Саркофаг

I’m not strong enough to stay away. Can't run from you I just run back to you. Like a moth im drawn into your flame, Say my name, but it's not the same. You look in my eyes I’m stripped of my pride. And my soul surrenders and you bring my heart to its knees Apocalyptica feat. Brent Smith — Not strong enough

«Я недостаточно сильный, чтобы избегать тебя.

Не могу убежать от тебя,

Я просто бегу назад к тебе.

Я как мотылек сгораю в твоем пламени.

Называешь мое имя, но это не то.

Ты смотришь в мои глаза, и я лишаюсь своей гордости.

И моя душа капитулирует,

А ты ставишь мое сердце на колени»

      Саске нравилось держать всё под контролем. Не думать о ерунде, а если думать, то сразу же себя обрывать, переключая внимание на что-то, возможно, не интересное, но определенно важное. Так он тратил меньше время впустую. Железобетонная система жизни, строившаяся из года в год, не раз норовила внедрить в рутину Саске эксклюзивное новшество, однако Учиха брал самоуправство за грудки и силой воли сажал обратно. Как ни странно, соревнования, аки явление регулярное и по большей степени только муторное, теперь пугали не Наруто, а самого Учиху.       Зима в идущем году была удивительно холодной. Саске понял это запоздало, выскочив за двери спортивного клуба в куртке нараспашку. Конец марта, а снег продолжал лежать, как и поленья войны, никем не озвученой, но явно идущей между ними с Узумаки. Тревожные, дикие мысли Учиха не повторял, он их и не видел в упор, но кипятили они настолько, что даже встретивший при дверях ветерок стукнул контрастом до острых шумящих на коже мурашек. Время рефлексии прошло, почему-то стало зябко и тихо, однако внутренний штиль превратился в легенду, и корабль качало беспокойной водой, вот-вот переворачивая палубой под бушующий уровень колючей воды. В Атлантике весь Наруто.       Саске долго простоял перед высоким окном в туалете, затем обнаружил, что жеребьёвка уже прошла, и с Узумаки они не пересеклись. Значит, внеплановый побег Учиха мог оправдать, упрямо тыкнув Наруто в печень, будто растущая меж рёбер пустота сидела в одном его имени.       Если бы у Саске была мать, она бы сходила с ума, видя в сыне последовательность безумных созвучий из букв, — Наруто. Негоже повторять это чаще мантры, что ежедневно читал с утра, заставляя себя идти на работу, обедать чуть позже полудня и не сдаваться во власть простыней. Если бы у Саске был отец, мужчина разбил бы Учихе морду. Хорошо, что их нет, потому как даже Итачи разочаровано бы оттолкнул, узнав, что любая мысль об Узумаки вкручивалась Саске в череп винтом, мучая застрявшей пулей меж глаз — чуть выше переносицы. Её не вытащить, ибо поиск выхода в ином случае ведёт только к окну.       Имя спортсмена, против кого пойдёт Узумаки, Саске видел отнюдь не впервые. Парень участвовал в тех же боях, куда ездил Суйгецу, более того, может раз, им удавалось потанцевать на ринге. Это не имело значения, пока волнение Наруто давило фантомным присутствием. Саске знал, что выбежав на свежий воздух, на парковке остался один, но, в то же время, был уверен, что, обернувшись, натолкнется на Узумаки. Живого или воображаемого — теперь неважно.       Вкусив ментола, что пропитал всё вокруг, от верха до низа лёгких, Учиха забрался в машину. Вернуться не мог, вопросы, ответы — всё, чего пытался коснуться разум, в ответ било головокружащей тошнотой и нудящим покалыванием в висках. Печка его согревала, одновременно с тем раздражая сознание неизбежным. Наруто проиграет, а Саске не знает, что скажет, увидев его лицо.       Телефон до сих пор разрывало от сообщений.

***

      Наруто тянул время, как мог, и, всё равно, на работу вернулся, оставив на щеке пару пластырей. Выходные он не запомнил. Пытался спать, гулять до магазина, находить занятия, чтобы те с твёрдой самоуверенности можно было назвать полезными, но на деле Узумаки метался в беспокойстве, ходя не на прогулки, а за сигаретами, ибо спать без них тоже не мог.       Что забавно, телефон Наруто не выключал, ни с кем не ругался, а в моменты настоящего бодрствования пил много чая. Каждый обед и каждый вечер организм требовал обновления, получал кофеин и жаждал диалога.       Позвонить Саске кишка тонка. Учиха тоже не звонил.       Ресторан встретил каменной неизменностью, в которой Узумаки недостающей, но абсолютно бесполезной шестеренкой встал на прежнее место. В состоянии некой растерянности Наруто бесконтрольно следил за Тен-Тен. Подходил, кивал, пусто улыбался. И ведь подруга дважды спросила, что стряслось с его лицом, а Узумаки не понимал, отчего девушке неизвестны последние месяцы его жизни. Так и сказал прямо, — разбили.       — Отдаляешься, — почти с незнакомой жесткостью констатировала она.       Сомневаясь, Узумаки находил минуту, уверял Сакуру, что дело важное, и отлучался в комнату персонала с концами, пока Тен-Тен не начинали искать. Там он душу выворачивал. Казалось, что говорил больше, чем знал, однако девушка задавала только новые неудобные вопросы, будто общались на разных языках.       — Он нравится тебе.       — Жутко.       Несколько дней вошли контейнерами в судно. Неделя судно заполнила и выгнала из порта в открытое море. Тен-Тен не занималась пиратством, но уже знала практически всё.       — Куда б не пошёл, он преследует. То в реальности нагоняет, то воспоминания о нём меня шпигуют острым. Это новый вид психологического насилия, понимаешь? Я не могу понять, почему, встречая его, хочу убежать, но только Саске уходит, меня на части рвёт, как хочется его догнать и ударить. Это ощущается так, словно я не успел рассмотреть что-то важное. Даже в голове у меня его хмурая рожа всё время давит и давит.       — Он-то знает об этом?       Наруто искоса поглядел на соседний стол, за которым Сакура непринуждённо болтала о дефиците хомутаторов в автосервисе. В тот же момент Узумаки поймал её улыбку, адресованную, конечно, Суйгецу, и повернулся обратно к подруге, не зная, как правильнее сказать.       Хозуки заходить стал реже, а в последний раз, сожалея, признался, что времени попросту нет. Их общение не выходило за пределы приятельского, чтобы теперь сожалеть об его отсутствии, но Наруто сожалел.       — Кто его знает, — напряженно пригнулся он, стараясь ответить на сложный вопрос с максимальной точностью. — У него в башке что-то жжёт. Чувствую, что шансов разобраться у меня нет.       — Уже три месяца прошло, как ты его встретил. Это странно, друг. Вы не умеете разговаривать?       — Он дрессировал меня с начала нового года. Шантажировал соревнованиями, допустил до них, потом гонял… — Тен-Тен смотрела с непониманием. Её тоненький рот, подкрашенный нежно бордовым, втиснулся в череп и слился вровень с кожей под носом, явно пытаясь о чём-то спросить. — Саске повторял, что мне не победить, что я слабый и тупой… А в последний момент сказал, что верит. Что он на моей стороне, — процитировал Узумаки. — Я долго ждал конкретики, но не такой.       — Это весьма… Тяжело принять. Объясни мне, какое отношение Саске имеет к соревнованиям? — в замешательстве вопросила подруга.       — Он меня поцеловал. Вроде сам, но вынудил сделать первый шаг, — резко прошептал Наруто, только после отброшенно вняв полному смыслу. За историю длиною в жизнь он не поведал о самом важном. — Саске мой тренер. Какаши.       — Саске это Какаши, — медлительно повторила Тен-Тен, словно пробовала предложение на свежесть. Карие глазки она растеряно остановила на тонком воротничке зелёной формы Узумаки и совершенно точно не видела того, на что смотрела. — Неожиданно, Наруто. Ахуеть…       Парень почувствовал, как тонким хоботком глубоко-глубоко уколола в грудину совесть. Сердце боязливо крякнуло под её напором и выгнало кровь гулять до самых ушей. Он должен был рассказать ей раньше.       — Я перед Новым годом узнал. Убежал, думал, что кукухой поехал. Сперва начал торговаться с обстоятельствами, а потом Саске сам приехал, — оправдался Узумаки. Неосознанно и бестолково, потому легче на душе не стало, но пытался.       — Я помню, — кивнула подруга, не меняя выражения лица. — Обед заканчивается.       — Ты больше ничего не скажешь?       Наруто обратился к ней с тоскливой надеждой. Брови чуть изогнулись, попросили выразить мимикой нечто большее, чем удалось произнести голосом.       — Спроси его, есть ли смысл?.. Или… — замялась Тен-Тен, поднявшись. — Я не знаю, Наруто. Правда.       — Прости.       — И ты меня.       Обед кончился, заставив пожалеть о поднятой теме. Тен-Тен ушла из ресторана, старательно двигаясь плавно, но плечи её задубевшим коромыслом не переставали противиться изяществу тонкого тела.

***

      Сегодня Учиха пытался понять, зачем уехал, бросив Наруто на парковке. Целуя разбитые губы, касаясь груди собственной, надрывно стучавшей, он был уверен, что разобрался в себе. Ради какого желания сдался и чего ждал в ответ, — Учиха чувствовал, что вместо разрешения долгосрочной беды, создал только новую ветвь, грозящую принести гнилые плоды. Но романтика в Узумаки всё-таки есть, она в движениях тела, в непостоянном горячем дыхании и возбуждённо блестящих глазах.       На присутствие Наруто всюду, Саске внимания как-то не обращал, только вот губы сейчас немели, не двигались, отчаянно ностальгируя по короткому мигу касания, бывшего для Узумаки поощрением, а для Учихи роковым признанием в том, что до сих пор называть своим именем не решался. Его в тот момент не вело, потому вину не повесить на спятившие мышцы. Больная голова — вот преступник рецидивист.       Всего минуту назад Саске остановился у зеркала. Черты лица смыло, оголив резаные части силуэта, взгляд же бросало от углов к центру, а из центра — за собственную спину. Оттуда несло прохладным туманом, что олицетворял стужу сомнения и делал поздний вечер особенно деспотичным. Учиха смотрел вдумчиво, искал в отражении что-то помимо синевы выбеленной кожи, тонкой шеи и кривых ключиц. Тело — источник пороков. Глаза — дверь в коридоры души. Их у него и шатало из стороны в сторону, пока зрачки безумно искали свои дубликаты, наивно полагая, что ответы сначала возникнут сами по себе, а затем вычеркнут все ошибки.       В лицо Саске видел то, что требовалось непременно забыть. Учиха вздрагивал каждые пару секунд, силясь рассмотреть чужие глаза в лике своих с расстояния полуметра. Вздрагивал и косился, обращая внимание на ледяные рамку и плитку, заточившие самозванца в квадратном метре страшного склепа. Саске потому и трясло в этой топкой, крепчавшей тревоге. Ибо Наруто был везде, но только не в отражении зеркала.       Пока карман не потянуло ритмичной вибрацией, Учиха не замечал, что пальцы холодно побелели и железно впились в монументальный обод раковины. О данном брату обещании он забыл. Саске вообще ничего не удерживал в голове последние сутки или двое, ломаясь под гнётом необходимости решить то, где решение уже вынес.       — Я тебе в пять утра позвоню, — слабо выдохнул он, приложив телефон к уху. Звонок ни то отвлекал, ни то злил, мешая тыкнуть в больное.       — А перед этим на коврик насрёшь? — кашлянул Итачи, под конец отстранившись от микрофона. Фраза оторвала Саске от раковины, даже выведя в коридор. Хотелось пить. Нещадно сушило горло. — Ты про Пса помнишь?       — Да.       Об обещании Учиха вспомнил с неохотой. Отвести собаку на ежегодные прививки, Итачи, как положено, отправил доверенное лицо. Человек без выходных, вечно живой и бегущий. Порой Учиха становился просто невыносим.       — Тачку я продал, могу и за Пса добавить тебе процент, заяц, — пообещал он, влажно причмокнув губами. Саске не знал, каким звуком нагляднее показать, что ему несказанно плевать.       — Ты в неё ни гроша не вложил, — закатил глаза Учиха. Юмор на язык лез очевидно агрессивный. Под ночь все разговоры сводило к перетиранию костей на крупной тёрке, однако Саске сдержался. — Бабки оставь, добавишь от меня в новую.       — Ты ж свою долю не отсчитаешь тогда.       — Как родного знаю. Наебёшь?       Итачи тихо засмеялся, что, к сожалению, делал только в отсутствие людей, перед кем был обязан исполнить серьезность. Саске вообще считал, что брату не хватает искренности и простоты. Итачи дарил ему маски, вовремя утешал, но собственную почти не снимал. Гибель Какаши замкнула его нутро на планке «работа».       — По большой любви я тебе дам совет. Найди любимое дело, тогда начнёшь дрожать за его ресурсы, — миролюбиво отчеканил Итачи, а Саске мелко вздрогнул.       Телефон Учиха опустил на уровень бедра. Язык сдавило между зубов.       — Я Наруто встретил, — сказал он глухо и неуверенно, будто приснилось.       — Чего? — прозвучала улыбка, только Саске знал, что та сейчас сойдет с родного лица, и с сожалением осмотрелся вокруг. Итачи ведь всё расслышал.       В ноги сегодня пульсировало с обеда, что странно, — на дворе уже ранняя ночь. Саске лихорадило, ломало, потому он уверенно шёл вперёд и, вернувшись в ванную по инерции, встал перед зеркалом, рассматривая шальные сверкающие глаза, в тени совсем чёрные и ненормально большие. Итачи не удалось отвлечь разум и сердце, потому что слово его вечно двузначно. Не клеился разговор сегодня как никогда, хотелось бросить его, не изводить на помёт, а с утра не вспомнить ни мгновения этого дня. Но Учиха отвернулся, тяжело сглотнув, отчего только больше запершило сухое горло.       — После обеда приеду. Потом, — бросил он, доподлинно зная, что отражение продолжает сверлить его спину.       Ответить брат не успел, потому что зеркало съело Саске с костями.       Прикоснувшись губами к стакану с водой на кухне, он судорожно глотнул раз, подавившись на втором и сжавшись в беззвучном приступе кашля. Десяток непринятых вызовов горел в записной книге красным, не на шутку пугая Саске, как учинившего их создание. Пока жил инвалидом, совесть его беспечно качала ногами, зато теперь, скрывшись за грехами хозяина, побито скулила, требуя перезвонить, чтобы, в конце концов, Учиха вспомнил, что он не самый плохой человек.       Ничего у Саске не вышло. Тревога, рано или поздно, приводит за руку и беспомощность. Он смотрел в запотевшее от контраста окно, закусив губу, обожженную холодом мокрого языка. В отражении гладких поверхностей калейдоскопом завис его силуэт, а за спиной некто с вырванным из-за рёбер сердцем стоял прислонившись к его напряжённой спине. Наруто был везде.

***

      — Да перестань же, Господи… — молил Узумаки, усиленно давя на виски покрытыми испариной ладонями.       У Наруто было достаточно оснований полагать, что голова разболелась от усталости, от недостатка жидкости в организме и вездесущего чувства пустоты, однако разобраться с этими пунктами, сколько он не старался, не выходило. Дело в том, что пустота задавила количеством выбитых по векам букв, в которых уже не читалось ни имя, ни вообще хоть какое-то слово. Боль от душевных порезов тянула напряженной горящей спиралью где-то в желудке, оттого не пить Узумаки не мог, ни есть, — только работать в нескончаемом беге, без права выйти на перекур, без дозволения сесть и в который раз думать о Саске.       — Если стану дебилом, то по собственной воле, — шёпот у Наруто вызывал странную дрожь, однако голос, вопреки хрипоте, заметно прорезался.       Глубокий вдох отрезвил Узумаки только на миг, но он успел приподняться с подоконника, чтобы опереться о него руками и посмотреть в сторону двери. Черт его знает, зачем Наруто закрыл её, придя сюда в одиночестве из такой же нелюдимой квартиры. Дверь — иллюзия безопасности.       Столешница перед глазами встала на место. Растерзанная пачка сигарет лежала полу боком, а зажигалка рядом с ней вдруг оказалась зажата в руке, оттого Наруто не сразу понял, куда лежит его путь, но, сделав пробные шаги навстречу комнате, осторожно приподнял сигарету и, прежде, чем поднести ту к губам, прочитал: Саске. На всех оставшихся сигаретах его имя корявыми линиями пропитывало бумагу чернилами.       — И какого хера ты не куришь?       Было бы славно, страдай Учиха столь сильно, что закурил бы первый попавшийся табак, предварительно нанеся на бумагу, как Наруто, его имя. Сигареты отличный переводчик губящих эмоций. Если бы фильтр не горел на языке пластиковой горечью, Узумаки скурил бы и его. Паршиво, что здоровье он гробил каждую пачку, где, даже если и не писал имени Саске, так представлял, считая то материальным, а виновнику от этих ритуалов — хоть бы хны.       Когда Наруто заперся в склепе в надежде на мир вне войны, стало неожиданно сыро и неуютно. Легче не было, напротив, хотелось броситься под колёса той телеги, что новым грузом прицепились к его плечам.       Глядя на Саске, не сложно сказать, что тот сдался, увидев позор Узумаки на ринге. Учиха смирился, иначе бы не ушёл, не говорил ерунды, не смотрел так, будто Наруто забил его в череп, и не касался бы губ в жадном приступе необъяснимой мании, которую принято держать жене в момент прощания с покойным мужем. Саске смирился, иначе бы не ушел. И, чёрт с ним, что Наруто не опустил рук, до самого финала держал ситуацию в крепком захвате, в итоге проиграв самому себе, но не тому человеку на ринге. Ничего не сменилось. До последнего кадра перед глазами он воевал за эту историю, пытаясь поменять её сущность… Наруто не бракованный, но Наруто не всесильный.       — Он знал мою планку и всё равно допустил, — вслух рассудил Узумаки, слегка устоявшись. — Он знал, что я проиграю.       Только что пытался тем самым доказать, — вопрос, на который ни Наруто, ни даже Саске не имели разумного ответа.       — Снова игры.       И вновь нежность, прохладные пальцы на шее. Всё создавалось иллюзией, единственно верное в ней — разочарование к тому, что свершилось по воле случая, а может, подсознательно необходимое.       Вдруг Наруто бросил сигарету в пустой стакан и выскочил из комнаты в поисках телефона. Глазами нельзя увидеть то, что спрятано внутри тела, под кожей — в глубине души, но сердце обладает неслыханной способностью это чувствовать.       Саске не сдался. Он всё сделал только ради себя, показал Узумаки, где его паршивое место и снова отказался от того, что говорил по-началу Какаши.       — Мне плевать, что ты чувствуешь, — смахнул чёлку Наруто, начиная вызов по номеру, который давно заучил наизусть. В руку ударило током, а пульс застучал в горле, давя опухолью, непроходимой и безнадёжной. — Я люблю тебя, даже если ты против, тварь.       За окном показалась молодая луна, а телефон всё чаще пищал короткими гудками. Узумаки откинулся головой на кровать, выпуская тот на пол, ведь в тихом вакууме вокруг нерасторопные сигналы вызова нетрудно уловить даже на низком уровне громкости.       — Я не хочу никого любить, — подумав, честно выдохнул Наруто, краем пальца блокируя телефон и опуская сухие веки. Трубку на той стороне не подняли, стоило догадаться. — Мы могли бы дружить… Как раньше. Или драться ради соперничества. Но я, идиот, влюбился.       Вскоре темнота заволокла помещение целиком. Луна спряталась за массивом тяжёлых облаков, и комната погрузилась в такой беспросветный мрак, что густота его, словно бархат, обняла плечи и голову, забиваясь поглубже в нос.       Наруто ни то засыпал, ни то прислушивался к тому, что невозможно расслышать. Пустота звала за собой, продавливая половицы там, где линолеума не хватило укрыть старый дощатый пол. Двери в комнату, казалось, и вовсе не было, только лёгкий гул холодильника, шедший по коридору за стеной, уверял, что выход отсюда есть, и он до кошмарного близок. Телефон вместе с ним зажужжал, оставаясь по-прежнему сжатым между большим и указательным пальцами Узумаки.       — Что случилось? — первое, что услышал Наруто, приложив телефон к уху.       — У меня?       — Два пропущенных от тебя, — сообщила девушка, чей номер, вроде бы, и в контактах давно затерялся.       Узумаки болезненно проглотил каплю жидкой слюны и сбросил звонок. Темнота вновь заползла под руки, стоило экрану погаснуть. Она манила его, жестоко обманывая; обещала безопасность и тишину, в которой Наруто уже спёкся. Это не имело значения, пока Узумаки не замечал разницы между выживанием в одиночку и долгосрочным покоем внутри самого себя. Тишина обещала, в первую очередь, место, куда Учихе нет входа. Сюда или отсюда, по сути, не важно. Тут-то Наруто и опомнился, услышав телефонный звонок, ставший на этот раз по-настоящему громким. Он устало растопырил глаза, протёр уголки пальцем и, рассмотрев экран доскональней, как есть, чертыхнулся. Звонила бессонная Конан.       — Где ты? — первым делом спросила она.       — Я ошибся, — признался Узумаки, имея в виду только номер и поздний звонок.       — Нет. Ты, как раз, вовремя.       — Извини, если разбудил.       — Хочешь приехать? — в голосе её зазвучала такая мольба, что, секунду спустя, Наруто и подумать не мог, зачем ему в два часа ночи ехать к человеку, у которого прежде и не бывал.       — Смогу, — нетвёрдо заверил он, для достоверности медленно кивнув.       Спустя всего пару минут, Узумаки заметил, что вызов давно завершился. Конан сбросила адрес и оставила после текста сомнительный жёлтый смайлик, смотря на который, Наруто ещё пару минут рассуждал, молится тот или хлопает в ладоши.       Тревога приводила за руку немое отчаяние, таковы причины абсурдных разговоров в ночи и радикальной уверенности в том, что дома за полночь делать нечего, вот Узумаки и пошёл собираться.       Что бы не говорила Тен-Тен о бедовом коллеге, и куда бы не гнал его Саске, Наруто знал, что ногами протёр уже весь асфальт в грёбаном городе. Дополнительно обшагал и более узкие места в пределах его границ. Квартиры, спортивные клубы, рестораны. Коридоры, дворы и лопнувшую плитку на полу туалетов. Потому Тен-Тен ошибалась, будто другу нужен покой да постельный режим. Он не справится, не привыкший сидеть над разбитым корытом. А Учиха не прав по обычаю, ибо зомби весомого мнения не имеют. Наруто бегал куда больше его, ничего страшного, что дыхание сбито, и привычка курить оставляла сигарету в зубах на бессрочной основе. Оставаясь бесформенным сгустком молекул, Наруто был везде.       Району сегодня особенно не спалось. У подъезда сидела собака, глядела крупными чёрными бусинами исключительно в переносицу Узумаки, просила, наверное, есть, однако холод бездушно приморозил её к первой ступени, оттого животное не рискнуло подниматься с нагретого задницей места и за Наруто не пошло. Звери, бывает, приятней людей, вот и сейчас наливайка, открывшаяся неподалёку от местной разбегаловки, собрала целый отряд спиртоглотов, что крайне активно размахивали руками направо и налево, пытаясь утвердиться в неустойчивой полемике о политике. Наруто прошёл мимо тенью, оставив только путь в виде следов от обуви.       Прежде чем сесть на один из трёх ночных рейсов, Узумаки с добрые двадцать минут стоял на остановке. Он знал её как свои десять пальцев, мог прийти и досконально изучить по мышечной памяти, не открывая при этом глаз. Но сегодня Наруто эксперименты ставить не стал, замёрз жутко, мышцы продрогли до самых костей, а курить рядом с парой дышащих горячительным дам, не позволяло ни столько ограниченное количество сигарет, которые дамы обязательно спросят, ведь сами курили последние, сколько уважение к общественности, где привык улыбаться и раздавать себя без остатка.       Конан никогда прежде не говорила о месте, в котором живёт. Узумаки остановился возле низенького забора с витиеватым изгибом ворот. Кажется, у коллеги имелась даже машина, о чём Наруто тоже не думал, будто за компанию с остальным. Во всяком случае, он уже написал девушке о том, что пришёл. Оставалось смиренно прилипнуть к земле, ждать того, от чего даже чувствам лень просыпаться.       — Замёрз? — первое, о чём спросила та, выскочив в неаккуратной домашней блузе и тонких пижамных штанах.       Узумаки лишь неоднозначно мотнул головой, стараясь не откланяться от заданного курса, смысла которого сам до сих пор не понимал.       — Это… Мы… — начала тогда Конан, явно не понимая, о чём следует говорить. — Пойдём, да.       Только при свете ламп в прихожей Наруто понял, что значил несвязный бубнёж у порога. На Конан не было ничего. Лицо её, будто выжженный пласт керамики, очернила первобытная паника. В первую очередь Наруто почувствовал себя лишним. Незваный гость не так плох, как человек, кого пригласили за чем-то, что тот не в состоянии дать.       — Нагато, он приехал, — громко произнесла Конан, открыв перед этим дверь в одну из нескольких комнат.       Узумаки напрягся, плотно стиснув губы, стоило молодому мужчине выйти в коридор и приветливо улыбнуться.       — Ну и что с вами? — мягко произнёс он, сложив на груди руки. — Ты на Конан не смотри. Ей страшно, это моя забота.       — Это неожиданная встреча, — в замешательстве произнес Наруто. — Почему ей страшно?       Тут в голову пришла мысль о насилии. Домашнем или бытовом, — названий оно имело тьму, потому Узумаки волновала только причина, по которой мысли нашли себе почву.       Конан, на удивление, всё поняла, оттого на немой вопрос во взгляде Наруто прикрыла глаза и отрицательно покачала головой. Её не били и не калечили, всего лишь сердце, мягкое и болящее за всех подряд, диктовало потребность держаться настороже.       — Позволишь нам поговорить? — вопросил Нагато, глядя в лицо убитой супруги.       Конан ничего не сказала, расслабила мышцы на лбу, морщинки слились с ровным тоном кожи, тогда же девушка, не спеша, ушла, оставив шлейф ни то лёгкой туалетной воды, ни то свежего геля для душа.       — Она в последнее время всегда такая, — поделился Нагато, едва завёл Узумаки на кухню и усадил за громоздкий овальный стол. — Увольняется же, беспокоится, как броситься из огня в воду, не имея гарантий и запасных вариантов.       — Увольняется?       — А не говорила? — усмехнулся мужчина, открывая коробку с чаем, что, не долго думая, залил настоявшимся кипятком. — Да, у нас есть кое-какие проблемы.       — Чем ты таким болен, что она на работе живёт?       Узумаки не нравилось говорить со спиной, и, в то же время, он не был уверен, что смог бы спросить так же прямо, будь перед ним лицо незнакомца. Впервые в жизни Наруто видел Конан такой, впервые понял, что девушка держала лицо куда лучше, чем Узумаки научился за последние годы, а потому её впервые стало искренне жаль. Вопрос не застал Нагато врасплох, однако мужчина заметно помрачнел, вероятно, неготовый подбирать красивые и впечатляющие слова.       — Рак поджелудочной железы, — коротко высказал он.       — Вот как… — удивлённо, но только с виду, Наруто почувствовал, как запекло на щеках. В постоянном сканировании себя самого, он, право, забыл, что другие люди не ждут дозволения к получению горя.       — Да. В тридцать три года умирать немного страшно, — чуть нервозно хохотнул Нагато. — Когда не ждёшь этого, не думаешь, будто такое возможно и в этом есть что-то необыкновенное.       — Мне жаль, — чуть дрогнув уголками рта, выдавил Узумаки, после отпивая поставленный под руку чай.       — У тебя-то что? Уволился, сменил должность, ходишь побитый, — перечислил хозяин, на вопросительный взгляд поясняя. — Конан за тебя болеет как за себя.       — Не знаю, — пожал плечами Узумаки. Стыдно стало вдвойне, отчего теперь горели не только щёки, но и замёрзшие некогда уши.       — Врёшь.       — Да пытаюсь, но нет. Правда не знаю.       — Любовь? Или вляпался во что?       Сложно объяснить человеку, как ощущается тонкая грань между любовью и душегубной зависимостью, когда тот, в конце концов, счастлив, даже умирая и устрашаясь незапланированной смерти. Узумаки не смел утверждать, будто Нагато в действительности всем доволен, это казалось глупым и лицемерным, однако то, чем представлялся отныне Саске, куда яснее передавало значение цикла бесконечно повторяющихся кошмаров. Наруто и смерти давно не боялся, ибо та маячила на периферии, как награда за растянувшийся миг мучений.       — Вляпался в любовь, а потом во что-то с ней рядом, — улыбнулся он, стараясь скопировать выражение лица собеседника, но Нагато про себя отметил, что глаза Узумаки совсем ледяные, тогда как его собственные, воспалённые и опухшие, ни столько смущали гостя краснотой, сколько пугали прямым и устойчивым взглядом.       — Мне кажется, ты запутался и не можешь дать оценку тому, что чувствуешь, — предположил мужчина, вдруг как-то сжавшись и отклонившись на спинку стула.       — Разве это важно? Что изменят мои чувства, если обстоятельства независимы от меня.       — Нет, — чашка Нагато опустилась, тихо звякнув о столешницу. — Ты буквально говоришь, что объект влюбленности независим от тебя.       — В том числе.       — Всё строится на состоянии души человека… — рассудительно прошептал мужчина, будто за слово, неровно положенное на слух, родные стены сдавили бы его до лепёшки. — Путей оценки много. Мы можем судить по принципам, оправдывать по здоровью, находить брешь в любом монолите и верить в верность этих суждений, но только тот, кто избрал путь психологии, в действительности окажется прав.       — Я не думаю, что психология способна оправдать все закономерности в жизни общества и отдельных его элементов.       Горячий пар больше не бил по холодному носу, а согревающе сочился сквозь ноздри в лёгкие, расслабляя доселе неспокойные мышцы. Наруто не замечал, как кусал губы, царапал ногтями пальцы и отдирал заусенцы. Его волновал только злободневный вопрос, почему мужчина так скоро сменил тему диалога, ничуть не смущаясь частности этих слов. Тем временем, Нагато явно задумался над его ответом и, не торопясь, поглаживал круглую ручку на тёплой чашке. Ему было о чём рассказать, ровно так же, как это оспорить.       — В жизни слишком много ценностей и приоритетов для того, чтобы мы распылялись на каждый, — заговорил вскоре он. — Кто-то выбирает чопорную заботу. Например, говорит детям, мол, одевайся теплее, не ешь мороженого с больным горлом, не умывайся холодной водой и не прыгай, чтобы не падать. Разве правильно отбирать у ребёнка опыт? — в ответ ему Узумаки только опустил глаза вниз, вспоминая почему-то старенький интернат.       Нагато говорил так, что словам его приходилось внимать через силу. Мужчина спокойно жестикулировал, иногда почёсывал щёку и, для большей убедительности, ставил паузы да разговорные точки. Говорил он с тяжёлым привкусом реализма, но Наруто не осмелился бы сказать, что способен без труда пропустить его монолог.       — Кто-то ставит наверх потребностей должное уважение, призывая соблюдать вечную иерархию в диалогах, стандарты, правила и субординацию. Люди буквально становятся помешанными на этом, отрекаются от масс и уходят в осуждение лиц, отличных от этих понятий, — рассудил Нагато, таки согнувшись над столом, от того, как больно защемило желудок. — В нашем случае всё проще, но с научной точки зрения куда проблематичнее, ведь природой всех выше описанных мною качеств, является людская психология.       — Это простая индивидуальность, взрощенная воспитанием и менталитетом.       — Тогда копни чуть глубже и ты найдешь исток, симптомы настоящего и заглянешь человеку в будущее. Я серьёзно, исключений практически нет, мы ведь каждый по своему этими приёмами пользуемся, оценивая состоятельность другого и способность к идеальной, по нашим меркам, жизни. Другой вопрос, хватает ли тем остальным на это ума, ведь утверждать — не значит быть правым.       — В идеальной жизни любовь к человеку не удушена ложью, страхом и предательством. Как минимум, так должно было быть, если не изворачивать слово и чувство на безобразный лад.       — А это не имеет значения. Ты сам сказал, что всё в людях индивидуально, и ведь сделал выбор, раз зацепился за свою любовь, не готовый отпустить.       — Не знаю, Нагато, — растеряно качнул головой Узумаки, так, что волосы снова скрыли верхнюю часть лица. — У тебя жена красавица, немного душная и любопытная, но любящая и открытая. А у меня кто-то другой. И ключевое слово здесь «кто-то». Я не знаю его, не понимаю. Думаю, что не понимаю, потому что убеждал себя в обратном и был неправ, желая, наверное, оправдать невзаимность и долгое время, которое потратил, изводя себя. Найди у меня рак, я бы сдох в тишине, сгнил бы, и, может, спустя месяц, только соседи забили бы тревогу.       — Знаешь, почему нас с детства учат понимать женщин? Понимать их так, как удобно мужчине, но и так, как приятнее самой женщине.       С пару секунд Нагато ждал ответа. Узумаки не мог его дать, ибо знать не знал, для чего учить понимать кого-то, если человек априори склонен к этому, имея обширный жизненный опыт.       — Потому что общество воспитывает человека из корыстных побуждений, — ответил за него хозяин жилища. — Пол важен, он решает многие проблемы, деля человечество на лагеря. Добро и зло — слишком скользкие понятия для подбора устойчивых и глобальных групп, а на основе половой принадлежности куда проще формировать подгруппы тех или иных взглядов. Как пример тебе, Конан любит цветы не потому, что она женщина, а потому что видит во мне человека, способного найти на неё время и готового уделить внимание, в котором, веришь ты или нет, нуждается каждый из нас. Цветы здесь самый примитивный символизм, потому что общество давит на потребительство, его проще понять, принять и счесть полезным.       Наруто выслушал рассредоточено. Философия Нагато его раздражала, но, вместе с тем, казалась ужасно знакомой. Вспомнилась отчего-то Тен-Тен, улыбчиво принимавшая неожиданный каждодневный кофе и благодарящая за ненавязчивый знак внимания. С девушкой было бы проще.       — Если ты выбрал парня, — невзначай заметил Нагато. — Тебе следует говорить с ним на одном языке.       — Люди не делятся на черное и белое, — несогласно произнёс Узумаки. — Моя любовь видит в нём не парня, а… Пару. Недостающую часть души, если будет так угодно. Мне плевать, что у него между ног.       — Влюблённость влюбляет и в тело. Ты отрицаешь, что не думал о нём в интимном ключе?       — Думал, конечно, — фыркнул Наруто, посчитав сей вопрос вопиющей глупостью. — Но я бы не смог разделить те же чувства с человеком, ему аналогичным, пусть иного или того же пола. Я бы не смог, потому что это был бы не он.       — Тогда что мешает сказать это ему? — совершенно спокойно произнёс Нагато, однако Наруто показалось, что давление на израненный клок груди возросло в несколько раз.       — Ему плевать, — сухо бросил Узумаки.       — Он не слушает тебя?       — Он не берет даже трубку.       — Простите, — вдруг показалась в проёме Конан.       Она вошла так внезапно, что с невообразимо болезненным скрипом отвлекла Наруто от мысли, которую тот собирался озвучить вслед первой. Нарывающий клок груди хлюпнул с шипением, будто от него отвалился солидный кусок, и, не выдержав острой боли, возникшей ни то от темы всего разговора, ни то от недосказанности, в которой, казалось, провалился на острые колья, Узумаки обернулся, едва-едва контролируя выражение задубевшего лица.       — У тебя телефон в куртке звонит, — объяснила Конан, старательно игнорируя взгляд недовольного мужа. — Второй раз, если не ошибаюсь.       — Ты в любом случае меня слышал, — отвернувшись, кивнул Нагато. Наруто же смутился, не понимая, что стоило делать.       — Да, я сейчас, — смешено ляпнул он и тот час поднялся, в дверях добавляя. — Извините, ребят.       Вытащить из куртки по-прежнему звонящий телефон никогда ещё не было так же трудно. Руки Узумаки путались друг о друга, и, вряд ли бедой был глубокий карман, за края которого пальцы цеплялись намертво, всё никак не выскальзывая из самостоятельно заплетённой петли.       — Помочь? — тихо послышалось позади.       — Нет, — невпопад каркнул Наруто, злясь на что-то или кого-то, но, наконец, цепляя края телефона. — Дай минуту.       На деле всего секунды хватило Узумаки, чтобы увидеть звонок, прочитать дважды имя, дрогнуть нутром, а затем сбросить, жалея об этом больше, чем жалел о своём рождении.       — Ты увольняешься? — горько выдохнул он, не готовый повернуться к девушке, оставшейся за спиной.       — Вчера уволилась, — кивнула затихшая Конан.       — Ясно.       Ничто так не рвало оболочку лёгких как новые вдохи протухшего тёплого воздуха, зашедшего, наверное, из окна, где далеко отсюда набирал его номер Саске.       — Я попробую себя в другом деле, — продолжила Конан, смотря на пальцы опущенной руки, сжимавшие до бела рёбра звонящего телефона.       Вдруг Наруто на мгновение склонил голову, остро вздрогнув, а после едва не сорвал с крючка куртку и, не успев ту нормально надеть, взялся за ложку для обуви.       — Конан, я пойду. Извините, — беспорядочно бросил он, открывая входную дверь. Сказать девушке было нечего, ровно как и ей позднему гостю, однако Узумаки произнёс то, смысл чего до сих пор различал как двуликий. — У тебя получится.       Закурил он, не успев выйти даже за пределы участка. В нос бил всё тот же мертвецкий запах сладковатого разложения. Плесень и сухие ветки, пыль и растёртая по горячим ладоням земля, — запах не был фантомным, стоило Наруто рассмотреть свои руки, как он обнаружил на пальцах следы пепла, а на ладони неровный припухший ожог.       — Я ненавижу людей, которые лгут сами себе, — повреждение Узумаки придавил пальцем свободной руки, а об исчезновении сигареты подумал не сразу, с запозданием обернувшись в её поисках. — Кто принимает любовь, тот не боится влюбляться, только курить куда лучше, чем её познавать. Если б ты меня слушал, монстр, — закончил, бездумно осматривая асфальт.       Телефон завибрировал снова, и руку стиснуло концентрированной в точке ожога болью, стоило попытаться опустить ту в карман, задевая ладонью край ткани. Саске был утопией, в которую никогда нельзя верить, ведь Саске и был её главным изъяном.       — Пошёл нахуй! — прокричал в трубку Наруто, беря телефон и поднося лишь ко рту. — Я сдох. Нет меня больше, — с чем подавился, но кашлять не стал. Только сплюнул и яростно пнул глыбу размякшего льда у бордюра. — Пошёл нахуй!       Крик вернулся эхом, отразившись от маленького двора звонким многоголосием. Яростный отчаянный скулёж вышел из нутра Узумаки не звуком, а рычанием, утробным, низким и вопящим. Он резко опустился на корточки и практически сел на таящий снег, не удержавшись на ногах, переставших быть устойчивым стержнем. Вопль повторился. Без слез, без красноты на щеках заревел на ближайшие десятки метров темноты. Без ярости и обиды, он был пустым, абсолютно неживым, словно едва уловимый гул, доносящийся из широкой и длинной трубы. Но он был важен для Наруто как воздух, которым надоело дышать.       Узумаки не моргал, беспорядочно цепляясь глазами за пики лысых яблонь, чтобы ухватиться в итоге за пестрящий ствол одинокой березы. Она одна средь бесцветных столбов стояла нерушимо и беззаботно, но ветви её по-прежнему живы, пускай внешне она куда больше похожа на зимнюю смерть.       Вопль стих так же резко, в какой-то момент застряв поперёк глотки, стоило ладони накрыть пересохшие рваные губы. Если бы Наруто случайно не сбросил звонок одновременно с тем, как зажал себе рот, он бы понял, что Саске слушал его до конца.

***

      Итачи не трогал домофон и с дивана не вставал последние двадцать минут, только услышал писк, говорящий о том, что некто ввёл код, предназначенный для его квартиры. Вскоре и дверь в коридоре закрылась с лёгким хлопком, а массивные лапы пса застучали по полу, несясь от спальни в сторону неуютной прихожей. Собака любила пришельца и беспокойно ждала, зная, что только Саске уведет её из дома на поиски новых, неизведанных собачьих простор. Прихожую Итачи старался проходить мимолетом, не выносил бардака, накатом собиравшегося раньше, чем занятый дни и ночи хозяин успевал разобрать только часть. Захламлённость ему жить не мешала, она была не то, чтобы сильно заметной, однако Учиха чурался именно наличия нечто похожего на работу, убивающего отдых на пару с квартирой, где без того бывал всего пару часов среди дня.       Едва поднявшись с дивана, Итачи вслушался в голос брата, Учиха шёл туда без намерения прерывать диалог нежности между существом разумным и существом любящим, но Саске затих сам собой, приведя вдруг Итачи в замешательство, с неприятно засосавшей под ложечкой ломотой, потому как вздохнул брат с хорошо знакомым беспомощным всхлипом.       — Привет? — старший Учиха остановился в двух метрах от Саске.       — Я до завтра её заберу, — непоколебимо уведомил тот, уверенно блуждая взглядом по тумбе в поисках поводка, и с настоящим желанием не сталкиваться взглядами с братом, не поворачивался к Итачи лицом.       — Задержись.       Выбора у Саске не осталось, поскольку парень заметил искомый предмет зажатым в руке Учихи.       — Что значит, ты встретился с Наруто?       Саске гладил собаку, по-прежнему глядя на поводок, но дрожь изнутри пошла непроизвольно, опалив лицо мощным приливом горячей крови, отчего он бессознательно опустил голову. Учиха молчал, устало глядя на этот раз на пол, рядом со ступнями брата, где валялись фаркопы для новой продажи. Говорить с незнакомцами проще, с учениками и с Узумаки, ибо те не видали его пожелтевшей души.       — Не коси личико, Саске. Ты сегодня без маски.       — Забыл на столе, — механически бросил тот.       — Ответь.       — Я встретил Наруто. То и значит, — отчеканил Саске, резко подняв голову и сурово заглянув в глаза брату.       Итачи же ни то думал, ни то терпел, отчего на его хмуром лице образовались складки на лбу и между тонких бровей. Много чего тянуло произнести, высказать так, как никогда не позволял себе, по привычке жалея убогого брата, познавшего кончину мечты, будущего и себя самого. Теперь только разочарование осязаемо кололо в области рядом с сердцем, пока Итачи глядел куда-то мимо, за спину, возможно, на дверь, за которую неумолимо хотелось выставить Саске.       — Он знает об этой встрече? — в конце концов, поинтересовался он.       — Он рвался на подвиги, я вернул его на соревнования. Попробуй догадаться.       — В семье юмористов не без урода, — горько усмехнулся Итачи, зачем-то дёрнув рукой, из которой выскочил конец поводка.       — А я и не шучу, — равнодушно выплюнул Саске, не стесняясь ноющей ноги, наклонившийся за капроновым поводком.       — Мы же говорили, что нельзя… — начал тогда старший Учиха, как брат выставил раскрытую ладонь раньше, чем успел разогнуться.       — Язва, которой у меня нет, теперь повсюду.       — Какая язва? — замученно прикрыл лицо Итачи.       — Врождённая у Наруто по отношению ко мне.       — Что ты несешь… — раздраженно сморщился Учиха, поразившись стеклянному взгляду, с которым Саске развернулся закрепляя карабин на ошейнике.       — Ты же умный. Понимай как хочешь, — уронил тот, ступая за входную дверь.       Коридор подъезда не выпускал Саске долго, Учиха шёл, еле плетясь, пока собака рвалась в новый бой. Итачи же не смотрел за ним, закрывшись в квартире и остановившись у ближайшей стены.       Разочарование — это тень надежд, которые не сбылись, а непринятие — это больнючие цепи, которые связывают сердце с прошлым, не позволяя ему двигаться вперед. Работа научила его принимать всё, вне зависимости от качества нового опыта. Ожидания убивают затраченные труды, они же делают человека в себе неуверенным. Точно так же и смерть Какаши научила не строить надежд. Но в этом Итачи ошибся, ведь болеть за брата сердце не перестало, даже промёрзнув насквозь.