком без смазки. Жрать если хочешь, езжай домой, только ключ мне оставь.       Отвернувшись, Узумаки с секунду простоял на прежней дистанции, а затем стёр с висков капли пота и уверенно зашагал к зеркалам, где висели мешки. Если он проиграет, догонять станет некого. Саске включит заезженную пластинку, выльет с цистерну дерьма и догонять станет незачем. Сакура права, проиграть калеке — постыдно.       Учиху же сроки волновали не слабо, дело в том, что внутри бушевала уверенность в сделанном шаге. Списки участников сложились неплохо, большая часть бойцов выступала на ринге впервые. Даже похерив карьеру и закурив, Узумаки имел серьёзные шансы дойти до финала.       Путём каждодневных тренировок, он доказал, что готов не только разбиваться и обрастать новым мясом, но и к сломанным в битве маскам, вскрытию старых нагноений да к уборке по случаю одного из исходов. Наверное, Наруто был готов куда больше, чем сам Учиха. Но не думать Саске не мог.       Через ссоры и уговоры, никак не удавалось заткнуть внутри этот чёртов калькулятор, что из нелепых пропорциональных уравнений вычислял двузначное число вероятности. Саске оно волновало, ибо две цифры не равны стопроцентной победе.       — Ты готов, — неуверенно прозвучал его голос в перерыве между сорванным дыханием Узумаки и новым ударом по коже. — Слышишь, Наруто?       Тот молчал, лишь на секунду потеряв связь с предметом злостного избиения и тяжело сглотнув.       — Пиздишь. Пиздишь, потому что жрать хочешь, — бросил Узумаки беспристрастно, чтобы через пару мгновений подойти ближе к зеркалу и оставить на полу влажную от пота футболку.       — Ты подставляешь людей, — высказал, наконец, Саске, остановившись в полшага за мокрой спиной.       — Кого конкретно, ты назовёшь?       — Меня.       Таки повернувшись с недюжинным удивлением на лице, Наруто вздрогнул в порыве душащего смеха. Если бы до Учихи внезапно дошло снять абсурдный намордник, спрятанная часть лица могла бы не вписаться в образ чудовищно глубокомысленных глаз.       — Мне надо, чтоб ты не мешал, — вкрадчиво произнёс он, учтиво расставляя паузы между слов. — Неделя. Осталась неделя, Какаши.       — Не увлекайся самообманом. Срал ты на неё и приходишь сюда не за этим. Мечешься между правильным и приятным, — усмехнулся Саске, впервые за долгое время услышав мёртвое имя из обескровленных уст. — Всё пытаешься себя успокоить, бестолочь? Живой я. Компании больше нет. Мотоцикла нет. Истинные желания материальны, Наруто, только расплата за них не зависит от способа исполнений. Не любить тебя — моё право. Не хотеть секса — вольность. Потакать тебе — выбор. Ты видишь ситуацию так, будто я пытаюсь загладить вину, но это не так.       — Если ты и пытался, значит, вышло отпето.       — Но ты думал об этом, — удостоверился Саске, закрывая за прядями рваной чёлки горящие блеском глаза. — А скажи мне, сколько рулонов скотча нужно, чтобы починить разбитый фонарь?       — Иди к черту.       — Нисколько. Замени в нём лампу, свет идёт от патрона и не зависит от толщи стекла. Ты, придурок, снова мечешься между реальностью и мечтой. Думаешь, будто, примотав воспоминания к своей воспалённой башке, подосрёшь мне за прошлые косяки. Но я зомби с ублюдским портретом на памятнике, — последнее Саске вытащил из себя на пробравшей до кишок жалости к человеку напротив.       — Ничего ты не знаешь.       — Оглянись, Наруто! — приказал тогда Учиха, непроизвольно наклонившись вперёд и ухватившись за плечи ученика. — Ты настолько укоренился в своём безумии, что вручил вседозволенность отражению в зеркале, а оно у тебя едва дышит.       — Ты, выблядок, жизнь мне сломал, — в оцепенении прошептал Узумаки. — Я шесть лет разговаривал с ублюдским портретом на памятнике, потому что не мог простить себя за твои косяки. Ты… Компанию, говоришь, потерял? — сквозь мерцающую в грудине боль, что постепенно затрещала ускоренным пульсом, Наруто тягостно засмеялся и оттолкнул с силой впредь ненавистное тело в сторону. — Мне тебя, блядь, пожалеть?! Сука ебаная! Пока я с говном себя жрал, ты всю совесть, что у меня имелась, на хуях оттаскал! Ты не косячил, Саске, ты правосудие вершил, будто Богом заделался. Ты закопал меня в той ебаной могиле, чтобы прийти спустя кучу лет и сказать, что вину ты загладить не хочешь.       Смолкнув, Узумаки задрожал, будто холод пробрался под самую душу. Взять контроль над опешившим телом он просто не смог. Пустота одолела его зрение, тишина завладела слухом, ибо Учиха не спорил. Он равнодушно молчал.       — Твоя вина… — вновь заговорил Наруто, грохнувшись задом на пол и прижав основания ладоней к глазам. — Вина… Это слово не подходит к уничтожающей всё живое погани. Ты преступник и мразь, которую живьём сварить мало…       — И ты всё равно влюблён в эту мразь.       Отклик на риторический вопрос застал Учиху врасплох. Непреклонное обвинение вернулось в голубые глаза с повисшей тишиной, однако та яркая, несравнимая с безоблачным небом вспышка мгновением раньше выжгла облик Узумаки тяжелейшим осознанием. Ему больно ответить на этот вопрос не потому, что Саске знал ахиллесову пяту, а потому, что Наруто не мог честно солгать.       — Влюблён до той степени, что с ранней юности гнался за компанией будущего преступника, лишь бы не терять золотое руно. Думал, что дотянешься? — сделав пару шагов вдоль стены, Учиха тихо опустился на колени, следя лишь за тем, как побледневшее лицо Узумаки обратилось к источнику прошлого боком. — Мы разные, Наруто. Компании нет, но полюбить тебя я не смог, и сейчас ты гонишься в никуда.       — Да не за компанией я гнался, а за признанием. За твоим, — сухо поделился ученик, устав препираться. — Я говорил об одном, о другом, делился с тобой наболевшим, потому что мне были важны тогда многие вещи. Мне требовалась поддержка, твоё одобрение и понимание, в конце концов, будто ты на моей стороне.       — Сейчас… — начал негромко Учиха, как Наруто сверкнул первородным злом и, резко встав, подошел вплотную, чтобы придавить рукой маску в том месте, где должен находиться лживый рот.       — Теперь мне ничто не важно. Иди нахуй, Саске.

***

      В суматохе вечера голословное становится явным. Когда аргументы к расправе иссякли, в голове шестерёнки задребезжали досадливо, поскуливая ни то от усталости, ни то от житейской обиды.       Этим вечером спокойствия оказалось не сыскать даже в тёмных закромах, потому что мигало перед глазами нарядно, но душило по-прежнему безжалостно. Учиха рад бы пройтись до остановки, постоять, сливаясь с толпой, послушать что-то, к чему не причастен, и уехать оттуда на неизвестном маршруте, без денег, без документов, чтобы так — только он и неизвестность. Но нельзя. Не ребёнок, а завтра работа и люди.       Выходил из спортзала он долго. Делая вид, что проверял и прибирался, отчаянно убеждал себя в том, что идти, как и прежде, ему не за кем.       Своей догадливостью Учиха козырял на постоянной основе, в этот же раз не спланировал даже пары шагов. На улицу всё-таки вышел, а там ни души; поздний вечер, уставший свет фонаря в десяти метрах слева. Тот другой, что должен был осветить припорошённое крыльцо, сегодня спал, перегорев. Саске рад бы теперь закурить. Обкуриться, чтобы завтра не работать, чтобы впредь вообще — не дышать. Но нельзя. Работа и люди простят, не простит тот, за кем идти ему некуда.       Только в машине Учиха оказался свободным от тонкой удавки на шее. Спокойный не внешне, а натурально, будто нечего было сжигать. Он не нужен ему. Ему не нужен никто.       Саске ехал один. Ехал домой, нагой ступней нежно гладя педаль, но, заткнуть голос мыслей был не способен. Тревожаще стало представить себя средь молчания. Как можно оказаться в полном одиночестве без фантомной поддержки города, что окружал, где бы не был? Хорошо бы позвонить кому-то. Постучать в чью-то дверь, чтобы налили чая и угостили бестолковой беседой. За той неуместной перегородкой, что по ошибке стала несущей стеной, соседи всегда ждут...       От образа структурной компании знакомо несло отработанным маслом и хреновым бензином. Давно следовало уяснить, что вечера рядом с кем-то существуют далеко не праздника ради. Мир без умолку твердил об этом в юности и в интернате. В гаражах и, хотя бы, рядом с Суйгецу, когда того тянуло на трёп. Мир мудрее и он предупреждал, что разделить с человеком радость возможно, лишь подцепив его боль, однако Учиха не слушал. Зажимался руками, отворачивал голову, покуда нёсся от Наруто, привыкший слышать его одного. Умом Саске точно не вырос. Хорошо, хоть понял, что люди сами роют себе могилы.       По окончании разговора Узумаки утомился первым, заметно охладев. От Учихи ещё смердило повторением его имени, называемого так медленно и озабоченно, что становилось невмоготу терпеть. Нервировало оно обоих, хоть безымянным зовись.       Врал Саске, обращаясь с теплом и участливостью, ибо не умел быть внимательным к мелочам и обвинений на личную совесть не взял. Наруто не убегал, не стал пить, как делал после тренировки. Собрался молча, и, когда понял, что тренер никуда не спешит, покинул помещение зала один. Следом шуршание его куртки стихло, и спортивный клуб Узумаки оставил позади, шагая туда, где Учиха бывал только раз. К себе домой.       Прав Наруто оказался железно, — Саске никуда не спешил. Тот чувствовал, словно понял стенание грустной квартиры Узумаки на собственной шкуре. Он об этом никогда не размышлял, живя вольной рыбой в пределах квартиры Какаши. И о том, что кричал этим вечером Наруто, он тоже прежде не думал. Хотел не думать. Пытался.       Разве ж можно преступника защищать? Оберегать? Хотеть? Любить… Реально, раз выбор Узумаки пал на его косоглазую душу. И всё же нельзя.       С Наруто невозможно построить рабочий шаблон. Ни один план, прежде опробованный Саске, не дал результата без весомых изъянов, потому игра приобретала отчётливый образ охоты, но Учихе в сто крат удобнее распоряжаться делами пошагово, а не вслепую.       Следуя традиции, он приехал домой, сел на диван, аки старый варвар на пустом дворе. Чуть погодя, вгляделся в чёрную раму телевизора на противоположной стене и, не найдя куда сплюнуть досаду, с усилием проглотил. Вместе с желчью да с горечью, что нацедил из собственной образины. Так нужно, чтобы впредь неповадно было чесать языком.       Люстра горела жёлтым, словно Саске напялил очки от синего света и по-слепому прищурился. Рябило-то не вокруг, в уюте, созданном другим человеком, который Учиха не стал изменять, за пять лет привыкнув к чужой расстановке. Рябило в мозгу, отрезая от мира, что прежде был самобытным и вполне себе братским. Люди в нём жили счастливо и довольно, чего за собой никогда не замечал почему-то Саске. Он плавал в заливе общественности, лечил и лечился, а тут обнаружил знаменательную трещину.       По сей день Учиха рисовал нечто фантастическое, обещавшее работать исправно и вечно, но детали его чертежа пестрили пометками ежедневно. Линии, что чертил от плеча, оставляя засечки на сгибах, давно спрятались за округлыми буквами в чёрном, потеряли и строгость, и первозданную суть, оказавшись в итоге тонким слоем вороновых чернил. Перечеркивал Учиха так же профессионально, как в своё время эти листы начинал. Теперь же, встав на ноги, он осмотрел всю картину в последний раз и решил, что налихачил достаточно.       Не весь риск, что обещает жизнь в сказке, оправдан. Саске ошибался и рисковал, вновь ошибаясь. Оказалось, что единственный риск, который он когда-то решил разыграть, обернулся главной ошибкой, в которой нельзя заменить ни единый сегмент.       Бокс для Наруто — стратегия и выбор пути. Дорога, которая несла его глупые ноги, петляла и улыбалась. По этой причине Узумаки терялся, не зная, куда заступить. На перёд Наруто не загадывал, бессознательно плёлся за Учихой, чему тот осмотрительно не внимал. А Саске ощущал внутри себя такой потенциал, что видел цель лишь в абстрактном формате. Цель не стимул, она — истинный смысл жить, потому Учиха чувствовал, как та велика и не присуща большинству.       Он шёл к ней путями окольными, извилистыми, тыкая повсеместно задубевшим от спаррингов пальцем, пытался подобрать верный ключ к разгадке личного замысла. Саске боролся не с человеком, не с сотней. С собой, и всегда через мясо. Такова воля: взыграть на воле неугомонного зверя внутри, заставив треснуть лёд, что оковал его сердце, и по-новой собрать даже кости.       Боль Учиха знал лучше прочих; как мышцы горят, как немеют конечности, а в теле остается лишь крохотный жаркий запал, что не даёт утомлённо упасть, но и на весу уже явно не держит. Тренер запрещал себя «проверять», мужчиной был он жёстким, однако лидером слишком мягким, избирательным. А ещё старик хвалил Наруто. Лицемерно, как думал Саске, ведь тот никогда не сдавался, даже несясь под откос, — головой об пол бил, пытаясь доказать свою истину молча. И никогда не доказывал, потому что не мог победить.       Как бы слеп в этом деле не был Узумаки, его ловили, ему помогали рости, пока Саске ни то становился, ни то изначально оказался совсем не командным игроком. В нём тренер не видел способности к невозможному, потому и отпускал на соревнования красоты ради. Победит Учиха раз, победит два, — на третий станет лицом целой группы. Странно, что с таковым отношением к спорту, тренер уповал на кого угодно, лишь по инерции заменяя негодных Саске. А Саске побеждал, потому что боролся с системой, не покладая рук. Потому что тихо верил, что побеждал благодаря своей долгой борьбе.       Днём Учиха стискивал губы, прикрывая распухшие веки. Кто-то стенал по ночам слишком громко, кто-то и шагу ступить в темноту не давал, вынуждая послушать от красной строки и до точки. Вечерами Саске произносил словом больше, однако дни тренировок, пришедшие в жизнь не случайно, однажды став и болезнью, и к ней же плацебо, взыскали после огромную неуплату. Саске выбивал её с хрустом. Несмотря ни на что, позволил чёртовым амбициям взять над собой верх, и прекратил дышать, на удивление осознав, что высота его велика даже для резвой птицы.       Учиха заплатил за слабость перед любившим, способностью побеждать. Позволил чужому рту говорить о болящем и в тот же час проиграл.       Как Наруто только не видел в нём этого? Как думал, что бледный убогий сосед — чемпион? Бои — единственное, в чём Саске действительно был хорош. Ни любить не мог, — боялся. Ни работать как брат. Ни денег, ни счастья, ни смысла к тому, чтоб иметь эту радость. Терзали Учиху совсем непохожие, противоречивые вещи. Сожаление о рождении, о пройденном отрезке и времени, затраченном на холостой ход в несостоявшееся будущее мечты.       Семь лет назад думалось, что справиться можно и с кармой. Шесть лет назад, — что виновата сука, чужая любовь.       Прошло и затянулось то злобное время, а Саске вырос, забыв для чего был рождён, но, как не рвался вслепую вперёд, вечно казалось, что он опоздал. Вечно война шла внутри, в аморфном движении против волн толкавшая его подумать ещё раз — понять и принять, что Учиха годен, но для чего-то простого, без резких и затягивающих «избранных».       Саске поверил.       Смирился ещё тогда, стукнувшись больно и об асфальт. Учиха никого не винил. Смерть отвернулась от него в тот день, ровно так же, как он отвернулся от слов Узумаки. Саске понял, что был лишь неудобной паузой в скорой скрипичной игре. Его попытка переждать бурю сидя снесла ветхий старый шалаш. Наруто сдуло. Компании нет. После пропали и цели.       Пройти по пути до конца и обратно Учихе пришлось уже здесь. В том же городе, в новый возраст, однако с возвращением к несуразно позабытым ощущениям рядом с таким же, канувшим в небытие человеком.       Саске, говорил, будто помнил его. Помнил Наруто, как подростка, страдавшего показательным поведением, и ни секунды не сомневался, что в то время, как его собственная голова забивалась всё большим и большим сопротивлением к бытовой инвалидности, чертоги сознания Узумаки хранили только память о нём. Наруто вырос, растеряв показательность в социальной работы, а боль на губах растворялась уже не в памяти Саске, а в тишине одинокой квартиры, если тот спал, и если вдруг снились кошмары.       Знал Учиха и впрямь многое, кроме того, что, хороня себя с прошлым именем, обрекал Узумаки на вечность в подземной тюрьме. Ничего не стоило Наруто рыть, разводить руки, толкать комья земли. Он бы выбрался на поверхность, не задохнувшись, стряхнул бы остатки могильного смрада и вышел бы на дорогу, откуда ноги понесли бы его вдаль. Но Узумаки не рыл, потому что не мог. Бросив Саске на дне, отказавшись от фундаментальной связи, он очутился бы под обломками рухнувших пирамид. А строил их сам, и строил долгую вечность.       Что же такое его саркофаг? Учиха думал, что басня. Простое время, которое Узумаки провёл внутри собственноручно состряпанной истории. Однако Наруто не ответил бы так же, ведь саркофаг его создан по образу и подобию Божьему. Когда нарёк Создателем Саске, он и не видел того, как в действительности Учиха творил чью-то жизнь. При всём желании заглянуть Богу в глотку, Узумаки не мог там увидеть ответов, ведь опыт проводили над дранной шкурой его самого.       Наруто готовился к большему всю свою жизнь. Теперь, готовясь к соревнованиям, никак не замечал, что взгляд Саске внезапно прозрел. Учиха не мог смотреть мимо, анализировал его упорство. В борьбе за свою любовь, — думал Саске, — в борьбе за неё у Наруто появлялся цвет кожи. Ведь именно ради него Узумаки рвался на соревнования, из-за него вернулся в зал, и точно так же поставил цель — доказать, что победит. Только тогда глупый Учиха признает, примет. Не потому, что Наруто сильный и волевой в границах и принципах спорта, а потому что он готов снова проиграть. Ради Саске.       Нога свисала с кровати и медленно немела под весом недавно стоящего тела. Учиха не мечтал, чтобы та отсырела, и всё же тонкими иголками боль не давала спокойно вдохнуть. Саске не мог понять, что чувствует его пугливое сердце. Он ждал следующего звонка, который поставил бы точку. Потому что глубоко внутри спрятанные чувства, доселе молчавшие и усмиренные, вновь завопили в ночи стонами с соседней кровати, вновь заставили беспокоиться о чужом сне и полуночном бреде, торопиться открыть глаза, чтобы, в конце концов, взяться за пачку снотворного…       Так было часто. В последний месяц со дня прошествия Нового года Учиха испытывал жуткую слабость. Сладкую и изводящую, будто чего-то не хватило или не хватало. Саске отворачивался от неё, выставлял вперёд средний палец, но только после, приходя в себя в одиночестве и в квартире, однажды бывшей наследством Какаши, где нет на самом деле ни снотворного, ни второй кровати, Учиха понимал, что без Наруто почему-то нет и его.       Город пустовал среди ночи, все светофоры сменили яркие сигналы на мигающий жёлтый, а пешеходы толком не бродили, попрятавшись в своих склепах, где застенчиво укрылись одеялами.       Учиха доехал быстро.       Многоэтажка Наруто смущала его лишь одной деталью. Возвышалась она в гордом одиночестве, стоя обособленно от района с подобными жилыми домами. Саске пригляделся. Окна смотрели ему в ответ пустующими провалами, откуда наверняка глядела не одна пара глаз. Куда больше волновали светящие рамы на этажах выше среднего, но утверждать он не мог, поскольку ничего не высчитывал и не собирался.       Сердце забилось в горле.       Учиха не желал понимать, за что винил себя. Наруто влюбился по собственной воле, но страдать стал уже по его вине. Он не был уверен в том, что Узумаки не спит, и всё же вытащил из кармана телефон, надеясь, что ему ответят.       «Откроешь мне?», — написал, отправляя раньше, чем заторможенный мозг прочитал, меняя слова местами.       О том, что обязательно нужно было добавить, Учиха вспомнил слишком поздно. «Это важно», — мелькало перед глазами, но, отправляя повторное сообщение, он рисковал разбудить Узумаки, если тот действительно спал. На деле Саске и понятия не имел, нужно ли Наруто его «важно».       У людей нормальных не должно быть сомнительных историй, веселых масок, разбитых костяшек и уставшего извинения. Учиха думал, что приехал сюда за последним, однако голова печально распухала, — особо сильно в районе висков, от чего даже вены сквозь кожу вздувались, а сердце снова долбило в глотке.       «56 квартира», — пришло в ответ, заставляя Саске вслух обронить:       — Звоню.       Наверное, мучала его по-прежнему зависть к независимости и успеху людей, которые окружали. Не Наруто, разумеется, но взять хотя бы Итачи или Суйгецу. Учиха не имел права оспаривать их благополучие. Парни жили по-своему, работали и трудились; одного судьба завела в дикий траур, другого — в животный страх, однако оба нашли выход и сумели заполнить пустоту в груди самым необходимым. Саске же докучало безразличие к собственной судьбе, инертное продолжение пути в неосознанной жалости к этой жизни. К себе самому. Как такого принудить сказать «Извини».       Учиха ненавидел себя за что-то, по сей день неоформленное. Не принимал нового тела, новой дороги, которой следовал, потому что уже ступил на неё. Прекрасное далёко оказалось жестоким по отношению к человеку, который давно израсходовал весь свой запас удачи. Саске картон, безумно чувствительный к прикосновениям и грубым словам; обречённый и отчаянный, но состоящий из мелких волокон переработанной древесины. Потому что пуст страхами перед некогда увиденным чувством, потому что так же хрупок, как дряхлый обрывок коробки.       — Чего тебе? — напряжённо поинтересовался Наруто, появившись на лестничной клетке раньше, чем Учиха вышел из лифтовой кабины.       Узумаки жил мыслями о суициде. Наруто это скрывал даже от себя самого, но Саске ему об этом не говорил, потому что они оказались здесь крайне похожи.       — Прости меня, — выдавил он, остановившись в полуметре напротив.       В глаза Узумаки смотреть не осилил, однако тот сделал это за двоих, прожигая осязаемо и бездушно. Возможно, Учиха не просто существовал и не просто думал, а хотел поистине жить. Не мог он позволить себе выйти из вагона на ходу, какой бы ненужной поездка не оказалась. Итачи с Суйгецу дорога мотала из стороны в сторону. Ехать рядом с ними невыносимо до головокружения и тошноты, но именно Наруто сейчас было по-человечески жаль.       — Прости меня, — повторил Саске, приподнимая взгляд и останавливаясь на чужом подбородке. Кожа гладкая, без морщин и складок. Лицо Узумаки держал хорошо.       — Тебя?       — Я буду жалеть об этом.       — Чего ты добиваешься? — Наруто неодобрительно качнул головой, поправляя тем самым волосы, щекотавшие лоб. Держался на расстоянии вытянутой руки, а подходить ближе остерегался. — Ты себя недостаточно пожалел?       Вопрос ударил по носу, внезапно напоминая Учихе, что маска осталась на подлокотнике дивана. Лицо его вмиг закололо мелким, щемящим спазмом, и, если Узумаки суждено увидеть постыдные судороги лицевых мышц, Саске решил не останавливаться на том, что, в любом случае, уже начал.       — Прости, — ступил он вперёд, быстро, но мягко берясь пальцами за чужие щёки.       Губы Наруто слегка выехали вперёд. Он не вырвался, потому что не ждал стремительных действий. От Саске всегда следовало ожидать дурного, однако в этот раз, Учиха вреда не желал.       — Сиюминутное везение принесёт лишь удовольствие, — тихо произнёс Саске. — Но истинного счастья добиваются настоящим трудом. Ты молодец. Ты со всем справился, — Учиха прижался к Узумаки телом и осторожно обнял его плечи ладонями, губами ощущая скольжение тонких светлых волос за ухом.       — Я не прощаю, — в растерянности прошептал тот в чужую шею. Локти у Саске даже в бесформенной грубой куртке казались непозволительно острыми, заставляли Наруто осторожно касаться подушечками пальцев, ибо видеть глазами не мог. — Нельзя так.       — Но ты обещал.       Когда и в каком виде подобное мог обещать, Узумаки не вспомнил. Ни то объятия, становящиеся только крепче, ему мешали, ни то поднявшийся в ушах гул со стойким сердцебиением по вискам. Наруто осматривал Учиху с доступных сторон и удивительным образом верил, но отказаться от боли длинной в добрые семь лет решиться был не готов.       — Хочешь чай или уйти? — вопреки желанию оттолкнуть, вопросил он.       — С сахаром, — неумело кивнул Учиха, ведя раскрытой ладонью по напряжённой спине. — Я называл тебя неадекватным ребёнком, помнишь? — Узумаки брякнул что-то сквозь зубы, напоминавшее незрелое «Угу», но Саске расслышал его, с чем тут же продолжил. — Им был я, за это тоже прости, ладно?       — Тóже не получится. За первое простить я тебя не могу.       Расстроился ли гость, получив, наконец, ёмкий отказ, Узумаки понимать не хотел. В любом из раскладов, Саске о чём-то думал, как-то соображал, потому и приехал сюда посреди ночи, третим боком догадавшись, что Наруто снова не спит. Подъезд этот не любил разговоры с Учихой, настойчиво выгонял за пределы окрашенных стен, ибо каждое слово, однажды проронённое в тишине, вскоре оборачивалось ударом по треснувшей наковальне.       — Почему носишь чёрное? Только чёрное.       — Неброско, слабо пачкается, особенно зимой, — прошептал Саске, ощутимо зарывшись в светлые волосы носом.       — Ты скорбишь по кому-то? Что раньше, что сейчас, — разомкнул губы Наруто, определив по краю чужого плеча, что стиль одежды Учихи действительно не менялся.       «По себе», — мог инфантильно ответить Саске, но вместе с тем, тот задумчиво перевел взгляд на рукава куртки, сравнил различия со светлой футболкой Узумаки и заметил соринку. «Или по тебе», — что так же не маловажно.       — Практично — в конце концов, повторил он.       — Понял.       Поскорей выпутавшись из прохладных рук в тёмных рукавах, Узумаки отступил сначала на шаг, побаиваясь обращаться к Учихе спиной, а затем отвёл взгляд и повернулся вслед за ним же. Саске стряхивал обнаруженную соринку, по той же логике на хозяина квартиры не глядя. Захочет добить, ударит в лицо.       — Я буду малиновый чай, — в тишине раздался голос Узумаки. Он не понимал, зачем озвучивает это, но посчитал, что Саске должен был знать, что выбора у него нет. — А ты будешь жалеть, — напомнил, усмехнувшись в прихожей.       — Всё-таки уйти?       — Как знаешь, Саске, — выдохнул Наруто устало, будто десять с лишним лет не видел глубоко сна. — Мне тебе не о чем говорить. Если честно.       И Учиха остался.       Чай Узумаки заварил быстро, тактично умолчав о том, что чайник уже был горяч. Он включил его раньше, чем ответил Саске на сообщение, и, в то же время, решил, что заливать кипятком будет только одну кружку. Учиха не должен был согласиться. Они поставили точку, и оба приняли во внимание ненадобность глупых извинений и громких обвинений, подобных тем, что однажды уже прозвучали. Так они поняли нечто важное. Наруто не простит, а Саске не сожалеет.       — И всё же… — вслух произнёс Узумаки, отвлекая руки тем, что курнал распухший пакетик туда-сюда. — Зачем ты скрыл правду? От меня, — добавил, найдя это, по меньшей мере, несправедливым.       Саске не спешил, следя лишь за механическим движением руки. Чайный мешочек едва болтался на тонкой нитке, которая уже на две трети окрасилась бордовым. Она грозила оторваться вместе с последним нервом, ещё держащим голос на грани безразличия, однако Наруто это волновало, по всей видимости, слабо. Он знал, на что способен в ночи и на собственной кухне. А Саске не знал.       — Почему не признался ни тогда, ни после? — куда напряжённее надавил Узумаки, не замечая, как опустился его подбородок, а взгляд стал на толику злее.       — Я не знаю.       — Не знаешь? — пахнуло сырым сомнением. — А я знаю, почему. Ты воспользовался ситуацией чтобы избавиться от переживаний. Думал, что потеряв меня и забывшись, успешно сбежишь от ответственности. Но я никогда её на тебя не бросал.       — Если хочешь что-то изменить — меняй, — рассудил Учиха, скрестив на груди руки, чтобы тут же те опустить и присесть за обеденный стол. Наруто заметил, как тот мельтешил, но уколоть не пытался. В конце концов, нервничали оба. — Срач какой, — заметил Саске, краем глаз осмотрев ближайшую часть кухни.       — И что же я хотел изменить? — Узумаки бросил затею с кружкой и отправил истерзанный пакетик в стоящее под раковиной ведро.       — Я не о тебе, — исподлобья взглянул на него Учиха. Пальцы стиснул в своеобразный замок, волосы растрепал, видимо, пока хозяин не видел. — Раньше я часто повторял одно и то же: «Подумай о себе, стань другим человеком. Действуй и закрепляй в мышлении новые парадигмы, реформируй свою мораль», — Саске требовалось сказать больше, но он не хотел говорить о том, как фанатично Узумаки вцепился в его превратный образ. Мысли снова переходили от личного описания до пугающей озабоченности Наруто, будто не было между ними стены, словно оба — куски одного целого. — Ты ведь сделал выводы, если решил, что пора измениться? Оправдываться не перед кем. Бессмысленно жевать нить прошлой ошибки и пытаться доказать, что ты ошибался. Даже если убедить ты пытаешься самого себя, невозможно отменить того факта, что влюбился ты не в меня, а в своё состояние рядом со мной. Ты полюбил приятный сердцу образ человека, которым я никогда не являлся.       — Это неправда, — безмятежно помотал головой Узумаки. Саске и не заметил, как парень оставил кружки в покое и оказался на стуле напротив.       — В мире нет ничего правильно и неверного, есть только выбор, — лицом Учиха склонился к расставленным ладоням, откуда звук пошёл несколько заглушённо. — Делая его, ты выдвигаешь ставку, а среди азартных игроков пессимистов нет, — вскоре Саске освободил одну руку и упёр указательный палец в поверхность стола, поднимая за ним голову. — Будешь милосерден к последствиям, и, возможно, они тебя пощадят… Рикошетом надорвут только твою оболочку. Не будешь — завязнешь в трауре и бесконечном чувстве вины.       — Я знаю, что сожалеть для тебя слишком большая цена. Но объясниться ты мог, — теперь уже Наруто скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Учиха утвердительно кивнул.       — Мог, — согласился. — Но не стал. Мы ведь следствие рассматриваем?       — Или мотивы, — в задумчивости Узумаки сначала посмотрел на разорённого ответами Саске, а затем обернулся к раковине, пытаясь вспомнить, что там забыл.       — Чай, — подсказал Учиха.       — Пошли покурим.       К ночи ветер поднялся неутешительный. Серый с бурыми вкраплениями смог окутал безоблачный небосвод, и, казалось, всё ниже и ниже опускался на город, стелясь по дорогам внизу и укрывая вуалью парковку. Саске глядел на это безобразие весьма отрешенно, впрочем, только до тех пор, пока рядом не засветил огонёк зажигалки.       — Подальше отойди, — в приказном порядке произнёс он. — Пожалуйста.       — Мама неверно поймёт? — совсем невесело фыркнул балконный сосед.       Наруто отошёл, косясь в сторону Учихи с неким неодобрением и опаской, будто по сей момент ждал броска в ноги или, того хуже, резко вздёрнутой руки, собравшейся отобрать сигарету.       — Я просил тебя бросить, — предсказуемо заговорил тот. Узумаки только замучено отмахнулся.       — Не начинай.       — Если это продолжится, соревнования принесут только новое разочарование. Ты ведь не понимаешь, что сам виноват в истощении. — Я тебя не понимаю, — признался Наруто, поднеся сигарету к лицу, коснувшись ей губ, но так и не затянувшись. — Зачем ты меня опекаешь, если жизнь поломал и не жалеешь об этом? В чём ты врёшь? Чему верить?       — Я не отвечу на этот вопрос. Ты понимаешь, — поправил Саске. — Но не уверен в том, к чему пришёл путём зацикленного мышления.       — Да похуй, Саске. Уже похуй.       Чуть помятый зубами окурок погорел ещё миг, а после вылетел в открытую форточку и скрылся из виду так быстро, что Учиха не успел и пары метров за ним проследить.       — Пошли. Чай остынет.       Узумаки не видел, как гость повреждённо кивнул. Скорее дёрнулся, будто заклинившая головёшка игрушечной собачки в машине, что от палящего солнца расколола бесхитростный механизм. Скривив краешки рта и поджав губы, Саске снова не помнил ни о маске, забытой в квартире, ни об эмоциях, что при Наруто выходили с уставшего лица чересчур непослушно. Шёл Узумаки поступательно, никуда не спеша. Это его дом, здесь не было правил и предрассудков, только обыденный ритм диктовал действиям степень усталости, в которой парень ещё на что-то годен. Саске рядом. С Саске можно всё.       — Постой, — твёрдо окликнул Учиха.       Наруто замер и обернулся, тут же ловя силуэт без лица, оттенённый лишь мутным свечением города.       — Чай подождет, — продолжил тогда Саске, говоря не только ртом, но и всем телом — напряжённо. — Ты снова уходишь и не даёшь мне сказать.       — Я обвиняю тебя, но ты не готов извиняться. Я считаю, что жизнь мне похерил именно ты, но, — Узумаки улыбался, однако прищуривался по меньшей мере рассерженно. Должно быть, только по причине позднего часа, Наруто не повышал на пришельца голос. Сам он не знал, отчего сердце сковало в железо, и почему рот внезапно запричитал о тревожащем. — Ты не сожалеешь, Саске. О прошлом — нет, о настоящем — нет. Более того, слова твои противоречат действиям, словно ты и вовсе бесчувственный по сравнению с тем, каким я тебя помнил. И, в конце концов, я влюблён, о чём тебе прекрасно известно. Ты не разделяешь этих чувств, порицаешь ими, порой тыкаешь носом, будто я псина несчастная, а чувства мои — цельный кусок дерьма. Ты всё сделал, чтобы у меня осталось только право тебя ненавидеть. Но я не смог. И после этого, ты приходишь в мой дом, повторяя всё те же слова, чтобы упрекнуть меня, будто твой рот недостаточно много пиздит? Ты извинился сегодня. Трижды. Догадываешься, почему я не поверил?       Закончил Наруто более чем обескуражено. Крыть глубоководное озеро, в коем развелось не одно поселение вредных бацил, Учихе стало быть нечем. Так считал Узумаки, уже собираясь уйти восвояси. Чай ждать не станет, одну из кружек он опустошит, а для второй уготовано место в глубокой раковине, чтобы всё содержимое её паршивых стен оказалось в сливной трубе. После Саске непременно уберётся к чертовой матери. Так считал Наруто, однако гостю действительно было о чём рассказать.       — Я боюсь тебя, — коротко выдал Учиха.       Недоумённый вид и взор, полный сомнительной горечи, он ощущал на себе не впервые. Рассеянного свечения улиц едва хватало на то, чтобы уличить в полутьме блестящую влагой роговицу, а также ставшую совсем полупрозрачной кожу некогда упорного и волевого бойца.       — Чего ты боишься? — тем не менее, уточнил Узумаки.       — Тебя.       — Чего именно? — зло повысил голос Наруто, подбираясь всё ближе и ближе, готовый в следующий момент не сдержаться и сровнять нос обидчика с мордой. — Лицо страшное? Хуй между ног смущает? Да, это естественно, — в неудовольствии хрюкнул, пытаясь не рассмеяться. — Но это по-прежнему я, и всегда был таким, и жил с тобой под одной крышей тоже я. Ты по жизни беглец и трус, так чего ты боишься на этот раз?       — Боли твоей, — не растерявшись, Учиха схватил оказавшуюся поблизости руку и чётким рывком притянул Наруто сначала к груди, а затем развернулся и придавил собой к узкому подоконнику. — Боль была в твоих воплях и кошмарах, даже на страшном лице. Мой хуй вечно вводил тебя в краску, и это неоспоримо, потому что даже слепой прочитает неладное. Ненормально дрочить на соседа в ванной, пока тот за стенкой переписывает учебник по ёбаной математике, но ты делал это, считая, что самый правый.       — Я обожал тебя как девчонка из параллельного класса! — выкрикнул Узумаки, почувствовав, что давление на скрученные позади руки усилилось в несколько раз. — Не смей очернять меня этим. Не смей, сука!       — Меня пугает то, каким ты хотел меня видеть. Желал той же зависимости, от которой едва не вешался сам.       — Значит ты и правда трусливый недоёбок, — прошипел Наруто, ощущая, как чужое лицо приблизилось к его уху. Даже в тишине спящего дома Саске боялся своих откровений.       — Я не девственник в отличие от тебя.       — А я не изменял своим чувствам.       — Куда не плюнь, ты желаешь быть только трахнутым мной, — голос стал тише, подборок Учихи коснулся точенного плеча, а щекотавшие слух ноты, растворились в полотне тонкой светлой футболки. — Ничего не изменилось за эти семь лет.       — Я не изменял своим чувствам, — членораздельно повторил Узумаки, обращая внимание на гору разочарования, рухнувшего с последними словами Учихи. Руки вдруг стали свободны. — Они меня не пугают.       — Этого хочешь? — кратко выдохнул Саске.       Бедра его прижались плотно, растянутым движением пах притёрся к ягодицам, мазнул из стороны в сторону, сквозь лёгкий материал домашних шорт заставивший почувствовать весь спектр напряжения между ними. Учиха не был возбуждён, дыхание его не менялось, только стало чуть более горячим, но Наруто повело.       — Отвали, — дёрнулся он.       — Не нравится? — иронично заметил Саске. — И я о том же.       Механически оправив футболку, Узумаки зацепил плечо гостя и тот час вышел с балкона. Вылить чай он намеревался серьёзно, только хмурая тень, бежавшая в темноте за ним следом, остановила схватив за запястье в тот самый момент, как кончики пальцев ухватились за керамическую ручку.       — Вали отсюда, — остервенело вырвался Наруто. — Уёбывай! — жест твёрдо указывал на дверь, в сторону прихожей. — Не трогай меня больше, понял? Уходи и забудь.       — Ты испугался того, о чём грезишь? — убираться из квартиры Учиха даже не думал. Некая плесень внутри пустила душок и лаконично напомнила — убегать прерогатива прошлого. — Успокойся. Ночь на дворе, чего ты орешь?       — Тебе не ясно, придурок? Я уже сказал, что не боюсь своих чувств!       — Тогда что за реакция?       — Мне нравится это. Любая близость с тобой, даже если ты воняешь похлеще кошачьего дерьма. — горько усмехнулся Наруто. — И задницей чувствовать, как ты трёшься, мне тоже понравилось. Стало страшнее? Методы у тебя непутёвые, Саске.       — Ты неисправим, — Учиха будто окаменел. Не фигурой и телом, скорее сердцем, если то продолжало работать, реагируя на волнение и чувства.       Свой чай Саске вылил сам. Кружку ополаскивать не стал, подгадив даже на кухне, после чего развернулся так скоро, что Наруто не уследил за шагами, унёсшими гостя в коридор.       — Трус, предатель и преступник, — зашептал под нос Узумаки, игнорируя грязную кружку на дне раковины, что так и оставил перевернутой. Струя воды била по её дну, распрыскивала брызги фонтаном, от чего и футболка, и перед шорт оказались промочены тёплой водой. Наруто, как умел, плевался ядом, надеясь, что Саске давно ушёл. — Да что я как сука голодная… На кобеля, блять. Чтоб тебя. Но мне понравилось! — в отчаянии прохрипел он.       Вода вскоре стихла сама собой, ибо кран Узумаки зацепил случайно, немного позже понимая, что мыть уже нечего. Чего он только натирал этой губкой? Кажется, на нержавейке лежали вчерашние приборы. Срач какой, — швырял в него Саске. Срано было между ними, а не в квартирке.       Может быть, Наруто теперь и понял то важное, что прежде усиленно игнорировал. Может быть, повышенная эмпатия и чувствительность Учихи в юности напугала проявлением больной любви. От Узумаки фонило, он сам это понял, путём проб и ошибок подобравшись к обществу людей, как оказалось, не слепых и не глухих. Значит, был Наруто плохим актёром или любил до ненормального — с пожертвованием. В дальнейшем эта необъятная червоточина поставила табу на отношения Саске с влюбленными, как бы парадоксально не звучало. В особенности с Узумаки.       Что следовало испытать, глядя на сумасшедшее метание человека, пытающегося вырваться за пределы собственных костей? Ужас и страх. Переживание — настолько латентное, что становится скрытым за отвращением к пресмыканию любящего перед любимым. Узумаки его ненавидел, потому что являлся таким наяву.       По возвращении в комнату, Наруто был готов удариться мизинцем о маленький комод в гостиной, но никак не ожидал наткнуться там на Учиху. Саске движение за спиной игнорировал, лежал на диване вполне мирно, и, если бы не напряжение в приподнятых плечах, мог сойти за недавно уснувшего.       — Какого хера? — вновь распаляясь, подошёл к нему Узумаки.       — Я спать хочу дико, — Учиха ставил лишь перед фактом, чего никак не мог стерпеть хозяин квартиры.       — Ты оставишь меня в покое?       — А ты этого хочешь? — теперь Саске лениво перевернулся на другой бок, чтобы устало говорить не со спинкой дивана, а с человеком, задающим эти дурацкие, полные притворства вопросы.       — Нет, — перебивая пульс, пошедший по шее в голову, признался Наруто. — Но к утру уходи.       — Как скажешь.       Свисающая рука Учихи будто потянулась навстречу спящей туманности. В ней отчётливо проступали худые ноги на уровне глаз и покрасневшие костлявые запястья. Такими руками нужно творить, нельзя ломать их на ринге. Но Узумаки не ждал философии о простом, он ждал рассвета.