Саркофаг

When did I become so cold? When did I become ashamed? Where's the person that I know? They must have left With all my faith NF — Paralyzed

«Когда я успел так замерзнуть?

Когда мне стало стыдно?

Где тот человек, которого я знаю?

Должно быть, эти части меня ушли

Со всей моей верой»

      Неважно, как высоко ты поднялся или как низко пал — в конце концов, каждый из нас сталкивается с моментом, когда его ценность ставится под сомнение.       Педаль газа провалилась в одночасье, только мощности автомобилю, что нёсся по окружной со скоростью примерно в сто девяносто километров в час, по-прежнему не хватало. С пассажирского сидения не доносилось и шороха, хотя именно там, в наполовину сжатом положении Суйгецу боролся с первобытным ужасом, заставляя себя закрыть глаза хотя бы на пару десятков метров, что оставались позади раньше, чем Хозуки их замечал.       Итачи водил так давно, что делал это нечеловечески хорошо. Инстинкт самосохранения не отпускал сердце Суйгецу из плотных клешней, пока обочина то приближалась к борту, то уходила к лесополосе, лишь потому, что Хозуки не дурак. Как можно уверовать в абсолютную безопасность рядом с неуязвимым водителем, когда такой же всего пятнадцать минут назад растерял кости в паре километров отсюда.       Волнение Хозуки оказалось отнюдь не беспочвенным, потому что Учиха водил хорошо лишь до момента, пока время не зависело от скорости, пока просьбы о помощи не становились фатальными ошибками, и пока под колёсами фур находился кто угодно, кроме младшего брата. Глубоко внутри Итачи отрицал, что был бы рад, не окажись его номера в экстренном наборе на телефоне Саске. В отличие от него, Учиха помнил трагедию ранней семьи, пускай, смутно, но знал нежность тёплых материнских рук и серьезный, чуть ласковый взгляд отца. Родители ушли так же внезапно, как сегодняшний звонок сообщил о масштабной аварии. Шестнадцать лет назад некто, чьего имени Итачи даже не знал, на правах родственника так и сказал, — родителей нет. А где они? Умерли. Радикальные перемены всегда ступают на порог в лике нежданных.       По сей момент Учиха не выяснил ни причины, ни дальнейших похорон, куда ребенка брать не стали, и, видно, правильно сделали, ведь, поставив отказ во взятии опеки, семья перестала быть таковой и духовно, и номинально. Точно так же, попав в интернат и повзрослев, Итачи перестал крепить любопытство, не помня ни родительских лиц, ни голосов, ни даже дня, когда узнал, что домой они не вернутся. Только с Саске он так не хотел.       До сих пор Учиха не думал об этом, старался. Гнаться за мыслью, пока другая тебя нагоняет, совсем нелегко, а видеть брата в гробу, целым или уже по частям, — долг, уплаченный детством. Вряд ли Итачи сумел бы отпустить то живое, что на потеху ранним трагедиям осталось в его реальности и стало малым напоминанием о некогда беззаботной, утерянной в памяти жизни.       — Тормози! — крикнул Суйгецу, едва увидел на горизонте скопище отражающих зарево машин.       Всего через пару десятков метров оба смогли разглядеть перекошенный большегруз. Пожарная машина рядом с ним не кричала, лишь раскорячилась, стараясь уберечь то малое, что ещё представлялось возможным спасти. Любое скопление неподвижных объектов на трассе ломает систему, и мышление затруднительно старается её воссоздать, но человеку не подвластны эмоции, бьющие по всем стоп-кранам и говорящие, что дело дрянь. Сегодня у других, а завтра — у тебя.       Ни яркая люстра полиции, ни масса белой пены, коей безуспешно пытались затушить голубой пламень, охвативший мотоцикл Саске, не возымели над Итачи того эффекта, какой оказал голос Хозуки, бестелесно выдавший очевидное:       — Да не могли они, блять.       Лучше бы Суйгецу молчал, тогда бы нутро не скрутило в змею, укусившую собственный хвост. Это заставило Итачи нажать на тормоз бездумно, с большим опозданием. Не чувствуя поверхности педали и прижимая ту почти до отказа, он по инерции шёл правилом — смотри туда, куда нужно ехать. Переживать, впрочем, было не о чем. Лето. Сработала АБС.       Хозуки выскочил первым, теряясь и озираясь по сторонам, рванул от машины, будто огонь сиганул к нему в руки, но тут же весьма успешно определил цель и торопливым бегом полетел по направлению к отбойникам. В такт жаркому ветру шептало в уши бойкое время. Совсем рядом оно, может быть, шло, а может, — уносило стрелки. Определить невозможно, поскольку часы перевернуло циферблатом к стене, насильственно опустив на голову мутный аквариум, в коем Учиха уже не дышал. Совсем скоро шёпот времени растворился без следа на дороге.       Саске выл истошно. Не нужно обладать чутким слухом, когда человека дерёт нескончаемый вопль, разносящийся на сотни метров вокруг. Краткими шагами Итачи полз по усыпанному стеклом и ломтями пластика асфальту, глядел на горизонт, но слышал не боль, а нескончаемый бред. Умоляя черт-те кого, брат ревел громче подстреленной стаи. Бокс. Кошмары. Наруто. И снова бокс. Снова Наруто…       Его спортивная карьера волновала Итачи в последнюю очередь, ведь жизнь — то малое сокровище, что Учиха выкупал всеми доступными богатствами, пока до Саске не осталось пары шагов. Бокс оборвётся, и дружба со многими из тех, кто сегодня не приедет. Кошмары же останутся до последнего дня.       Здороваясь со смертью, человеку положено испытывать страх. Немногие из её повстречавших сумели усадить Косую за чайный стол, разложить дурака и отыграться за счёт несовершенных ошибок. У кого-то шанс только один.       — Са… — оборвался Итачи.       В жизни подобный момент только раз, но говорить вдруг оказалось не о чем. Кем бы не облачился человек, разругавшийся с совестью и разобравшийся в смысле бытия, однажды нагрянет день, когда все навыки его окажутся бесполезны, а отражение в зеркале станет пустым.       Саске разлепил плотно стиснутые веки и дисперсно уставился брату в лоб. Через мимолётный свистящий глоток он выжал изнутри так много, что Итачи, не вытерпев, зарыдал, бессильно опускаясь на колени и зажимая кривящийся рот. Мало, что Саске удалось вымолвить слёту, речь беспокоилась и рвалась, пропадая на толчках дыхания да искажаясь с характерным бульканьем в глотке. Понял Итачи мотивы. Озвучивая предложения по диагонали, брат всё пытался объяснить смысл окружившего ужаса, слепо молвил о прошлом, о будущем, но ничего о настоящем. Саске словно не было здесь, мышцы не двигались, и о боли Учиха ни проронил ни единого слова. Почему-то лишь имя Узумаки, переходя порой на угасающий крик, он выговаривал чётко и с расстановкой. Вплетал его в строки из звуков, что человеку никогда бы не слышать, но Итачи им уже внял и потому не мог отойти.       Каков был бы грех, признайся он, что по-настоящему хотелось только молчания? Молчания, что обязательно снизойдёт, когда монолог завершится. И страшно ведь желать тишины, когда шумит рот любимого человека, в особенности страшно желать её, когда он говорит, уходя. Учиха обратил внимание на то, что стёрлось фоном грязно бурого. Слёзы, практически неразличимые на обваренном кровью лице, Итачи неуклюже ранили, зацепив ненароком что-то хрупкое.       Никогда прежде Саске не плакал, не позволял телу рассыпаться на части. Они росли без возможности ошибаться и каждый день выгрызали из колотого булыжника то орудие для труда, то инструмент для добычи. Слабость Итачи сгубила бы их обоих, а Саске её перенял как табу. Осечки калечат, учат и трактуются временем, что имеет объём только до тех пор, пока не выходит из под контроля. Они ошибались каждый день, выбирая, что выгрызть из нового камня, но именно этот выбор создавал из ошибки преимущество. Так человек определяет следующий ход и пишет собственную судьбу.       Грудь Саске дёргалась всё натужнее, звуки вылетали бессознательно, а Итачи уже не реагировал. Плотная стекловата забила сосуды и пазухи, расперев голову кусачей мигренью. Он вдруг лишился определенной части сознательности, чтобы, в конце концов, оглушить мольбы изувеченного брата и, стиснув распухшие щёки, глухо попросить об одном:       — Не смей уходить.       — Я надеялся, что он переболеет, — продолжал наговаривать шёпот Учихи. Тот широко растопырил гематомы глаз и зацепил краем торчащей из руки кости одежду Итачи, царапнув под ней сантиметр кожи. — Наруто не долго до могилы…       — С чего бы ему… — начал Итачи, смутившись, сам же не понял, что должен в итоге сказать. — Его здесь нет?       — Я сделал всё, что мог. Пока жив это бессмысленно. Я болезнь.       — Не говори ерунды…       — Нет! — Саске растерянно ухватился за рукав, внезапно представив, что брат собирается уходить. — Ты не понял, я — болезнь.       — Саске, пожалуйста…       Итачи видеть не мог, как разбитое в мясо лицо, со стёсанными щеками и носом, смотрело в ответ, ища доверия, и, превозмогая ненасытную боль, пыталось искренне улыбнуться.       — Не будет его больше, — поперхнувшись, Саске разжал окаменевшие пальцы, но тут же выгнулся в спине. — И меня не будет, — сдавленно охнул он. — И никто не узнает.       — Чего именно?       — Никто, — слепо повторил, почти не разжимая губ.       Итачи сморгнул помутневшие слёзы, и уголок рта дёрнулся, тогда как брат отвернулся, прекратив что-либо говорить. Губы сначала приоткрылись, но, стоило носу вновь защипать, как те стянулись в тонкую линию, с которой Учиха потеряно поднялся, оглянувшись.       У кого-то шанс и правда всего один.       Какаши лежал неподвижно. Его конечности вывернуло под неестественным углом, на голове остался шлем, но черепу под ним давно не жилось, — осколки торчали из лома в некогда цельном пластике.       Недалеко от колёс фуры сумка Хатаке очутилась, умудрившись даже не порваться. Она была подарком Итачи, солидным, крепким, а главное — искренним, исключительно от души. Кому-то пришлось съесть несколько пудов соли, чтобы проверить её качество. Учиха ещё не понял, что Какаши та больше не пригодится, однако поёжился, с сожалением отвернувшись от мокрого трупа.       Судорожно вытащив из сумки документы, в папке которых оказались права, бумаги на мотоцикл и мятый паспорт Хатаке, Итачи зажмурился, не желая видеть, как трясёт вымазанные кровью ладони. Сегодня достало слишком много скелетов из тёмного шкафа.       — Что ты делаешь? — привлёк внимание Суйгецу, наконец, перестав глазеть на куски плоти, оставленные Какаши на пройденном пути. Он настойчиво пытался не видеть оторванной ноги, подгнивающей в метре-полутора, правда та вызывала непреодолимое желание прочно усесться в памяти.       Учиха промолчал. Найдя в кармане зажигалку, он прислонил её к уголку документов и в замешательстве замер. Далёким утром Хатаке впервые появился в их маленьком гараже, но никто и подумать не мог, что для неказистого сироты он станет одним из способов жить без оглядки.       Все люди должны служить, как туша свиньи идёт в расход почти без остатков. Какаши был сердобольным и самоотверженным человеком. Не мог отказать потерпевшим, будучи сознательным, здоровым и сытым энтузиазмом. Хатаке жил ради мира и доброкачественной свободы, считая обязательным устранить с пути неудобные камни. Его ноги любили ступать по обтёсаной мелкой гальке, потому, если Саске удастся спасти, бедняга не вынесет прошлой жизни, а Какаши не оставил бы его на растерзание сожалений.       Через пару минут Итачи полностью сжёг водительские права, а паспорт опалил всего наполовину, чтобы фото внутри утратило всякую ценность. За любой выбор должно платить, и единственный способ не потерять себя без остатка: найти в трагедии брешь, сквозь которую видно оставленные возможности. Оправиться, правда, он уже не сумеет.       — Ты не будешь жалеть, — тихо произнёс Итачи, вернувшись к замолчавшему брату.       Саске лежал почти бездыханно, деля границу сознания с прикосновением смерти, что наблюдала, стоя за спиной. Итачи тронул пальцами отёкшие веки, сразу распахнувшиеся и явившие на свет красные глазные белки. Не правда жестока, а невозможность её принять. Им обоим придётся сделать это как можно скорее.       — Теперь у тебя есть только я, — ломаясь, произнёс Итачи, медленно убирая руку. — Прошлое надо простить, но я подниму тебя на ноги, слышишь? Не засыпай, Саске. Слушай мой голос.       Скорая забрала его уже через десять минут. Проститься Учиха ни с кем не успел. Какаши умер раньше, чем Хозуки взял трубку, а Саске не стало примерно через двое суток, когда притащенный Итачи паспорт сочли ещё действительным документом, способным удостоверить личность.       В этом был лишь один очевидный плюс: о смене имени погибшего Какаши никто не задал и десятка вопросов. Его имущество и недвижимость Саске получил, не испытав ни тоски, ни, в то же время, потребности в бескорыстном подарке, но в глубине души, Учиху корёжило, ведь замёрзнуть на улице теперь не позволит скорбящая совесть.       Если бы Саске ошибся, крича о незавершённой смерти как о явлении, напрочь убивающем личность, Итачи не полез бы в сумку старого друга. У действий его не работала кнопка отмены. Смерть ставила на брата клеймо, помечала, говоря остальным, что тот жив, но больше не является тем человеком, кем был до их внеплановой встречи. Беда, что Саске не юлил и, как ни странно, знал, к чему придёт, лишившись основных рычагов жизнедеятельности. Именно поэтому, услышав имя Узумаки в череде бессвязных реплик, Итачи разглядел пару столпов, что прежде не замечал, и, как итог, не обдумывал.       Причина поздних возвращений в интернат и ранних отъездов оттуда; причина вечного напряжения во взгляде и в натянутых жестах скрывалась от него удивительно долго. Узумаки был основой того нагромождения, что вило верёвки из младшего Учихи, поедая. И, в то же время, Наруто был тем, кто закрепился в его голове с раннего детства, став ближе мёртвой фамилии и личных желаний. Саске не знал жизни без Наруто, был пришит к нему капроновой нитью, и шов болел, со временем загнивая, но оторваться от части себя человек без последствий не может. Срез всегда будет болеть, сколько не заживляй. Это шрам. По счастливым стечениям обстоятельств для Итачи Какаши стал причиной неотвратимого движения, а для Саске Наруто оказался кем-то намного большим денег, успеха и власти. Имена только таких людей называют на грани кончины.       Когда Узумаки прощался с гробом под жалящим солнцем июля, Итачи лихорадило. Что-то внутри отчаянно протестовало, теребило вены и крутило артерии. Учиха проглотил не одну каплю яда, старательно уводя взгляд к яме, и всё рано возвращаясь им к Наруто, склонившемуся над гробом, где покоился человек, коего тот никогда и не знал. Стерпел пытку Итачи с трудом, потому принял решение не превращаться в напоминание о без того нескладном прошлом, не раскрывать ныне собранных карт и ни в коем случае не рушить судьбоносную ложь, после которой уже никто не взглянет друг на друга по-людски.       Итачи не знал человека преданней Узумаки, но настоящее, с ним не считаясь, поставило безвыходные и обязательные к исполнению варианты. Виновник должен сохранить того одного, кому следует жить, не питая смертоносных желаний. И Учиха исчез, как полагается, выбрав младшего брата.

***

      Покинув Конан и Нагато, Узумаки добирался домой с остановками. Нашёл по пути круглосуточный магазинчик, купил литр холодной воды и почти не курил, представляя, что каждый глоток это лимфа, вытесняющая его собственную и очищающая тем самым организм от грязных воспоминаний.       В ту ночь Наруто остался на улице до утра. В родном дворе на лавке, за рядом кустов, которую видно только с дороги, он пролежал там с закрытыми глазами часа три, потому что не мог оборвать цикл бесконечно бегущей строки, бледно зелёным рефлексом забивающей новые мысли под корку зудящих мозгов.       Саске продолжал настойчиво звонить до тех пор, пока телефон Узумаки не сел, вместе с тем, оборвав давно неслушаемую в наушниках под капюшоном музыку. Учиха звонил до утра, и этот звук раздражал. От него текли слёзы, текли там, где Наруто был и мыслями, и душой, потому что тело на лавке не подавало признаков жизни. А теперь Узумаки практически спал, ведь только со свежим прибоем рассвета сердце перестало крючиться в судорогах, позволив разжаться пальцам на ногах. Вместе с утренней свежестью выпитая вода отчего морозила и сушила горло.       Стоило Наруто потянуться и сесть, собирая суставы на место, как уши слегка заложило. Город пробуждался быстро, и вот у бедолаги за рядом кустов уже визжало что-то в руке. На слух не мелодия, а блеющий баран. Наруто его услышал и понял, что время наедине потерял точно так же, как бедолага наушники. Примиряясь с ноющей ломотой и с твёрдым намерением контролировать свою жизнь, Узумаки поднялся, оступаясь только на первый шаг. Чем бы он не болел, прошлое нужно закрыть. Отпустить, и для начала отдать старухе горшок.       Когда Наруто вышел в подъезд и захлопнул входную дверь, бессмертной лентой букв мелькнуло старое сомнение. Он замер, прожигая личинку замка, держа наготове ключ, но тут посмотрел на грузную смесь облаков за стеклом и передумал возвращаться домой. Сознание подсказало, что покидать подъезд стало слишком поздним аргументом в борьбе за будущее без сожалений. Тяжёлый сгусток керамики в руках это подтверждал, потому что на деле был куда легче причины похода. Почесав тогда пятку о щиколотку другой ноги, Узумаки спустился этажом ниже и остановился перед квартирой соседки.       Дыша через раз заложенным с ночи носом, он надавил на звонок пару коротких раз, дабы продолжить стоять и спустя несколько минут, надеясь, что бабуля ещё идёт, возможно, не спешит, но открыть ему точно хочет. Руки ощутимо затекли, а одеревеневшие ноги покалывало с нарушенным ритмом.       Молчание лестничных пролётов Узумаки не нравилось, наверное, из-за того, что каждый шаг, внезапно сделанный кем-то снизу или сверху, отразится от стен умножаемым эхом. В голых подъездах слишком мало поглощающих шумы предметов, потому и сейчас кремовым накатом его огласил лёгкий шум, а Узумаки напрягся, неохотно выскочив из дремлющих мыслей. Только идиоты не пользуются лифтом, когда идти им выше третьего этажа.       — Почему не берёшь трубку? — звук всё нарастал, замедлял тяжёлые шаги, и в конечном итоге стукнул по ушам неприятным вопросом. Наруто поначалу даже засомневался, может ли внутренний голос так низменно его напугать. — Молчать будешь?       Подъезды не говорят, зачем же на них клеветать. Раздражённо цыкнув, вскоре понимая, что галлюцинации давно перешли на Якова, а говорящий тембр знаком ему с раннего детства, Узумаки надавил на звонок в третий раз.       — Успокоишься, если верну тебе тот же вопрос? — усмехнулся он, не поворачивая головы, тогда как тело покрыло холодным потом, и особенно скользко стало в районе глотки, хотя за шею Учиха до сих пор его не хватал. Наруто и подумать не мог, что Саске придёт сюда сам. Сколько ночей ждал, столько надеялся, а тут вдруг смирился, и зомби явился сам по себе. — Только идиоты ходят пешком на восьмой этаж. Ты идиот?       — Лифт застрял.       — Жаль, что тебя в нём не было. Я бы тросы обрезал, — вышло прагматично, но не без злобного огорчения.       — Три дня для тебя не предел? Наруто, которого я помню, за игнор канючил и морду бил, а не прятался, как трусливая девка.       — Я живу здесь, а не прячусь. Ты извиниться пришёл? — перебил Узумаки, искренне желая не слышать ответа. Досадно, что подъезд продолжал говорить голосом незваного проходимца, сколько не проси его замолчать. — Если нет, то мой ответ неизменен. Убирайся.       — Плохие люди не просят прощения. Я ведь маньяк, по-твоему? Или как ты там говорил… Преступник, — откровенно глумился Саске.       — Я говорил, чтобы ты шёл нахуй, — процедил Наруто, задето нахмурив брови. — Ты быстро забываешь.       — Хватит, — шагнув на следующую ступень, Учиха потянулся рукой к футболке Узумаки, пока тот жался к потрёпанному горшку, словно бомж к недопитой бутылке. — Пойдём к тебе.       Наруто повременил с тирадой, но, как видимо, зря, ибо не выдержал и, оскалившись, наконец повернулся к раздражающему лицу. В этот раз оно оказалось не спрятано за чёрной маской.       — Ключи от квартиры тебе тоже отдать?! — выплюнул он, попятившись в тот момент, когда Саске оторвал от пола воспалённые глаза. — Что с тобой? — горько скривился Узумаки.       — Ты, — весомо поведал Учиха. — Оставь у двери, — кивнул он в сторону керамической чаши. Наруто горестно отметил, что не должен был поворачивать голову в его сторону.       — Не хочу. Уйди от меня, а. Больно же, как ты не понимаешь?!       — Да брось ты его нахер! — разозлился Саске, нагнав Узумаки у стены и попытавшись расцепить крепко сжатые руки, чего, как не старался, сделать не смог. — Не будь ты таким идиотом, отцепись от него. Наруто.       Узумаки не собирался отвечать грязью на глупость. Ныло кошмарно где-то так глубоко, что, дави не дави, а не достанешь. Пока Учиха дышит с ним общим на двоих воздухом, Наруто приходится не дышать. От того, что взглянул на него, резало ещё рьяней. Хотелось же, чтобы, если муку, то на двоих, общую и подсознательно даже желанную. Что же не так, если сердце сдавило ни то жалостью, ни то виной за новый очерк в недужащих карих глазах?       Упорно Наруто не смотрел страху в рот, не выносил лязга острых зубов, которыми тот непременно всё норовил откусить часть покрупнее. Саске впился в него пальцами, давившими словно острые прутья, настойчиво и яростно прожигал антрацитовым взглядом, раня там, куда не должен был дотянуться, а затем всё вокруг будто стихло.       — Ты хоть раз замечал что говоришь только о себе? — надавил Учиха, нарочито медленно приближаясь вплотную к лицу. — Больно. Пиздецки больно, Наруто, но не только тебе.       — Уж ты последний, к кому я пойду за лечением, — съязвил Узумаки, выворачиваясь так, что зацепил нос Саске своим.       В доступности для Учихи остался один левый бок. Наруто настолько не хотелось воевать, что все кишки внутри стянуло сеткой как постную колбасу, но кто сказал, что Учиху это волнует.       — Я поговорить хочу, — осторожнее начал тот, немного смягчившись или, просто напросто, утомившись. — Знаю, что обидел. Или не так… — Саске напряжённо замялся, пытаясь верно издать нарывающие чувства, потому и голос его изменился, став менее грозным. — Я думал, что, наконец, нашёл верный путь, но натворил только больше хуйни.       — Это очевидно и без твоего присутствия.       — Пошли поговорим, — попросили, надеясь, а тёмные глаза округлились, перестав быть примером надменности и цинизма. — Или ко мне поехали, идёт?       — Без пакта о ненападении я на вражескую территорию не сунусь, — вполне серьёзно произнёс Наруто, отходя в сторону и понимая, что Учиха больше не давит его к стене.       — Не надо этого. Мы же взрослые люди, — возразил Саске, собираясь озвучить главное. — Я тебе навстречу готов пойти, но стать для тебя другим я не смогу без твоего участия.       — Ты другим и не будешь, а моё участие тебя в могилу свело. Не приходил бы, раз совесть в отличие от тебя сдохла и не воскресла.       — Хватит, Наруто.       У Саске саднило кожу, ныло тело от переносицы до низа икр; горели уши и, с тошнотой пульсируя в виски, жжение опаляло лицо. Ощущение будто попал под каток, но не успел под ним смяться, наседало не первый час. Если на душе беспокойно, на язык лезет больше, чем следует говорить, потому Учиха смолчал, видя титаническое терпение Наруто и желание что-то сказать.       — Я жалею о том, что начал это, — вздохнул и заскрежетал Узумаки, стараясь держаться в руках, но, параллельно с тем, опуская на землю горшок. — Я устал от тебя, а вернее от Санта-Барбары между нами, которая, я уверен, и тебе сроду не была в удовольствие.       Саске слышал членораздельное сочетание звуков, однако истинного голоса Наруто разобрать не мог. Если Узумаки не кипел изнутри от того, что произносил его рот, значит, Учихе наяву привиделось, словно уста Наруто, как и щеки вокруг, окрасил холодящий румянец.       — Та херня на соревнованиях… Вот о ней я не жалею, правда, — горько хмыкнул Узумаки и, присев на одно колено, насмехаясь, посмотрел исподлобья. — Ты дал мне возможность доказать тебе, что мы оба не изменились, и тут два пути. Не просрать её было моим правом, а не воспользоваться — выбором. Изменились, конечно. Ты облажался и убежал, даже выбрав другое имя. Оказывается, я совсем не знал тебя и после всего случившегося значительно подзабыл. Ты, наверное, не понимаешь, что такое скучать по человеку, ради которого проживал каждый день? Скучать, винить себя, отчаянно желать возвращения во времени, чтобы в ключевой момент промолчать… Разумеется, не понимаешь, но зачем-то спрашиваешь. Хочешь, чтобы я рассказал?       — Для тебя это важно, — риторически вопросил Саске.       — Важно… — в сомнении повторил Узумаки, чтобы после уверенно подтвердить. — Для меня? Важно. Куда логичнее, если б это было важным и для тебя, иначе что тянуло прийти сюда? Не надо делать мне одолжений. Ты, ублюдок, оказал шикарную медвежью услугу, но это никогда не значило и не значит, что теперь тебе нужно меня жалеть. Даже если хочешь меня жалеть, я не позволяю, Саске, — кисти свесило с коленей и, определив точку настоящего в нескончаемом потоке мыслей, Наруто засмотрелся на ряд ступеней. Он не заметил, как Учиха настороженно склонился, прикасаясь к единственному наболевшему, что Узумаки получил недавно и по собственной воле. — Да не хватай ты меня за руку! — выкрикнул Наруто, сию минутно поднявшись. Вопль прозвучал достаточно громко, с чем бы следовало освободить лестничную клетку, пока соседи не раздали нагоняй, но оба остались на месте.       — Я не собираюсь тебя жалеть, — твёрдо заверил Саске. — Жалость калечит.       — Так ты издеваешься надо мной? — в сердцах рассердился Узумаки, на этот раз видя пред собой не Учиху, а округлый ожог, куда смотрела ещё одна пара блестящих в тени чёрных глаз.       — Специально прижёг, а мог просто ответить на мой звонок.       — Не надо менять тему. Я не собираюсь молчать, — ощетинился Наруто. — Ты никогда не был слепым, никогда не любил и не ценил меня, но странным образом оберегал, думая, что я не замечу. У тебя куча личностей, и это я не об имени. Кто же мы друг для друга? Кем были? Друзья? Сожители? Братья? Или я один видел в тебе что-то, ради чего стоило жертвовать собственными интересами? — Узумаки качнулся, неуклюже держась за хватку Учихи. Высказать было нечего, однако он находил оправдание каждому слову, нацеленному выдрать из Саске все жилы. — В интернате ты меня избегал, пока не наступала ночь, ведь говорить с инсомнией проще, чем с живым человеком, — Наруто попеременно стал загибать пальцы свободной руки. — На тренировках лупил как проклятый, видимо, злясь, что я такой шибанутый, раз после всех костылей, которыми ты меня обвесил, не перестал дрочить на тебя в общей ванной. Ты даже видел это, если забыл.       — Не забыл.       — Вот оно что, — безнадёжно вздохнул Узумаки, по-прежнему вырываясь без должного соблазна. — Так может в этом и причина? Не мои чувства тебя пугали, а твои собственные тараканы, раз смотрел, как раздражающий парень дрочет на твои фото, — закончив, Наруто с неприязнью усмехнулся, на миг посмотрев Саске прямо в глаза. — Ещё имя твоё шепчет, когда сперма по члену течёт.       — Я к этому привык, — пожал плечами Учиха, но скрыть отвращение к данному вопросу не смог. Машинально прищурился, губы заметно стянулись. Наруто это вывело из себя.       — Поэтому семь лет я тебя не видел?! Не мерзко тебе трогать эту «грязь»? — прикрикнул он, попытавшись трясти рукой и рефлекторно передёрнувшись, стоило Саске за неё потянуть. — Самому, блять, теперь мерзко! Куда ты тащишь меня? Отцепись.       Следовало вырваться, бросить горшок и бежать отсюда к чёртовой матери, но Узумаки не столько растерялся, замолчав на полу слове, сколько вновь оказался в болезненных грёзах, рисовавших спонтанную нежность, неуютное приторное тепло и странный шлейф аромата, что возможно почувствовать, только стоя с Учихой впритык.       — Отпусти меня, — прошептал Наруто, понимая, что с места они не сдвинулись, а ведомую конечность поднесли к недоступным устам.       Учиха на ожог не смотрел, вместо этого, он аккуратно прикоснулся к ладони губами, горячими и сухими, что контрастом заскребли по нарывающей с вечера коже. Взгляд Саске сфокусировал только на синеватых радужках, опасливо изучавших его движения и норовящих понять, какого чёрта, он, Учиха, будет делать, когда секунды изойдут в минуту. Именно этой рукой, этими пальцами Наруто много раз ублажал себя, представляя нечто будоражащее и безусловно желанное. Рядом должен быть только Саске, однако был кто угодно, кроме него. Атлантические глаза отражали такие же мысли.       — Ты издеваешься, — нарушив хрупкую тишину, констатировал Узумаки.       — Непреднамеренно… Просто я никогда не хотел быть источником чьих-то волнений. Эта участь создана для родителей, но у меня тоже есть чувства, которым нужно время, чтобы… — тихо рассказал Саске в чуть согнутую ладонь.       Не успел он завершить фразу, смысл которой, наконец, очертил откровенным, как Узумаки дёрнулся, а рука его выскользнула из под чужого носа и в следующий миг оказалась на воротнике, за который Наруто бездумно потянул Учиху на себя.       Губы столкнулись порывисто и неуклюже. Разум нарывало блаженным пессимизмом, где мимолётная близость тянула душу к земле, но, вместе с тем, подменила волокно сосудов на многослойную ленту жажды. Тягостным давлением и смазанными мазками Узумаки пытался втереться в Саске до уровня сущности, потому что любить его хуже пытки, но невыносимо не только ему. Чтобы почувствовать себя лучше и задержать момент жгучего наслаждения, нужно только испить Учиху до последней капли. Замуровать внутри себя, ощупать вдоволь, чтобы тело со всеми мышцами оказалось во власти Наруто.       Хотелось убить и растоптать Саске так, чтобы он слился с асфальтом. Дабы описать наглость, с которой тот пришёл говорить о чувствах и о ложном понимании вещей, Узумаки не хватало словарного запаса. Ирреальным стало другое чувство — ощущение эйфории от одного слияния, что неумелым касанием кожи к коже, губ к губам, будоражило внутри устойчивый огонь с тянущим влечением внизу живота.       Учиха же успел прикоснуться только к светлым вихрам, показавшимся до того уязвимыми, что лишний раз потяни, и клок волос останется между пальцев, а Узумаки рассыпется на костный песок. Этот дом породил много историй, в нём были конфликты, вынужденное гостеприимство и последний раз, обещанный Наруто для какой-то личной галочки, но Саске нравилось, что ложь оказалась непрочной. Волнение выделяло адреналин, а поцелуй беспокоил жадным нажатием на сошедшие с тренировок синяки.       Влажность ртов в обмене чувств играет последнюю роль. Оба поняли это, по очереди лизнув друг друга. Эмоции — в пальцах на затылке, спутавших волосы и греющих кожу под ними, в прикосновении к щеке, слишком мягком и невинном для мстительного разврата, засевшего в мыслях. Мелочи выдают куда больше обречённого на крах желания восстановить разрушенное путём прямого давления на тело. Это никогда не спасает, и поцелуй не спасёт тех лет, что Саске жил, забывшись в настоящем, а Наруто провёл на кладбище рядом с чужой могилой, однако сейчас это нужно для строения новых и сложных связей.       Стоило языку вновь прикоснулся к другому, размытым штрихом скользнуть наверх, как тот попал в крепкий захват зубов. Узумаки не пытался унизить. Мучал, голодно терзал, создавая впечатление, что сей момент раздражает, что он не нужен никому из них. Не избитым способом, ухватив Учиху за талию, попав под футболку и ощутив мурашки на горячем торсе, Наруто стиснул не только ткань. В месте с ней он заскреб короткими ногтями, желая причинить всё большую физическую боль, будто Саске той особенно не хватало.       Их губы покалывало, из трещинок капнула кровь, которую никто бы не заметил, не размажься она в местах соприкосновения языков. Привкус железа вызывает лёгкую степень зависимости, от которой хочется давить сильнее, а посасывать усерднее. Голод здесь проявился не к месту и тут же окреп, как и кровь смешалась со слюной и резким поверхностным дыханием.       — Тебе этого захотелось? — зло прошипел Узумаки, с силой оттянув зубами нижнюю губу. Та критически скрипнула.       — Может быть, — неоднозначно признался Учиха, механически проводя по укусу пальцем. Говорил он с трудом, в то же время деликатно отстраняя Наруто на пару сантиметров прочь.       Скула его легла под ладонь как родная, гладкая и чуть сухая кожа отдала приятное тепло. Жара от Наруто больше не шло, он остался в минувших днях, во времена, когда Учиха даже думать не смел прикоснуться к Узумаки ласково или дающе.       Саске лгал безуспешно, ибо ночи в бреду и снотворное, унимавшее тело, но неспособное усыпить температурящий разум, запомнились ему противоречием, рубящим сгоряча и раздражающим дёсны. Наруто ошибался. Совесть Учихи не возродилась, потому что не успела даже толком помереть.       Злоба Наруто являлась таким же безуспешным враньем. О да, Узумаки хотелось разбить руки в кровь, изуродовать лико Учихи, чтобы тот никогда уже не напомнил любимого человека, но выдавала Наруто ласка. Как тёрся он щекой о ладонь Саске, старательно хмуря брови, жмуря глаза и кривя не дышащий нос, трутся только животные, потерявшие веру в людей и получившую её спустя годы.       — Я не соврал, — нерешительно обнял за плечи Саске, надеясь, что рот перестанет щипать, если скажет хоть толику правды. — У меня есть чувства, которым нужно время, чтобы распробовать тебя.       — Ты всю жизнь меня пробовал.       — Но не в том ключе.       Прижавшись к светлому виску, Учиха задышал чаще. Он опрометчиво посчитал, что хоть и не целиком, зато раскрыл исключительно непристойный секрет. На самом деле, всё, вокруг чего существовало влечение Узумаки, его террор, история и похоть, вдруг улеглось на алтаре настолько сакральным артефактом, что стало чрезвычайно ветхим.       Наруто не влюблялся, он истинно и кошмарно любил. Сумасшедшие делают любовь мукой, как и одержимая любовь делает из человека безумца. В закономерностях этой цепи любящий впитывает запах вечного беспокойства, и несмотря на тысячи прожитых в ирреальности дней, он всё ещё чистый лист. Узумаки пах как нулевая переменная.       — Не могу я тебя жалеть. Это всё… — попытался Учиха, плотнее прижимаясь ртом к щекочущим волосам на виске и проводя раскрытой ладонью от светлого затылка до середины спины. Это успокаивает. Хорошо, если не только Саске. — Я тебя уже бросил, теперь надо побыть рядом.       — Пошли в квартиру, — тяжело произнёс Узумаки, отстранившись и отвернувшись.       «Надо» понятие долга и обязательств, но только Саске создавал его на почве эгоизма.       — Оставь записку, возьмёт, если нужно, — предложил тот, покуда Наруто опять наклонился к горшку.       — В квартиру иди, — напряжённо повторил он.       По наитию Учиха пошёл впереди. Наруто нехотя шлифовал позади ступени и, натирая раздражённый ожог, грыз щёки, стараясь перебороть тягостную пустоту, что заволокла свет и лестницу перед глазами.       — Я курить, — высказал он, стоило входной закрыться, а ключам рухнуть на тумбочку.       Саске едва разулся, как Узумаки и след простыл. Только, судя по навязчивому холодку, побежавшему по полу бурным вихрем, стало ясно, что Наруто ушёл на балкон.       Учиха вышел за ним, не спеша. Хотел бы сказать, что запах табака раздражает нюх некурящего, однако он давно уже привык и к вечному дыханию забитых смолой лёгких, и к горечи на пальцах и на губах, потому что Наруто курил чаще, чем набирал его номер в последнюю пару дней.       — «Когда бросишь?», — почти произнёс Саске, но зацепился взглядом за низкий неровный забор, рядом с которым стоял Узумаки.       В нише одной из форточек, что в холода неплохо бы держать закрытой, с трудом влезая друг рядом с другом стояли окурки всех мастей и цветов. Учиха нахмурился, тогда как Наруто поднёс зажигалку к левому краю забора и осторожно повёл рукой вправо, распаляя фильтры чёрным дымом.       — Что это?       — Поминальные огни, — флегматично поведал Узумаки, потушив зажигалку взмахом руки. — Иди сюда.       Саске хватило одного шага, чтобы с дистанции в полуметр рассмотреть явно не заводские надписи на каждом бычке.       — До конца жизни будешь меня хоронить? — скептически поинтересовался он, следя за быстро прогорающей сигаретой во рту хозяина капища.       Наруто повернулся и усмехнулся, не говоря ни слова. Перед собою он был до страшного честен, ведь того, в чью память горел забор, уже не существовало, но Узумаки его всецело любил.       — Выброси их, — ни то попросил, ни то настаивал Саске, чувствуя некое раздражение от имени на бумаге и внешнего вида «поминальных огней».       — К дрочке привык и к этому привыкнешь.       — У тебя на этой почве похотливые фантазии? Если быть откровенным, твой член, наверняка, хочет писечку, а не меня.       — Мне виднее чего он хочет.       — Ты девственник, — хмыкнув, отрезал Саске.       — Я помню, — закатил глаза Наруто и всё же уколол. — Ты, полагаю, давно нет, но по себе людей не судят.       Сказать было нечего. Пауза затянулась и заметно давила на голову, впрочем, Узумаки она совсем не напрягала. Наруто курил, задерживая дым в лёгких, как ни в чем не бывало, смотрел в небо и покачивал одной ногой, стоя аки журавль на дощатом прохладном полу.       — Мне нужно погулять с собакой, — вспомнил Учиха, не вынося ветра, который давно должен был Узумаки уже простудить.       — А где она?       К разговору Наруто вернулся довольно пассивно. Саске дождался, пока тот взглянет на него, и показательно кивнул в сторону двора за окном.       — Ты оставил собаку в машине? — со странным оттенком недоброты, выгнул бровь Узумаки. — Ну и садист же ты.       — И преступник.       Спорить Наруто с ним не стал. Пускай, напоминание уже раздражало, давая эту кличку, он был, как никогда, справедлив.       Потушив исхудавшую сигарету о бортик старой, потрёпанной кружки, Узумаки воткнул окурок по-соседству с другими и, хлюпнув носом, тихо зашёл в квартиру. Саске же остался, думая о том, что выходило из него слишком громко даже для гудящего шума с дороги под окном.       Во имя чего его ломали эти детали, скрытые от посторонних глаз, но самому Учихе показываемые открыто и нагло? Он пожертвовал всем, по глупости или по совести открыв далёким декабрём лицо человеку, с которым клялся не пересекаться даже во сне. Ни смена имени не спасла, ни стены, возведенные с умелой руки. В одночасье Узумаки отобрал у него всё, к чему Саске шёл, еле-еле отрывая подошвы от земли. И самое страшное в том, что Учиха готов был отдать ещё больше, найдись у него что-то помимо неподъёмного чувства вины.       Наруто был точно таким же. Жертвенником, потому что отдавать необходимо. Отдавать нужно даже страдания, причинившие сотню надрезов на коже и ещё больше глубоких колотых ран. Невозможно вырасти, стать лучше, сильнее и краше, не принеся в жерству что-то более чем любимое. Для того чтобы «быть», иногда, требуется расстаться с огромной частью себя, с болью и кровью отломить кусок жизни, в который вкладывался и которым дышал. Но так нужно.       Учиха сгрёб с дюжину окурков, во всяком случае, столько, сколько влезло за один подход, и, не рассматривая те дольше пары секунд, без сожаления выбросил в кружку-пепельницу. Поминальные огни не спасут ни Наруто, ни его пострадавший рассудок, а Саске должен быть умнее, поэтому обязан следить, чтобы в доступности Узумаки никогда не находилось верёвки и мыла. По отдельности пока можно.       — Ты поедешь? — кашлянул Учиха, вернувшись в квартиру.       Узумаки не было ни на кухне, ни в пасмурной гостиной. Но вскоре что-то хлопнуло за пределами коридора, и Саске оступился на лысом ковре, собираясь повторить вопрос громче.       — Спускайся, я соберусь и выйду, — издалека сообщил голос Наруто.       В закрытой машине Пёс ждал уже полчаса, окно ему Учиха оставил слегка приоткрытым, но Узумаки был прав, очернив Саске садистом, потому, не говоря лишних слов, тот обулся и вышел в подъезд. На окраине города, дворы отличались от повсеместно тоскливых. Их заполняла инфраструктура новых районов, парковок, похожих на места для автомобилей, а не для гужевых повозок «одна на подъезд», как было там, где основал пристанище Учиха. Наруто знал, к чему стремится современный человек, и каким заповедям необходимо следовать, чтобы не выделяться в толпе незнакомцев.       Растоптав его веру, Саске принёс сполна привкуса трупного яда, пожиравших тёплые воспоминания паразитов и беспросветной мглы, окружившей Узумаки на долгие годы вперёд. Он же сделал Наруто мудрее, научил принимать безысходность, понимать, что обстоятельства есть апогей бездушия, коему до желаний человека никогда не будет дела. Саске хотелось так думать, иначе всё, что натворили его плачь и выбор Итачи, убивший разом двух зайцев, не имело и толики здравого смысла.       Ароматная пекарня на углу дома оказалась самым глухим участком района. Возле неё Учиху остановила широкая вывеска «Поддержка избавляет от зависимости», а снизу краткий адрес и номер телефона, куда наверняка звонила не одна сотня человек, опустивших руки на тернистом пути избавления ближних от рабства химических элементов. Поддержка избавляет и от чувства вины, но только до тех пор, пока виновный не столкнётся взглядом с потерпевшим. Быть может, из-за этого Итачи не переносил поездки на кладбище, а Саске боялся оказаться в зале суда.       В этот раз машину Учиха оставил неблизко. У подъезда Наруто минным полем чужие колёса скопились в масштабе, пропорциональном количеству выходящих на север окон.       Собака рвалась и скулила, завидев Саске на парковке, откуда тот улыбнулся ей, не лишаясь хмурых черт лица. За долгие полчаса машина практически остыла, потому, заведясь, тут же дунула из дефлектора холодящим сквозняком прямо в лоб. Пёс неугомонно скулил и норовил перелезть на сидение впереди, однако Учиха его одёрнул резким тычком ладони по морде, потому что рядом, из-за угла многоэтажки, проплывая мимо пекарни, расхлябанной походкой в их сторону шагал Узумаки.       — Какая псина здоровая, — с задорным прищуром удивился тот, не успев толком закрыть дверь и ровно усесться. — Как зовут?       — Пёс. Это кобель.       Учиху напряг специфический запах, пришедший в салон вслед за Наруто.       — Выпил? — недобро поинтересовался Саске, принюхавшись. Пары спирта дыхнули ему в лицо раньше, чем Узумаки оставил собаку в покое. — Блять, да от тебя разит. Чего ты наглотался?       — Водка.       Учиха вздохнул, устало и понуро опустив руку на руль, а пассажир отстранился от лохматой собаки и пристегнулся, равнодушно смотря на дисплей магнитолы.       — Так ты и до следующих соревнований не доживёшь, — порицание вертелось на языке чересчур назойливо, и Саске пришлось высказать его прямо. — Без повода и застолий. Нахуя?       Машина выехала на шоссе, а от настырного запаха в глотке засела натуральная тошнота. Вся жизнь Узумаки для Саске катилась без повода, и под застольями тот понимал, должно быть, только поминки. Говорить Наруто не хотел, пока желание прикоснуться к Учихе мягким полиэтиленом болталось в постепенно немеющих конечностях. Оно необъяснимо, как жестокая, изводящая потребность, уверяющая, будто раздражение со всеми обидами уйдут с первым прикосновением к телу манящего человека. Кто-то считает, что нежность усмиряет и дикого зверя.       Трогать Саске не в ссоре, должно быть, приятно, сжимать его куртку и одежду под ней, наматывать ткань на кулак, чтобы после тянуть ту наверх и проводить кончиками пальцев от худого живота до беззащитных рёбер. Узумаки пьянел на глазах, переставая гореть изнутри и чувствовать терпкое послевкусие водки на языке, но тяга набирала темп всё быстрее.       — Что ты делаешь? — напрягся Учиха, свернув с центральной улицы на перпендикулярную, ближе к дому. Наруто осторожно поглаживал его шею, разводя в стороны отросшие тёмные волосы и не сводя очарованного взгляда.       — Я правда нравлюсь тебе? — растерянно прошептал он.       — Что ты хочешь услышать?       — Что не только я хочу завернуть в ближайших переулок и снять с тебя хотя бы куртку.       — Не доводи, — посоветовал Саске, лениво оттолкнув чужую руку и вынудив Узумаки хмыкнуть, чтобы с глупой улыбкой впредь смотреть за окно. — Ты путаешься в желаниях.       — Всё, что касается тебя, одно большое желание. Даже, если оно теперь не хочет тебя знать, — рассудил Наруто, не теряя предвкушения, влечением оставшегося на пальцах.       — Образ и человек вещи разные.       — Пожалуй. Но образ у меня уже есть, нужна лишь вторая часть.       А Учихе нужен был воздух, парк в паутине лысых веток и необозримых высоких столбов. Банальный простор, потому что свобода с Наруто недостижимая величина, но душа без неё топится в крови рьяней камня, летящего с подвесного моста.       Дорога менялась стихийно, выбоины и грязь, порождением беспощадной зимы, утомляли внимание и били подвеску. Нет ничего страшнее, чем держать в руках два умирающих сердца, забыв, чье твоё, а чье следует вставить на место. Наруто по-соседству прикинулся спящим, но всё не мог отказаться от мысли, что губы Саске на вкус слаще мёда.