Саркофаг

And this is how it hurts when I pretend I don't feel any pain And this is how I disappear when I throw myself away Breathe your life into me I can feel you I'm falling, falling faster Breathe your life into me I still need you Red — Breathe Into Me

«Вот как мне больно, когда я притворяюсь, что не чувствую боли.

Вот как я исчезаю, когда растрачиваю себя впустую.

Вдохни в меня жизнь,

Я чувствую тебя,

Я падаю и падаю всё быстрее...

Вдохни в меня жизнь,

Ты мне всё ещё нужен»

      Наруто думал об Итачи, пока остервенело рвал яичницу и растаскивал сырой желток по тарелке. В этот момент он был таким же как Учиха — радикальным, суровым и противоречивым. Узумаки думал о нём, отмывая тарелку губкой и пытаясь соскоблить давно засохшие брызги желтка. Ему казалось, что у Итачи сложное детство. Не такое как Наруто повидал в компании Саске, и не такое, какое было у Саске в компании гаража. У Итачи всё должно было быть замкнутым, совершенно одиноким, только тогда его удавалось понять. Учиха виделся Наруто ветреным и влюблённым в любую мелочь, которая была способна проявить к мальчику милосердие или любезность. Итачи любил ёлочные игрушки, какие когда-то приносил в канун нового года, конфеты из лавки подарков и многое другое, что знавшая его продавщица отдавала почти за бесценок. Но одна ласточка весны не делает, и любил Учиха вовсе не мелочи, а брата и неусидчивый труд, вознесший мальчика-сироту на приличную высоту социальной текучки, частью которой стала громадная ложь.       Образ, выросший в детстве, не имел ничего общего с действительностью. Умный человек пристыдил бы Узумаки за сказанное в вестибюле подъезда, мудрый бы посоветовал не открывать перед Итачи рта, однако Наруто был один, и об откровениях не жалел, пускай, те будут хоть началом, хоть концом бесконечного маскарада в цирке уродов. Вину изгнать тяжело, ведь она — тень, что крадёт всякие силы, пока человек позволяет ей стоять за спиной. Хорошо, что в этот раз вина ушла добровольно.       В пятницу Узумаки купил цветы. Простенький букет в обрамлении светлой бумаги лежал в его ладони невесомым кульком и, в то же время, весил столько, сколько слов в оправдание, не имели ни Наруто, ни его закулисья.       Если бы Саске застал его, холоднокровного и смотрящего на букет без понимая, что тот вообще должен изменить, Учиха смог бы Узумаки гордиться. Или Наруто сделал бы ему очень больно, в чём Саске никогда бы не признался.       Конан не хватало за стойкой ресепшена, не доставало ее приветливого, вечно взволнованного взгляда и лёгкого взмаха руки, коим девушка приветствовала невзлюбившего выход для персонала коллегу. Вместо неё вскоре под руку попалась Тен-Тен, она обедала в кухне ресторана, сидя рядом с Сакурой, и, с улыбкой кивая, поддерживала их неформальный разговор. Тен-Тен стала первой, кого удивил нежный веник, опушенный к низу, потому что Харуно сидела к проходу спиной.       То, что девушки обсуждали, Узумаки не счёл ни толковым, ни существенным. Сакура сетовала, что Суйгецу вечно занят, рассказывала о том, как гонялась за каждым столом, а после даже смеялась, уповая на Бога Терпения, если таковой вообще существовал. Либо Тен-Тен не хотела делиться с ней личным, либо не находила окна, в которое могла вставить новое слово. Лицо её несколько просияло, увидев легко одетого Наруто, ещё не сменившего повседневное на рабочую форму, но уже вымазанного в тональном креме на оттенок светлее чем раньше.       — Ты на полсмены сегодня? — прервав диалог, поинтересовалась она, вынудив Сакуру повременить с продолжением и развернуться к объекту, заинтересовавшему девушку.       — Ты будешь встречаться со мной? — произнёс Узумаки, выбив из подруги короткий выдох, пока Харуно с увлечением оценивала его взгляд.       Глаза Наруто были мутными, почти матовыми, но тот маленький блик, сидевший рядом со зрачком в тени ресниц, перебивал их безжизненность суровым безразличием. Узумаки не желал того, о чём говорил. Он не был в порядке и, кажется, Сакура знала в чём дело.       Тен-Тен вышла из-за стола, медленно подступила к Наруто и вроде бы хотела сказать что-то о его романтичной натуре, как сама себя оборвала. Говорить стоило честно.       — Мы же обсуждали, — приняв букет из прохладных рук, напряжённо улыбнулась она.       — Теперь я серьезно.       — Тебя там не ищут? — подала голос Сакура, привлекая внимание девушки.       Тен-Тен спохватилась. Наскоро перехватила букет другой ладонью и коротко поклонилась в знак благодарности.       — Давай встретимся после работы, — предложила она, уже делая шаг по направлению к выходу, но остановилась, почувствовав физическое давление.       — Ты согласна? — упрямо поинтересовался Узумаки, тогда как опустил на плечо подруги руку, желая ту слегка сжать, но в итоге неровно поглаживая.       — Наруто, задержись, пожалуйста, — Сакура осторожно отцепила его от Тен-Тен и, однозначно моргнув девушке напоследок, попросила Узумаки сесть на освободившееся место.       Шум кухни изобиловал руганью поваров да глухими ударами ножей о доски. Наруто хотелось точно так же убиться головой о пол, прекращая звон маленьких колокольчиков где-то рядом с висками. Вряд ли он купил букет зря, вряд ли Тен-Тен сможет держать на него зло, если веник останется в вазе, а её тёплую кухню украсят нежные бутоны. Кто вообще держал на него зло, кроме самого Узумаки.       — Помнишь, я говорила о мелодраме, в которую ты превратил свою жизнь? — спокойно вопросила Харуно, в ответ получая не самый радушный кивок. — Не бывает так, чтобы виноват в этом был только один человек. Саске тот ещё ублюдок, но, будучи другом, он умеет спасать.       — Нашла же ты слова, — губы Узумаки исказило неодобрение. Он явно выражал недоверие к девушке, решившей ни с того ни с его найти Учихе оправдание, коего никто не ждал и не спрашивал. — Ты и понятия не имеешь, кто он на самом деле. Дружба дружбой, но кое-чего Саске никогда не занимал. Это страх, Сакура. Самый чистый настоящий и убивающий всё живое вокруг.       — Страх свойственнее всем. Суйгецу не рассказывал тебе о своём?       — Мы общаемся не так тесно.       — Жаль, ты ему очень нравишься. Тогда расскажу я, — Харуно не предлагала. Отодвинув тарелку с недоеденной кашей, Сакура доминирующе держала за этим столом.       Она скрестила руки меж собой, словно ставила замок на неприкосновенность тайн, ещё не озвученных, но уже приоткрытых. А затем убрала прядь с лица за ухо и начала говорить.       — Суйгецу страдал депрессией. Он впал в неё из-за Джуго, того, с кем теперь занимается в паре, и того, с кем не может нормально поговорить. Они встретились на одном из первых занятий, ещё до того, как Саске смог ходить и в принципе выбираться из дома. Джуго был слишком… Настойчивым в вопросах борьбы и личного достоинства. На этой почве они с Суйгецу не сходились и в один момент серьезно подрались. Не в зале, на улице в какой-то подворотне, — Сакура взяла паузу, а глаза её опустились, быть может, из-за воспоминаний суматошно забегав по тарелке. — Джуго упал на отмостку и зацепил ухом край металической сетки. Он больше не слышит им и никогда не сможет.       — Сейчас они нормально занимаются, разве что не говорят ни о чём, — заметил Наруто, пытаясь сложить фрагменты пазл в нужном порядке. — Я бы не сказал, что Суйгецу боится покалечить кого-то ещё.       — Нет, разумеется. В этом и есть заслуга Саске. Суйгецу не может говорить или контактировать с Джуго как раньше, до всего произошедшего, но Саске его лечил, несмотря на собственные обстоятельства. Так он, наверное, реабилитировался в своих глазах и сожалел человеку, аналогичным образом потерявшему часть себя. Когда он решил заниматься преподаванием, Суйгецу стал первым, кто обратился к нему в ученики, а Джуго Саске привёл неспроста.       — И снова сплошной эгоизм, — усмехнулся Наруто на мгновение отвлекаясь. Повара заскрежетали громче, Сакура становилась тише.       — В этой истории есть куда больший эгоист, и, к сожалению, ты сейчас на него смотришь.       Узумаки чуть удивлённо потупил взгляд и вновь оценил внешний вид Харуно, определённо зная, что девушка не из робкого десятка и далеко не всегда готова уступить то, что неудержимо хотела заполучить.       — Когда Суйгецу было дерьмово, я не справлялась. Мне хотелось уйти от него, избавиться от бесконечного ощущения подавленности, которым он заражал. Суйгецу перестал давать тепло и заботу, которой дико не хватало в момент его трагедии, ставшей, как я считала, общей на всех. Но Саске, который вдруг оказался примером несгибаемости, показался мне тем, кто способен развеять этот мрак и наделить уверенностью в себе. Мне хотелось избавиться от частиц прошлого, ставших оковами в настоящем, — Сакура перестала подбирать правильные слова. Это её история, и отношение Узумаки к Учихе не играло роли в рассказе о личных подъемах и неудачах. — Я полюбила его, как когда-то влюбилась в Суйгецу, — продолжила она, подперев щеку одной ладонью. — Мне казалось, что Суйгецу вот-вот станет легче, и я уйду, чтобы отдать Саске уже не крохотные моменты флирта, а настоящее обожание, которое сквозь ощущение неправильности, доминировало во мне не один месяц.       Харуно пристальнее вгляделась внутрь себя, пытаясь вспомнить то самое ощущение безнадёги, однажды ставшее катализатором к поиску новых партнёров. Наруто же подумал о большем. О том, что любая влюбленность в Учиху рушила и травмировала того, кто находил в себе влечение к этому человеку.       — Благодаря Саске, Суйгецу лишился страха. Безусловно, часть его в нём осталась, но теперь стала скорее напоминанием об ошибке и предостережением в отношении других людей. Он боится мотоциклов, боится аварий и снова увидеть покалеченного человека, ставшего таким по его вине. А я чуть было не лишила его того, что оставляло последнюю надежду на полноценную жизнь. Себя.       — Поэтому вы всё ещё вместе? Тебя держит собственное чувство вины?       — Сам реши. Когда Суйгецу вернулся в строй, он снова начал дарить мне тепло и внимание. Он был благодарен, за то, что я была рядом. И тогда мне стало до того стыдно, что все чувства к Саске вдруг открылись с другой стороны. Я была слаба и измучена, потому хотела бежать без оглядки, но разве предательству есть оправдание? Я виню себя жутко. Бывшую любовь к Саске теперь интерпретирую скорее как запретный плод, которым изменила Суйгецу, но ему об этом по-прежнему не сказала. Я боюсь, что всё наше «общее» станет пылью, а его восстановившееся ощущение спокойствия вновь канет в забытие, лишив все старания Саске должного смысла.       — Я не знаю, сожалею ли? Ты прости, Суйгецу мне казался оторвой, и я даже не подумал бы, что с ним бывает что-то не так. Но теперь ясно, что именно разделяет их с Джуго.       — Я не жду от тебя сожаления, и тебе сожалеть не хочу, жаль, что не выходит. Возьми мой опыт за урок. Ты не должен думать, что убеждениями сделаешь легче. Ища замену, того, что ищешь на самом деле, уже не найдешь. Тен-Тен это понимает.       — В этом копаться уже нет никакого смысла. Мы говорили, правда. И мне казалось, что я способен простить, но Саске это вовсе не нужно. Ему нравится водить, а я уже наигрался. Не люблю чужие правила, вечно переписанные под ведущего.       — Ты сам не хочешь ничего изменить.       — О нет, мои попытки даже перешли к радикальным. Букет, подруга, унижение собственных чувств. Жертвовать надо, иначе ничего ты в конечном счёте не получишь, — отстоял свою правду Узумаки. Сакура её принимала, однако нравиться от этого ни единое слово не стало. — Я не боюсь дружбы. У меня никогда не было врагов, но, может, и друзей я никогда не имел.       — Не смей говорить это при Тен-Тен. Она любит тебя.       — Я знаю. Поэтому не хочу, чтобы она ранилась, если наши отношения станут такими как у Суйгецу с Джуго. Я готов стать с ней ближе. Я даже готов быть единственным, несмотря на чувства к Саске. Боюсь, что иначе она меня не поймёт.       — Они не станут, пока ты сам боишься пораниться, — безапелляционно заявила Харуно. — Я, кстати, видела Саске вчера. У него разбито лицо, твоих же рук дело?       — Я не отвечу на этот вопрос.       — Это хуёвый способ решения проблем. Мне ясно, что вы на этом выросли…       — В любом случае, это наше с Саске дело, а по большей части — чисто моё. Не парься, — перебил Узумаки, мотнув головой.       — Как пожелаешь, но ваше дело никогда не будет касаться только вас. Мы живём в обществе Наруто. Все в одном симбиозе.       Как-то повар на инвентаризации искал позицию в сравнении данных учёта и неверных — фактических. Посему слова Сакуры значили, что без замеченной ошибки в собственном учёте повар не разобрался бы с недостачей продуктов.       А теперь Узумаки прикинул и вспомнил: кто-то заполнял сутки вместо повара, кто-то напутал и человека подставил. Ровно то же случилось в истории с Саске. Инвентаризация комплектующих частей прошлого потеряла свои элементы. Наруто чего-то до сих пор не понимал или банально — не мог толком вспомнить.       В этот раз он смолчал. Сакура вернулась к работе, натянула улыбку, совсем не такую, какой улыбалась от сердца, но её уважали. Чаевых ей оставляли почти в два раза больше, и Узумаки мог легко заявить, что дело в очевидном, Харуно — девушка. Приятная, симпатичная и молодая. Но под конец этой смены он написал по собственному желанию и ушёл домой, отчего не чувствуя ни гордости, ни сожаления, ни даже страха. Потому что Сакура держала образ лучше, чем свой язык, а Наруто этому так и не научился.

***

      Страх пришел двумя днями после. Отработать две недели Узумаки никто не просил. Управляющая, которую он застал в при полном параде, выражала удивительное благоразумие и тогда без тени кутежа сообщила: «Это был вопрос времени». Наруто не спорил.       Его время — чудо, измеряющее все галочки жизни. Оно проносилось, лишая спокойствие сроков, и останавливалось на знаменательных отрезках. Именно на них Наруто напарывался чаще всего. Время любило измываться, доводя его до немых воплей, глубокого кашля и крови из носа, но никогда не добивало. Это явление жестоко и, в тот же момент, низменно необходимо. Только после смерти у времени пропадал интерес, и явным становилось одно — человек разлагается, превращаясь в кости и пыль.       Узумаки знал, что никакой интервал между бедами, не бывает спокойным. Саске пропал, не писал и не звонил, разумеется, потерявшись. Пока Наруто переживал эмоции глубоко внутри, переваривал их одновременно с бесконечными объявлениями о работе, Учиха умудрился наскочить на чей-то кулак и поведать Харуно историю боли без слов, наглядным варварским методом. Сакуре всё показывали, даже если ей ни капли не было интересно.       Странно вышло, что, уволившись, Наруто свободы не получил. Не вырвался, перестав быть спицей вечно рабочего колеса, и потребности никуда не исчезли.       В холодильнике не было еды, сигаретных пачек лежало уже не по три коробки, а по одной, где едва находилось три сигареты. Кончилась химия для стиральной машины и пара тысяч, отложенных на независимые расходы. Всё исчезало. Заглянув в тумбочку последний раз, Узумаки даже представил, как и его жизнь, бытовым примером, вскоре исчезнет. Тогда он уронил кусок ещё горящего пепла на чистый линолеум и краем мысли успел пожалеть, что лачуга его не сгорела.       Работа ушла, освободив место новой, но вместо того, чтобы стать мотивационным толчком, её отсутствие окончательно заключило Наруто в цепи. Он впадал в ступор, едва представлял, что вдруг захочется есть, что вдруг он выйдет из дома по пути к магазину, а маленькое табло терминала откажет ему в операции, написав что средств недостаточно. Он цепенел и без этого, покуда любая мысль, не пересекавшая его с Саске, касалась низменного — требующего валютной расплаты, и в этот момент Узумаки просил лишь пощады.       К третьему дню Наруто критически не вывозил. Он сдался на растерзание голода, и выбор снова пал не на хлеб, а на пачку сигарет. Курение его отвлекало и выходило выгоднее, ведь пока по глотке тянулся дым, есть почти не хотелось. Сигареты в отличие от еды Узумаки не плохо умел растягивать.       Днём позже ему позвонил Суйгецу, наплёл невесть чего, смеялся. Наруто понял единственное, что было в четырёх минутном разговоре конкретным, — Хозуки предлагал прогуляться. Неожиданно и впервые кто-то кроме любимой Тен-Тен проявил к нему горстку внимания, которое дарят человеку как живому и болеющему существу, а не рабочей единице, внезапно ставшей браком. Однако уверенным в этом Узумаки себя не считал.       Встреча состоялась недалеко от центра. Суйгецу молчал, шли они долго. С ним было что-то не так, Хозуки улыбался, стоило Наруто к нему повернуться, а улыбка его трещала по швам, и дрожащие губы растягивались чуть шире, пока Суйгецу не отворачивался, неспособный держать эту маску дольше.       — Что у тебя случилось? — Наруто пожалел о вопросе раньше, чем озвучил, и всё же рот закрывать не стал. — Расслабь лицо.       — Да порядок, чувак. Загонялся малёк, вчера и сегодня. Работа эта мёртвого заебёт, зуб даю, уволюсь нахуй оттуда…       Молчание кончилось, Узумаки смотрел на мягкие пятна фонарей, погрузившихся во влажную дымку, с которой наступал каждый вечер в этой чудной и фальшивой весне. Шёл Наруто без оглядки. Машинально считал шаги, чтобы не слышать хотя бы половины того «главного», что Суйгецу завуалировал работой и тренировками. Он жаловался.       Работа изводит человека как лошадь, тренировки напоминают, что человек не лошадь, но должен ей стать. Хорошо, когда на это нет сил, но достаточно денег. Раньше Узумаки не понимал, что у скверного просто нет очевидного дна. Точно так же разговор этот, будучи монологом, вовсе не был плохим, пока Хозуки не тыкал в больное и говорил без устали только о себе. О личном Наруто и сам думал больше нужного.       — Слушай, Сакура давит на меня. Если честно, настоебало, — в конце концов, признался Суйгецу.       — Саске, да?       — Мне Сакура подсказала, — начал тогда Хозуки, удивительно неуклюже споткнувшись о выпирающую боком плитку. — Я могу поговорить с ним, если тебе от этого станет легче.       — Мне станет легче? Разве хочется быть свахой между двумя… Парнями? — с этим вопросом что-то внутри прояснилось. То зудящее глубоко в мясе напоминание об извечном и никогда не проходящем, вдруг перестало болеть. Саске был болезнью и антибиотиком к ней же.       — Нет. Меня не привлекают подобного рода отношения… Но…       — Почему тогда ты готов разбираться за нас? Если это попытка прикрыть своего друга, то она бессмысленна.       — Потому что он показал лицо не случайно, — открыто проговорил Суйгецу, на этот раз не скрывая живого намерения обезопасить. Кого и от чего, Наруто пока что не понимал. — Он хотел признаться тебе и позволил увидеть, чтобы ты решил, сможешь жить дальше во лжи или нет.       — Это он тебе так сказал? — в задумчивости Узумаки не заметил, как перестал глазеть на фонари и перевёл внимание на неровную змейку тротуара.       — Нет. Просто я давно его знаю, — сухо отчеканил Суйгецу.       — Ты не лучше. Знал обо всём с самого начала, и вы смотрели на меня, как на пробирку, ожидая рванёт или нет.       — Слишком много вложено в эту…       — Ложь, — договорил Наруто, косо посмотрев на собеседника. — Да. Я не хочу в этом больше копаться.       — Никто не хочет.       — Странно, что вы вообще сюда полезли.       Суйгецу согласился. Он сам не понимал, почему Харуно вцепилась в чужие взаимоотношения, насильственно внедрив себя в них меткой важного наблюдателя. А ещё Хозуки не понимал, почему позволил ей затянуть и себя.       — Приезжай завтра к нам, я не могу объясниться с Сакурой, потому что мало о чём знаю, да и знать не хочу на самом-то деле. Но вместе, мы могли бы закрыть этот вопрос раз и навсегда. Заодно попрощаешься со старой работой, если она тебе нравилась.       — Не нравилась. Скинешь адрес, — нехотя согласился Узумаки.       Суйгецу был мудаком, пускай, честным, пострадавшим и не имеющим исключительных эгоистичных интересов. Корысть он сейчас не скрывал, потому, наверное, Наруто согласился. Хозуки напоминал Итачи, определённую сторону Учихи, однако, без сомнения, ту, которую Узумаки всегда уважал.       Всех их сводил и калечил Саске. Вряд ли он сам хоть раз приближался к мысли о том, что являлся универсальным токсином, вытравившим из каждого небольшой кусок человеческой души, который позволяла засыпать без сожалений. Ему и знать об этом неоткуда, потому что Наруто снова ошибался. Это Учиху притягивало к людям, сполна пожравшим дерьма, ибо видел в них червоточину, на которой удобно сойтись.       Сакура любила. Любила как Суйгецу за силу, лечащую за двоих? Может быть. Джуго оправился. Но всегда ли был таким лопухом? Может быть. Суйгецу давно его знал? В этом Узумаки не сомневался. Все они знали Саске с нужных ему сторон, но только Наруто он оставил в прошлом, решив, что знает о нём слишком много. И он был прав, иначе это знание не напугало бы его до встречи со Смертью. Узумаки видел её до сих пор, и неизвестное лицо Какаши, лежавшее в том неприметном гробу, не затмевало образа дорогого человека, однажды оставившего его один на один с этой жизнью. Учиха оттуда вернулся, а Наруто?       Махнув рукой Хозуки на прощание, Узумаки ускорил шаг, стараясь не тормозить. Стойкое ощущение, что чужой взгляд сверлил ему спину, с каждым метром, пройденным прочь, невыносимо кололо под левой лопаткой. Наруто мог бороться сколько угодно, но сейчас стремился попасть домой со стойким желанием спать.

***

      Саске всё-таки заболел. У него текли сопли, и шмыгал нос, пока Учиха в который раз отказывался от чая, что Сакура впаривала с энтузиазмом барыги.       — Бери, а то с температурой сляжешь, — грубо настаивала она.       — Уже была.       — Значит, не заразный.       — С чего бы это? — в недоумении свёл брови Саске, прозевав тот момент, когда кружку в руки ему всё-таки всунули.       — Бабка моя так говорила, — девушка закатила глаза, однако не успела рассказать, чему ещё её научила почившая старушка, как кто-то в подъезде нажал на дверной звонок. — Блять, открыто же, что он?       Учиха собирался встать и выйти в прихожую если не первым, то хотя бы вторым, но, сделав несколько шагов остановился, слыша среди голосов тембр, которого точно не должен был слышать. Саске прислонился спиной к стене подле проёма и прижал к груди горячую кружку, стараясь разобрать разговор.       Суйгецу был настолько близким другом, что мог привести за собой пару шлюх, в присутствии Сакуры гордо заявив, что те исключительно для Учихи. Однако Саске не слышал шлюх, а говорящий с доброжелательностью Наруто ему казался страшнее венерического букета. Знал ли он вообще, кто прячется здесь за несущей стеной?       — Я к вам ненадолго, — прозвучало намного ближе к Учихе.       — Как часть твоей работы, я хочу попрощаться, — губы у Харуно блестели, она вошла в комнату к Саске с уже початой банкой джин-тоника, довольно облизываясь и не обращая на стоящего у стены Учиху никакого внимания.       — Славно, — только и успел произнести Узумаки, входя в след за девушкой, как Саске отступил от стены и едва не врезался в неожидавшего подвоха Наруто.       — Ты уволился, — риторически произнёс он.       — Да.       Узумаки смотрел бестелесно. Что-то в его взгляде отдалённо напоминало увесистую брезгливость, будто Учиха держал в руке не кружку, а гниющую тушу подвальной крысы. Но Наруто ему почти не удивился. Желтоватый синяк вокруг глаза притягивал внимание куда больше, чем тот, кто его носил.       — Ты пиво будешь? — вошёл Суйгецу и потряс тяжёлым рюкзаком, тот час загремевшим от пары бутылок внутри.       — Нет, — мотнул головой Узумаки, вскоре перестав смотреть в сторону Саске.       — А ты?       — Нет, — точно так же отказался Учиха, но сам себя переоценил. — Хотя можно. Дай одну.       Наруто приехал неожиданно, а сора до сих пор не остыла. Он пытался игнорировать Саске, пока Суйгецу материл пачку чипсов и выносил те в глубокой пиале. Наруто отвечал Сакуре односложно, однако с большим рвением подбирал слова, стоило к диалогу подключиться Учихе.       — Сначала Конан, теперь ты, — захмелев, рассмеялась Харуно. — Ресепшен чтоли проклятое место?       — В ресторане тоже текучка, — как есть, рассудил Узумаки.       — Не все такие как ты. Мне не хотелось менять работу раз в полгода, какой тогда смысл карьерно расти?       — Суйгецу тоже не меняет, — согласившись, Наруто потянулся к стакану с колой, но тот оказался пуст.       — И Саске не меняет, — добавила Сакура, наблюдая за тем, как Учиха дотянулся до стакана и наполнил тот почти до краёв.       Учиха, как положено, делал вид, будто всё хорошо. Как он наливал ему колу, Наруто не нравилось. Не хотелось, чтобы Саске вообще прикасался к чему-то общему, что после Узумаки придётся взять в свои руки.       — Апрель, май, придётся работать больше, — отвечал он Суйгецу, что предпочёл холодное пиво. Своё Учиха начал, однако быстро о нём позабыл.       — У меня сезон как раз, запись плотная, — взялся за голову Хозуки, позже добавляя ключевое. — Переобувать народ надо.       — Успеешь.       — Да ну, не хочу на соревнования. Вон, Наруто возьми.       И это Узумаки, как не хотел, но расслышал. Молчавшая с минуту Харуно ждала от него дельный ответ, потягивала пойло, от которого несло спиртом даже за пару метров, а у Наруто мозг пошёл кругом.       — Как в прошлый раз съездил? — разрушила групповое молчание Сакура.       — Проиграл в первой паре.       Как ни странно, Харуно не удивилась, лишь поджала губы, возвращая те на жестяную банку и делая длинный глоток. У неё тоже всё было в полном порядке. Узумаки же хотелось курить.       — Его дисквалифицировали по состоянию здоровью, но технически он победил, — рассказал Саске, будто информация эта меняет суть дела.       — Из-за тебя, — сатирически кивнул Наруто, и Учиха с ним согласился.       — Из-за меня.       Вновь затрещавшая в ушах тишина надавила на головы пьющих. Она была напряжённой и гробовой, тесно сжимала каждого, кто не знал о чём дальше сказать, и заставляла их тела неестественно двигаться в попытке то позу поменять, то отхлебнуть — каждому из своей тары.       Если бы у Суйгецу не зазвонил телефон, Сакура не взялась бы за свой, проверяя время, проведённое без толка и пользы. Но Хозуки полегчало, хотя бы потому, что короткий диалог со звонящим умолял его выйти из дома.       — Извиняйте, команда, срочное дело.       — В сервис? — невозмутимо спросила Харуно.       — Не, до гаража к пацанам.       Наруто вздрогнул, услышав пусковую к одиночеству фразу, а Суйгецу поднялся с пола и отставил пустую бутылку на подоконник.       — Часа через полтора, может, вернусь. Вы не расходитесь, — растворился в пожеланиях он, выходя из комнаты и не желая ни с кем прощаться.       Харуно снова тронула телефон, открыла там ленту контента и закопалась в эту сеть, не оставив даже макушки.       — Почему уволился? — не обратившись к тёмной фигуре Наруто, тихо вопросил Учиха.       — Я говорил почему, — холодно ударило ответ.       Смотрел Узумаки только на Сакуру, понимая, что той без разницы, кто и зачем куда глядит. Харуно открыла вторую банку и растекалась совсем по-домашнему, цепляя вытянутой ногой локоть Наруто, а другую уперев в спинку дивана.       — Ты нашёл другой способ? — обратился к нему Учиха. — Или уволился так же, как закрываешь гештальты?       — Слушай, — Наруто обернулся, более чем раздражённо. Говорить с Саске проще, когда тот сидит на полу, а собственные ноги куда ближе к его лицу, нежели бывали обычно. Синяк синяку рознь, Учихе не помешал бы и новый. — Я приехал сюда к ней, — Узумаки кивнул в сторону девушки и тот час успокоил звенящий внутри беспредел. — Улыбаться твоим маскам я не собираюсь. Мне не нравятся такие люди. И гештальты их тоже не нравятся.       — Но тебе нравлюсь я, — весомо возразил Учиха.       — Я тебе тоже, но до первого раза, когда это требует подтверждения.       — Я не отказывался от своих слов.       — Да неужели? — Наруто вспыхнул и, безопасности ради, грохнул днищем стакана о подлокотник. — Ну тогда трахни меня. Мы же на этом остановились?       — Уйдите на кухню, а, — недовольно заметила Сакура, что теперь смотрела не в экран, а поверх него, наблюдая за бестолковой бравадой.       — Я лучше домой уйду, — нашёл другой выход Узумаки и обессилено встал, оправляя края толстовки.       Саске поднялся с ним до смешного синхронно, тогда же схватил Наруто за руку, дёргая на себя, чтобы шаг, сделанный по направлению к выходу, заставил его оступиться и завалиться в противоположном направлении.       — Умные мальчики, — прозвучала Харуно, стоило Учихе втолкнуть Узумаки на кухню и закрыть за собой хлипкую дверь.       Саске остановился в полуметре напротив и вдумчиво наблюдал, как выражение лица Наруто от недостатка света темнеет и покрывается глубокими морщинами, пока тот яростно рассчитывает траекторию побега.       — Поговори со мной.       — Я тебя сейчас зарежу, — найдя взором подставку с ножами, без шуток прошипел Узумаки.       — Ты можешь, — меланхолично согласился Учиха и протянул руку вперёд, почти касаясь чёрной толстовки Наруто. — Но не хочешь.       — Я ничего не хочу. Ни видеть тебя, ни слышать, ни трогать…       — Сегодня мы потрахаемся.       — Да прямо здесь, ебалом на плите, а жопой на подоконнике! — сменив мимолётное удивление на злую иронию, бешено прорычал Узумаки. — Ты пиздишь куда больше, чем можешь вывезти.       — Сегодня мы потрахаемся, — повторил Саске, спокойно прикрывая глаза. — Раздевайся.       Наруто уже не выносил матерящих с полшага качелей, коими Учиха его усыплял каждый день. До рвоты не переносил их металический скрежет и постоянные удары мозга о черепную коробку. Но сейчас Узумаки казалось, что убогое мизерное Ничто, по нелепым стечениям обстоятельств ставшее железобетонной основой бытия, смело брать его на слабо.       — Ты любишь меня, — медленно произнёс Саске, умолкнув до тех пор, пока Узумаки не вернулся глазами на уровень его собственных, слившихся с мраком. — И простишь.       — Если б я тебя не прощал, то день перед новым годом стал бы последним для нашей истории, — гнев в голосе подменило сырое чувство принятия. Наруто устал ежедневно поить убеждение, что не способен простить. Он не держал обиду на Саске, он больше не мог видеть его рядом с собой.       — Тогда тебе понравится.       Штаны с Узумаки Учиха снимал, не спеша. Долго возился с пуговицей, растягивая момент прикосновения и избегая прямого взгляда в глаза. Вероятно он не планировал того, о чём дважды сказал, но если решит засмеять и вытолкнет Наруто к Сакуре прямо в трусах, тот уже не расстроится. Какой бы щедрой на измывательство не стала долгая жизнь Узумаки, с Саске она была настоящей.       Чужое лицо проходило так близко от собственного, стоило Учихе потянуться к севшему на край стола Наруто, чтобы сдёрнуть штанины с колен, что Узумаки невольно замирал, боясь соприкоснуться с ним щекой или носом. Саске не пугал, но заставлял неохотно шевелиться чего-то внизу живота.       — Мне отвернуться, чтобы ты подрочил? — не шутя, поинтересовался Наруто, встав со стола и отложив штаны на первый попавшийся стул. — Я не буду снимать толстовку, груди у меня всё равно нет.       — Ты разве не понимаешь? — Саске вновь оказался совсем рядом и, развернув Узумаки к себе спиной, прижался пахом к упругим ягодицам. Твёрдый бугорок уткнулся в мягкое мясо, выдрав из Учихи вдох, ставший слишком длинным для простого дыхания. — Если ты мне нравишься, значит, и твое тело должно вызывать интерес.       — В прошлый раз ты говорил совершенно другое, — машинально прижавшись в ответ, протянул Наруто и под конец чуть опустил подбородок к груди.       — Давай будем потише, иначе режь меня прямо сейчас, я постараюсь не орать.       — Конечно ты будешь орать.       — Тогда тебе легче самому снять трусы и заткнуть меня ими.       Строя шаткое и скупое доверие, Саске отошел к окну. Ему хотелось простора и немного света, однако включить его значило лишиться пелены анонимного интима.       Пока Наруто в отчаянной попытке убедить себя в нежелательности этой связи, стоял, прислонившись к ребру стола, Учиха, скрепя сердце ждал, когда тот окончательно оголится, иначе стремительно пожирающий страх, бежавший сейчас по телу колючими мурашками, угрожал стать причиной его скорейшего ухода с кухни.       — Почему ты сегодня без маски? — Узумаки высказал в стену, а та отдала звук Саске.       — Не хочу прятаться.       — Даже так?       — Даже от тебя, — апатично признался Учиха, поведя пальцами перед грудью. — Ты готов?       — Всё это похоже на приём у врача.       — С учётом твоих наклонностей, только на психиатрического.       — Твоих тоже, — безучастно растаяло в воздухе. — Да, готов.       Саске оттянул резинку штанов, позволяя им, зацепившись о выпуклость в трусах, соскользнуть вниз. Член беспокоил, не давая нормально жить, начиная с того дня, как Итачи разбил Учихе морду и по ошибке вывернул Саске изнанкой наружу.       Учихе всё казалось, что кровать в его спальне стала слишком большой. Он в ней замерзал и не находил места, где смог бы улечься так, чтобы тело не ломало, а низ живота не тянуло. С Узумаки он точно уснул бы в тепле.       Развернулся Наруто с откровенным надломом, брови его слегка приподнялись, делая взгляд синих глаз открытым и ждущим, а после он стремительно рванул к Учихе, притянул его, ухватив пуловер крепким зажимом пальцев, и впился сухими губами в чужие, чтобы Саске сорвался вслед за ним.       — Не смей потом жалеть себя, — строго повелел Узумаки.       Дышал Учиха тяжело, заложенный нос хлюпал, не давая спокойно вдохнуть. Булькающий звук нравился Наруто ровно так же, как горячие дрожащие выдохи, застревавшие у Саске поперек глотки, когда тот пытался дышать ртом одновременно с тем, как отчаянно кусал Узумаки за язык.       — У тебя хоть презик есть? — порывисто вырвался Наруто, отводя задницу и прогибаясь в пояснице, чтобы перестать тереться об Учиху приподнявшимся членом.       — Я не планировал.       — Иди у Сакуры спроси.       — Ты смеешься? — онемел в изумлении Саске. — Можем прямо к ней выйти, она худая, на диване поместимся.       — А как иначе-то, блять? — звучало голосом, стихшим раньше, чем Наруто в раздумьях отвернулся. — Ты порвёшь меня, — заключил он, не найдя в себе большей фантазии.       — Нет, — Саске напрягся, осматривая кухню, где не было ровным счетом ничего кроме досок и злосчастных ножей. — Масло.       — Ищи.       Пока Учиха исследовал местность, Наруто нервозно щипал пальцами манжету на рукаве. В этой кухне пахло конфликтом. Озвучить его не смог бы ни Узумаки, ни Саске, он был настолько летучим, что убирался прочь от нюха раньше, чем Наруто успевал определить его тонкие ноты.       В расслоении действий и желаний Учиха признавал к Узумаки новые чувства. Он не ответил взаимностью и не горел ни лицом, ни телом, но заставлял Наруто дрожать в предвкушении, не прикасаясь и не шепча развратных прелюдий.       — Потерпишь, — в конце концов, неохотно протянул Саске. — Хуй его знает, где оно.       — Ладно, — Узумаки согласился довольно легко, ибо эрекция стала медленно опадать, а страх перед сулящим переставал быть надуманным и проявлялся осязаемой дымкой. — Сейчас не место и не время, — определил Наруто, несмотря на то, что хотелось Саске до треска. — В другой раз. Я домой поеду.       — Нет, — едва слышно возразил Учиха, закрывая дверь холодильника и держа в руке пласт сливочного масла. — Тот, кто ищет, всегда находит. Молись, чтобы оно растаяло.       Саске быстро отрезал кусок формы узкого параллелепипеда, и тогда Узумаки выставил руки вперёд, тормозя в предвкушении улыбавшегося Учиху. Опустив свободную руку на талию Наруто, Саске этого будто не замечал, продолжая настойчиво окружать и толкать Узумаки скорее нагнуться.       — Ты боишься? — интересовался Учиха с иронией и рук не убирал, но стал чуточку мягче. — Первый раз не так плох, если он доброволен.       — С тобой сложно спорить, — выдавил Наруто, утомившись бороться с натиском чужого тела и, оперевшись локтями о стол позади, позволил себя на него положить. — Лицом к лицу.       — Мы ещё не дерёмся.       — Я хочу чтоб мой первый раз был с тобой лицом к лицу.       Саске с пониманием кивнул. Он просунул ладони под спину Наруто и вымазал поясницу таящим маслом. А в следующий миг сделалось так больно, что Узумаки промычал через стиснутые губы, тут же теряя контроль в движении комнаты перед глазами. Учиха сдавил его бока до рези и одним рывком опрокинул Наруто животом к столу.       — Я бы рад, — прошептал он на ухо, и следом анус мазнуло прохладой. — Расслабься.       Горько скривившись, Узумаки пытался. Старался не вырваться из насильно любимых рук, не дёргать задницей и не замечать, как давление на тело приходилось теперь в области ягодиц, поскольку Саске отводил одно полушарие в сторону, намереваясь обмазать сфинктер до того, как масло полностью растечется.       — Больно?       — А тебя ебёт? — мышцы поддавались неохотно. Учихе стоило проталкивать кусок с большим рвением, иначе анальное кольцо грозило вовсе не пустить его внутрь. — Какое же мерзкое чувство, — проскрежетал Наруто, принимая отчаянную попытку абстрагироваться от скользких мазков по интимному месту. Холодный кусок царапал горячие мышцы.       — Секс с парнем тоже.       — Так уёбывай, — с отвращением осклабился Узумаки, пытаясь посмотреть в лицо, оставшееся позади.       Однако Саске не дал голове развернуться. Он отпустил ягодицу, вернувшуюся на место и протолкнувшую ломоть масла с концами, а после ухватил Наруто под живот, второй рукой ощутимо придушивая за горло, чтобы первый секс оставил на Узумаки чуть больше его следов, отданных силой и, в тот же момент, добровольно.       — Зачем ты?… — голос Узумаки хрипел, но хватка становилась прочнее.       — Чтоб ты, мудак, не передумал. Больно? — на этот раз Наруто отрицательно качнул головой. — Значит теория действует.       — Какая, нахуй, теория, Саске…       Липкий палец мимолётом коснулся сфинктера, а в следующую секунду уже оказался внутри. По нему струилось тёплое масло, и, приближаясь к сгибу ладони, сливалось с соседней дорожкой. Внезапность сделала преимущество лишь одному, а другой в это время, заткнув рот рукой, плотно жмурил голубые глаза и с вожделением гладил член, задевая пальцами тонкую уздечку.       — Не торопись мудя тереть, — недовольно заметил Саске.       Стоило отметить, Наруто более чем удовлетворяло путешествие Учихи в глубину его тела, иначе парень не теребил бы рукой затвердевший ствол, желая получить от растяжки маломальское удовольствие. Узумаки терпел многое и не выносил этого качества только по отношению к действиям Саске, потому, не хотел бы он продолжения, оттолкнул бы и тут же ушёл.       — Наруто, — громче позвал Учиха. — Прекрати, ты трясёшься.       — Представь, что уже на тебе.       Узумаки хотел бы сказать, что большего стыда ещё не испытывал, однако гладить себя по причинному месту — значило опуститься на самое дно, в коем, не смотря на позор, была и доля нездорового наслаждения.       Давления изнутри Учиха не чувствовал, потому что Наруто не сжимался. Он привыкал к доселе незнакомым ощущением и, задержав дыхание, концентрировался на осязаемом контакте, что чувствовали его мышцы при каждом движении пальца. А тех теперь стало два.       — Ты мерзкий, — шёпот выразил состояние души Узумаки.       — Пока живёшь в стеклянном доме, не стоит бросаться камнями, — отрешённо проговорил Саске, обратив внимание на собственное возбуждение, едва не бившееся о живот влажной головкой. Это не могло произойти ни при каких обстоятельствах, ведь Итачи был прав. Новая жизнь, флёр и своего рода наследство стоили Хатаке жизни. Он обменял их за лучшее будущее Саске, потому рушить её прошлым, принятием того, что навсегда следовало оставить в стенах интерната, значило плюнуть в лицо человеку, семь лет как лежащему в стылой земле. Единственным аргументом против здравого смысла стало невыносимо тянущее вожделение в недрах паховой зоны, накатывающее пенящимися волнами от каждой мысли о том, где сейчас сгибаются пальцы Учихи. Возбуждение могло не значить животную похоть, однако член уже не твердел, дойдя до своей критической планки, и секс не отменит того, что давно стало, пускай не принимаемой, однако нормой, вывернувшей контакт с Узумаки чувствительной изнанкой наружу. Саске не спастись от стыда пред ликом Какаши, уже нет. — Чувствуешь? — он согнул длинный палец, ощутимо давя на стенку кишечника. — Теперь мы одно целое, как и хотел.       Местами Учиха задумывался о том, что он, черт побери, делает. Зачем замирает, стоит Наруто дрогнуть или выдохнуть с нетипичным для голоса звуком. Саске прикидывал ещё массу причин, по которым тянул упругую дырку, с жадностью следя за склонившейся шеей и её выступающими позвонками. За прядями волос на затылке Наруто, что неплохо пропустить между пальцев и как следует натянуть. Он делал это чтобы отсрочить момент вхождения в него по-настоящему, телом, личностью и душой. Последний шаг страшен, от того, что станет бесповоротным, и страх Учиху заметно потряхивал.       — Расслабься, — чувствуя это влажной спиной, прищурился Узумаки. — Хватит бегать от правды. Я хочу тебя. А ты меня.       Опасения порождали безумные мысли, те же выгорали всецело превращаясь в рваные движения рук, сжатие ладоней, лёгших на бедра, и взаимное потрясение с гнетущим молчанием. Саске аморфен. Любви он не знал, видел только братский пример, в назидание ставший оплотом семейного счастья. Ныне он познавал её, видя только то, что происходило с Узумаки. Учиха жил и не думал о ней, борясь исключительно с личным, убившим всё прошлым, где любовь напугала его так громко, что вылетела из головы, превратившись в глубокий триггер, не имеющий точного начала. Стоило Наруто появился вновь с намерением за эту любовь расплатиться, и Саске, считавший, что всё, наконец, пережил, испугался её с новым смыслом. На этот раз куда сильнее, ибо не имел ни одного пути к отступлению.       Давление изнутри вдруг прошло, пальцы оказались на свободе, и Учиха поспешил упереться ими в изгиб талии, чтобы мягко направить член к блестящему отверстию. Наруто вообще ни за чем не следил. Он звучно дышал в близости от стены и едва заметно краснел, чего Саске не видел, но о чём точно знал.       — Либо ты, либо Итачи, — тихо произнёс Учиха, теряясь в пространстве меж ними. Рука, державшая член, задрожала. — Либо ты, либо Итачи.       — Всё равно выберешь себя, — Узумаки выбил из колеи, порывисто подавшись назад.       Стоило головке прикоснуться к сжатому сфинктеру, как мысли полетели в тартары. Сейчас Наруто был страшно влажным. И, повернув голову к не спешащему Саске, столкнулся с поражённым взглядом чёрных и сверкающих глаз.       Учиха приоткрыл рот, смешавшись в тонком контакте. Он лишь отметил про себя то, о чём привык не думать и не рассуждать, однако теперь не решался об этом сказать, пока Узумаки смотрел всё тяжелее и алчнее. Наруто был красивым, несмотря на синяки под глазами, сухие бледные губы и пушистые волосы цвета свежей соломы. Его тело, удивительно покорное, принимало всё, что Саске требовал или давал. С алыми щеками, меркнущими в полумраке, и с открытым анальным кольцом, чуть сжимавшимся в попытке проглотить член Учихи, Узумаки был незнакомо великолепен.       Медленно погружаясь головкой сквозь колечко тут же напрягшихся мышц, Учиха в отчаянии понимал, что матрицы, рассчитанные сотню раз, не перенесли даже первой проверки. А Наруто учащенно дышал, повторяя бешеные удары защемившего в скорби сердца, тогда как ноги расставил чуть шире.       — Терпишь? — выдохнул в ухо Саске, со страстью припадая губами к коже чуть ниже. — Я говорил, что это гиблое дело, — усмехнулся он, проникая чуть глубже.       — Уж не пиздел бы, пока суёшь мне свою несгибаемость.       Выворачивало Узумаки сквозь зубы. Боль была рвущей и стонущей, но напрягаться он не стремился, из последних сил расслабляясь на особенно резких поступательных толчках. Первый раз не означал, что Наруто был дураком, потому парень знал, чего сулит его телу непреднамеренная попытка вытолкнуть Учиху обратно.       Саске двигался плавно. Уперевшись лбом в шейные позвонки Узумаки, толкался на лишний миллиметр каждый раз, а после выходил почти полностью, пытаясь растянуть Наруто без серьёзных последствий. Зад холодило лёгким сквозняком, просочившимся за старые окна.       — Поговори со мной, — вторил Учиха, не настаивая, но будто бы умоляя. — Наруто, — позвал он, чувствуя как ноги того дрожат, передавая вибрацию на поясницу, что Саске ловил обеими руками, не давая Узумаки двигаться из стороны в сторону. — Говори со мной, иначе я прекращу.       — Не прекратишь, — выдавил тот, запнувшись на обратном движении Учихи. Ощущения были разными, и на выходе члена, Наруто рефлекторно стремился вытолкнуть его побыстрее. — Хотя бы потому, что у тебя уже яйца сводит от этой медленной пытки.       — Я тебя трахаю, а не пытаю.       Пока Саске возражал, его тяжёлое дыхание шелохнуло короткие пряди у шеи и защекотало горящую кожу. Наруто, поморщившись, съязвил:       — Тогда делай это нормально.       Постепенно фрикции ожесточились в темпе, ответной реакцией тела, раскрывая забавную тонкость. Наруто нравилось грубо. Жёстко, быстро и так, чтобы Учиха в нём застревал, без возможности выйти наружу. Саске мазнул вспотевшей ладонью по боку снизу-вверх, остановившись на ребрах окаменевшими пальцами, и входил теперь почти до конца, ибо мышцы, обнявшие его изнывающий орган, стали податливей, прижимаясь в любовной тоске, как одиночество теплит счастливые воспоминания.       Узумаки слегка пыхтел на поступательном давлении внутрь, а на обратном скольжении издавал тихий стон, похожий на щенячий скулёж. Не вынося тугой ломоты, что опьяняла его как адреналин психопата, Наруто прогибался в спине. Он чувствовал, как член чуть толкал низ живота и всё тянулся туда руками, желая положить на него хотя бы одну, чтобы трогать Учиху как внутри, так и снаружи. Узумаки позволял Саске вести себя по его точному плану, однако ощущал, будто Учиха игнорировал этот план с каждым шагом уходя только дальше в глухие дебри.       Всё было под полным контролем, в коем страх отпустил глотку Саске, расцепив костлявый зажим, а дыру между рёбер заполнило азартным натиском. Он пытался не лгать и говорить себе проще: «Перед лицом — парень, в руке — его член, а в остальном — это Наруто». Задыхающийся в извращении Узумаки, что сквозь стиснутый рот пытается не издавать компрометирующих звуков, потому неловко подставляет зад всё ближе, боясь чего-то ровно так же как Саске, но говорящий об этом лишь позами напряжённого тела.       Неужели ему, несмотря на пробивающее все рамки отвращение, мазохистически нравятся гениталии в заднице? Гениталии Саске, наславшего проклятие на сердце своего человека, и прямо сейчас рушившего стены собственноручно возведенной крепости, поклявшейся защитить его от липкой паутины зависимого Узумаки. За что же на самом деле Наруто всё время боролся, если лицо его теперь выражало высшую степень отчаяния, коего тот никогда не повернёт, чтобы не тешить Учиху доказательством своей громкой ошибки.       — Ещё раз! — тихо выкрикнул Наруто, порывисто оттолкнувшись от стола и опустив ладонь на чужую руку, что терла головку в такт мягким толчкам. Теперь Узумаки и впрямь ощущал член сквозь живот, покуда тот двигался аккурат возле стенки под невообразимым углом. — Ещё, Саске…       Вдруг резь растворилась в импульсе удовольствия. Они смешались, двинув по Наруто лучше, чем вновь схватившая за горло рука Учихи. Простата была слабым местом, а Саске всегда бил по слабым местам.       — Давай чуть выше… Как на тренировке, — влажные губы коснулись шеи, и Учиха потянул наверх ногу Наруто, вскоре опуская ту коленом на стол, что позволило члену войти ещё глубже. Растяжка Узумаки стала солиднее, жаль, тот уже не считал это похвальным делом. — Страшно узкий… — на хриплом стоне, выдавил Саске, чтобы после, краснея, с задержкой озвучить. — Мой мальчик.       — Странная эта боль… — сквозь частые выдохи, протянул Наруто. Тело било ритмичными спазмами, эпицентром которых стала мелкая точка внутри, которую Саске теперь не гладил, а бессовестно дразнил. — Мне плохо.       — Тебе хорошо, — поалевшее лицо смотрело на чужую спину с восхищением. Кожа влажная, и, пока Наруто не понимал, что Учиха оттянул вверх толстовку, зажав группу складок, его тяжелый возбужденный смех убаюкивал крики ужаса внутри головы.       — А тебе?..       Смех стих, и зазвучало тревожно, но с детской надеждой, будто Саске не станет молчать.       Учиха соврал о стенде с книгами. Он пополнял его каждый год, не получалось избавиться от привычки, передавшейся с новым именем, возрастом и образом жизни. Зато Наруто Саске мог демонстрировать своё умение. Выученное, как и многое другое, лишь на теории, без возможности трогать запретное даже в пустой темноте. Но в этой квартире табу прекратили существовать.       — Слушай, ты меня так соплями зальешь, — вымученно попросил Узумаки, слыша последовательные всхлипы из отекшего носа, давно переставшего быть предметом человеческого.       — Прости.       Саске видел в Наруто степень красивой эйфории, перебитой смутой и напряжением. Ему было слишком хорошо, слишком миражно, чтобы находить себе место в действительности. Учиха вдруг стал ведомым, поняв, что, исполняя мечты капризной души Узумаки, призывал к участию и свою.       — Саске, — Наруто звал из принципа. Теперь говорить не хотел с ним Учиха, но отпускать гладкую оливковую кожу он не собирался, проникая на половину длинны и тут же выскальзывая обратно. — Притормози, — тихо заныл Узумаки. — Пожалуйста… Саске…       Учиха не давил на него ровно до того момента, как Наруто не застонал громче прежнего. Узумаки выгнулся, пытаясь соскочить с члена, мыча в горячий воздух и запрокидывая голову назад, что тут же оказалась на чужом плече. Смазка потекла ленивой дорожкой, прохладной и липкой, стремясь стереться о что-то сухое, но Саске плотнее сжал пальцы на талии и прижал Наруто к себе, на этот раз не душа, а лишь удерживая его шею и касаясь пальцами приоткрытых жарких губ. Член сдавило до боли, лишив возможности двигаться так же плавно.       Узумаки трясло, пока гортань вибрировала, съедая приглушённый крик, и густая сперма выстрелила на кафельный пол, чтобы после заструиться остатком по ляжкам. Наруто оказался счастливчиком. В книжках Саске нетрадиционный секс встречался чаще классических кадров. Какаши такое не читал, но признаваться Учиха никому не собирался.       — Я сейчас кончу… Заткнись, Нару… — прошептал Саске, старательно зажимая Узумаки рот.       От звука его голоса, высокого и раздраженного пиком недоступного удовлетворения, Учихе становилось не по себе. Грудная клетка надрывалась, и сердце за ней било пульсом наверх — по вискам, но ощущение чужого оргазма, в теле, зажатом в его руках, Саске впервые пережил через себя. От Наруто пахнуло знакомой мятой, окончательно привязав Узумаки к общей судьбе, и Учихе вдруг стало нечем дышать.       В глазах стремительно потемнело, кухню смазало за мыльным бельмом, а ушами Учиха слышал ни то гул, ни то шёпот, говорящий тембром Наруто, тихим, вязким, но как никогда бестелесным. Саске не понял, во что так вцепился и почему нос, прежде тянувший воздух на ладом, теперь не работал вовсе, прижавшись к острому плечу Наруто, уже спокойнее пытавшемуся прийти в себя.       — Я тебе нравлюсь? — пусто произнёс он, повторяя то, что прежде Учиха не мог расслышать. Узумаки приходилось держать за язык тупую боль, ведь короткими ногтями Саске умудрился продавить кожу на бедрах и шее до красноватых тонких следов.       — Я же сказал… — в тишине начал Учиха, медленно выходя из горячего тела, когда Наруто дёрнулся вперёд, ускоряя процесс.       — Как любовник.       — Да, — вырвалось без запинки.       Кажется, Саске ещё не понял, на что отвечал, но совершенно точно был не согласен соврать. Взгляд его приковало к покрасневшим по бокам ягодицам, что сжались с непривычки в тянущей пустоте. Он стал понимать, что сделал и что произошло перед этим.       — Тогда я хочу чтобы ты принадлежал мне, — обернувшись, Наруто серьезно посмотрел в самые недра. — Но ты свободолюбивый, да?       Глаза Саске были мокрыми и блестящими, они стремились зажмуриться, поглотить обратно ту влагу, коей набиралось всё больше, пока Учиха смотрел то в лицо Узумаки, то на толстовку, то ещё ниже, пытаясь обойти зону паха стороной. Он смотрел ими сквозь материю и тогда, медленно приподняв взор обратно, почувствовал нечто новое, сродни блёклому свету среди черноты, источник которого спрашивал что-то ещё.       — Да.       Сжав пальцами мягкие щёки, Учиха потянул Наруто на себя и, прикоснувшись к губам, судорожно втянул носом воздух, отчаянно замирая. Только секунда была у них долгой и нежной; секунда, за которую Узумаки всерьёз осознал, к чему привел их обоих, а может, к чему подтолкнул.       Он хотел сказать, что ошибся и что готов принять проповедь Саске. Он был слепым каждый день, и сегодня споткнувшись о линию железнодорожных путей, уронил Учиху вместе с собой. Но Саске пропал, затерявшись в знакомом и непостигаемом вкусе Узумаки.       Ему внезапно стало легче. Проще, как только узрел, что Наруто не лежал в саркофаге. Он был им, запечатав внутри Учиху. Его гробница потеряла первозданный вид, посерела и слилась с окружившим песком, но всё, что крылось внутри, ждало Саске как в первый день. И эти коридоры сковало мёртвой тишиной, которую Узумаки не позволил нарушить никому, кроме истинного хозяина узких ходов, вернувшегося, чтобы быть захороненным.       — Если ты свободолюбивый, я буду свободой, — теперь уже Наруто, задыхаясь, лихорадочно целовал Саске в открытые губы, что улыбались почти ненадменно и выражали звенящую тишь. — Не вынуждай краснеть от этих слов.       Нет. Узумаки останется сам собой, чего не изменило ни время, ни горе, ни собственное желание стать другим. Нельзя сохранить этот шарм, играя роль декорации в погорелом театре. Он потянул Саске на пол, усадив и пристроившись сверху, на его ногах. Оголодало прижимался к груди, думая, что Сакура их бы прибила, увидь свой изгвазданный пол, однако Наруто действовал раньше, чем это по-настоящему понимал, а Учиха будто исчез, оставив одну оболочку. Аморфную и не имеющую собственных желаний.       — Кто тебе глаз покрасил? — поинтересовался Узумаки невзначай, поднявшись и дотянувшись рукой до бумажных кухонных полотенец, чтобы снова опуститься к Саске.       — Брат.       — Ты заслужил, знаешь ведь, — системно пожали плечами. Наруто нехотя вспомнил недавнюю встречу и компромат, который оставил, сбежав из квартиры Учихи.       — Все шишки мне, — неприкаянно отозвался тот, комкая использованный пласт бумаги и возвращая полотенца на место.       Узумаки грыз щеки. Он не хотел держать на Учиху зло, но то просто больше некуда было складывать.       — А группа крови у тебя совпадает по документам с настоящей? — решил не давить на хрупкий костыль, державший обоих.       — Нет.       — И как быть, если вдруг…       — Как и раньше, — отвлечённо поведал Учиха, оправляя незначительные складки одежды и прочесывая волосы пятернёй ото лба. — Исправят в пометках, потом забудут внести в свою базу.       По двери резко стукнули, вынудив Саске закрыть рот, а Наруто испугано обернуться.       — Я к Суйгецу, приведите себя в порядок, — холодно доложила Харуно.       Она слышала, всё, что нужно. Её тонкие ножки ушли в коридор, застряли в кожаных сапогах и вскоре пересекли как порог, так и лестничную клетку, неся хозяйку на воздух, ещё не пропитанный лихорадочной связью, лишённой страниц, переплёта и букв. А Наруто понял, почему Сакуре показывали всё, — Харуно было на всех плевать.       — Ты первый? — обернулся Узумаки, устало глядя на пол, откуда Саске решил не вставать. — Нога болит, да? — безрадостно улыбнулся он, чувствуя нечто похожее в области поясницы.       — Пошли вместе.

***

      Сакура уложила их у себя, оставила на диване, застелила и молча ушла, стоило Суйгецу вернуться. Ночь была тихой и тёмной, особенно безлюдной в пустом углу, куда Наруто смотрел больше часа.       Саске безмятежно сопел. Как легко, однако, засыпает человек, раздавший долги. Без маски, в трусах и с крайне умиротворённым выражением лица, — будто посмертная маска, снятая в момент особой духовной концентрации.       Узумаки не познавал этой грани, чтобы оценить Учиху с точки зрения элементарного общества и определить, почему тот всецело расслаблен. Сам он был слишком плох для хороших и слишком хорош для плохих. Всякое место, где Наруто умудрялся присесть, вскоре обходили стороной, игнорируя то, чтобы, в конце концов, позабыть. Так и Саске, отличившись в масштабе побега, множество-множество дней выворачивал нутро, чистя воспоминания и прогнозируя новый уход, чтобы натолкнуться в итоге на забытое всеми место и остаться там на совсем.       Узумаки не менялся, люди менялись. Важно, что не волнуют его ни одни, ни другие категории. Ему не найти себя среди групп, не увидеть среди толпы, не услышать, не заметить и не пройти мимо. Его вообще нет, кроме скромного отражения в зеркалах, повешенных перед ликом Саске, где Наруто отразится лишь тенью, укрывшей его ровный силуэт. Так он думал раньше, а теперь того Узумаки в действительности больше не было.       Было другое — разочарование во всём и в каждом, разочарование в самой своей сути, неудобной для мира и для себя самого. Оно дарило вселенскую злую усталость: не встать с кровати, не сходить в туалет, но в то же время, суть его требовала великих свершений. Большего, чем проклятое повторение чувств в чужой ванной и горячих поцелуев под холодной водой.       Саске оказался чем-то другим. Не флагом, который можно повесить, и не звездой, до которой, в попытке снять, никогда не дотянешься. Учиха был жизнью в мире мёртвого общества, и Узумаки вдруг осознал, что теперь сам был на грани смерти, потому его приняли молча.       Отвернувшись, Наруто беззвучно рыдал. Он не мог принять то, что, в конце концов, получил. За что хватался годы напролёт, в чём видел смысл, стимул и банальную потребность жить. Стоило голосам в квартире стихнуть, как Узумаки понял всё без фантазий. Он боролся за образ.       Он хотел близости, а та оказалась вполне злободневной. Мир не вдохнул в него возрождения, воздух не стал слаще, а измученные глаза, не научились оборачиваться к свету, вечно ища темноты, где смогли бы закрыться. Наруто целовал губы, которыми грезил, считывал вдохи и выдохи Саске, касаясь его без похоти, упрямо и чутко. Только сердце продолжало нещадно стучать, не давая уснуть и мешая обернуться, чтобы сменить небытие на привлекательный профиль Учихи.       Саске нравился ему вечность, несгибаемый и далёкий, а теперь, Наруто нравился и ему. Узумаки жалел, что не выпил, тогда он был бы счастлив и разбит одновременно.       То, что Наруто, не надеясь, теперь приобрёл, стало последним рубежом, достигнув которого, уже не понимаешь, что нужно дальше, и есть ли это «дальше» вообще. Пьедестал рухнул, и, будучи богом, Саске бы обязательно воспарил, улетая прочь от больного поклонами фанатизма. Бросить Узумаки оказалось единственно верным решением, если Учиха ещё хотел жить иначе и в принципе жить. Только Саске остался. Секс вышел приятным, но не спасающим, грубым и нежным, грязным и желанным. Таким, каким был Наруто, и каким видел его Учиха.       Узумаки бы повторил, может, завтра, а, может, через неделю. Чувствовать Саске внутри оказалось настолько гармонично, что к паху уже надоевши тянуло, несмотря на мокрые дорожки слёз, тёкших до смятой подушки. Внутри него теперь Учиха был весь. Только сон вдалеке от родной кровати, рядом с человеком, кому отдал свою жизнь, вдруг ощущался чем-то неверным.       Жилы внутри раздирало. Ничего ведь, если бы Саске оказался таким же как был? Узумаки привык к его пыткам, стерпел бы и холод, и град камней, что Учиха сбросил бы в надежде размозжить больную голову Узумаки. Однако он изменился. Саске принял Наруто с безразличием, будто вынуждено, чего не скрыл и отдал как уплату взамен. Он принял, отдавшись в руки, что давно перестали быть нежными, потому и не отталкивал их, ибо нечего было толкать. Образ его сражался насмерть, а Учиха сдался.       — Ты разочарован?       Наруто вздрогнул, не заметив, как Сакура подошла и села на край дивана.       — Я не знал, чего на самом деле хотел, — едва слышно признался Узумаки.       — Он не сказал, но я скажу, — прошептала Харуно, медленно кивнув Наруто за спину, где, хлюпая заложенным носом, мирно сопел человек, неожиданно ставший другим. — Он любит тебя.       — Он боится любить меня.       — Боится любить как ты, но все же любит по-своему.       Наруто сбивчиво кивнул. Сакура предложила ему покурить в подъезде, в добавок предложила и свою компанию, от чего Узумаки флегматично отказался, но девушку это не тронуло, и та молча отправилась спать.       Узумаки бесшумно ушёл, потерявшись на пару минут. Он оглаживал серую штукатурку, представляя как сам осыпается вместе с пальцем, который её собирал. На шее Наруто нащупал засос, давя на который, понял, что пятно не только яркое, но и с обширным кровоизлиянием. Учиха поранил его в ответ, на этот раз явно пощадив. А после Узумаки вернулся, неся шлейф табачного дыма, от которого будто веяло домом, неуверенно протиснулся под одеяло и обнял Саске, ловя носом его тёплую кожу.       — Мы никогда не будем свободны, — произнёс он одними губами, оставляя медленный поцелуй на шейных позвонках.       Голова закружилась кадрами недалеких воспоминаний. Учиха был удивительно нежен, как если бы на тренировке не бил его утяжелённой палкой.       Узумаки не знал этого Саске и не мог понять, что в нём сломалось. А Учиха слегка ворочался, привыкая к теплу позади, которого никогда не было и которого он никогда не просил. Наруто медленно гладил его бок, щекоча указательным пальцем ребро. Это намного лучше, чем думать о сваях. Он ставил их десятилетие, укреплял и заливал бетоном, но теперь приходилось лишь наблюдать за тем, как конструкция рушилась, медленно оседая в пыль. Усилия не были тщетны, они открыли слепые глаза. Вдруг и сердце Наруто, слыша другое, перестало нещадно стучать.       Саске был жив, теперь Узумаки это видел.