Саркофаг

Dark Boy, SaQo, Scorpen — Shootout (Phonk)

      Луна перестала показывать лик, по ночам прячась за облачной ватой, а Наруто заметил подвижки. Пытаясь заснуть, он по привычке держал в руках телефон, строча Учихе комичные истории, отчего-то зная, что тот улыбался, пока читал и писал в ответ скупое «помню». Узумаки забывал, что, выходя из сети, Саске отправлялся спать, и после трёх часов ночи продолжал свой монолог уже про себя.       Пока Учихи не было рядом, Наруто часто ходил в заросли за интернатом. Он неотступно заявлял, что общество нужно не каждому, ведь сбегая от него в глушь, Узумаки мирился не с обидчиками и не с друзьями, он принимался мирить самого себя.       Там было много заброшенных строек. Захудалость крепила молчание, солнце жарило бетон, и дуновения сухого ветра колыхали светлые волосы. Забытое богом место нянчило одинокое сердце, где Наруто сидел часами на крошившемся фундаменте примерно в четырёх метрах над уровнем земли.       По краю огромной площадки, заросшей сорными травами и высокими стеблями полевых осотов, рос борщевик. Подходить к нему Наруто боялся как-то глубинно, с необъятным холодом, что вызывал ощущение, похожее на цепенеющую панику. Узумаки знал, что тот ядовит, потому сидеть старался подальше, с каждым разом всё чаще думая уже не о смысле и целях, а о страшном разлапистом растении, будто наблюдавшим за ним с целью призвать плантацию сородичей двинуться с места и прикоснуться к голой коже пришельца. Каждый сезон эта тварь разрасталась на метры вокруг.       Ярко зеленый цвет напоминал гравировку на мотоцикле Учихи. В то время, как Саске пропахивал маслом и угарным газом, Наруто размышлял и понимал, что мотоциклы молча ненавидят своих владельцев, пока человек не сядет на него и не разгонит до визгливого крика двигателя, а потом мотоцикл устанет вопить и ударит его об асфальт.       Узумаки старался быть реалистом, так его тягучие мысли постепенно уходили в другое русло, и глаза, неотрывно следящие за борщевиком, рисовали картины аварий. Пускай, интерес к мотоциклам толкал Учиху в гараж, Наруто не любил эту технику вовсе не из-за Саске. Верить в это он пытался почти каждый день.       То новое, что Узумаки нашёл в будущем, о котором тогда не гадал, оказалось намного страшнее борщевика, мотоциклов и детского одиночества. Если в прошлом Наруто боролся со страхами, не говоря о них вслух, то, став взрослее, в один момент вообще перестал обращать внимание на их существование.       Его тревожило до странного — постоянно; что-то, к чему не удавалось подобраться, звенело в мясе морговым колокольчиком, однако не было его ни на пальцах ног, ни в руке, ни даже в карманах. Узумаки тыкал шилом в разные места, что ныли хуже зубной боли, но попасть в ключевое и гниющее, до сих пор не получалось.       Последний рубеж теперь отвечал ему с теплом и сообщения писал, в ответ ничего не беря. Этот новый бессмертный Саске оказался намного яснее всех предыдущих версий. Наруто считал, что, наконец, его понял, и то зло, что на Учиху складывать давно стало некуда, он потихонечку растворял, черпая горстками и осыпая по встречному ветру. Так он переживал прощание с ним, вдыхая полной грудью и запрокидывая голову к облакам.       Узумаки учился не столько понимать, сколько принимать образ, разбившийся о скалы действительности, но волноваться не перестал. Чувствовал ещё не показавшийся подвох. Что именно он хотел отобрать, пахнув своим присутствием?       Работу Узумаки искал каждый день. Вернуться в строй, значило сделать первый шаг к новой жизни, почувствовать аромат стремительно оживающей природы и наполнить самого себя исполинским спокойствием, не смердящим за весту вечной погоней за временем.       Завтраки Наруто превратились в ложку сахара со стаканом тёплого чая, глотки которого проходили в пищевод по одному с каждой вакансией. Он смутно помнил, как в прошлом попал на ресепшен, привыкал ли к нему, а если нет, почему тяготился отелем до появления синяков под глазами? Жить ради денег, а деньги получать, чтобы жить. И, несмотря на примитивную потребность в средствах, ответом всё ещё был Учиха.       Всем мыслям Наруто, где крылась тоска, вскармливавшая тупую ломку, причиной был Саске, маячивший перед глазами то резким видом лица, появившимся всего на секунду, то исчезающим за углом силуэтом, что тело по привычке тянулось догнать, игнорируя очевидный факт — сделать это оно не способно. Узумаки противился, в последний момент понимая, что движется не туда. Желания жили по-своему, а его растягивало в четыре стороны, пока висел между ними.       Вакансии задавали много вопросов, но ещё больше Наруто задавал им в ответ. Смены? Оплата? Часы? О последних говорить было глупо, тогда как с четвёртым звонком от рекрутера Узумаки понял — пахать на еду предстоит только сутками. Ему до дрожи нравилось отвечать: «Нет, спасибо. Я буду думать, вы позвоните мне завтра», — и про себя заключать: «А лучше вообще никогда». Наруто искал даже то, в чем никогда себя прежде не видел. Механика, в стиле Суйгецу. Коллцентры, куда бы отлично вписалась Тен-Тен. Копирайтинг для усидчивых как Учиха и множество вариантов, где здорово справилась бы Харуно. Подвешенного языка Узумаки как никогда не хватало. Рабочих рук, умеющих бить морды, но не умеющих относиться с нежностью к технике. Наруто было много и везде находилось по капле чего-то стоящего, но, в конце концов, он натыкался только на предложения рабского труда, куда не бежал, признаваясь, что навыки его каплю ценнее. Самостоятельность, привитая одинокостью в интернате, теперь сыграла с ним злую шутку. Знакомых не было, сколько бы номеров не пришлось отклонить, пристроить себя он должен был сам.       — Здравствуйте , Вы оставляли отклик по заявке о работе на складе детского конструктора. Позвольте, я расскажу Вам об этой вакансии.       — Подскажите сразу среднюю оплату труда.       — Новички получают от восемнадцати тысяч при графике два на два, где полная смена двенадцать часов, но с опытом в пару месяцев, Вы…       — Спасибо, это мне не подходит.       Тогда Наруто понял, что еду из потребностей можно вообще исключить. Если зарплаты не хватит и на оплату квартиры, стоит ли добивать себя, лезя в долги, с которыми в любом случае окажешься тощим задом на улице.       Заблокировав телефон, Узумаки с пыхтением поднялся на ноги и вышел в прохладу балкона. После еды курить хотелось особенно сильно, был ли ей чай или тасол, что по ощущению заливали в глотку не первый день, курить следовало хотя бы потому, что сердце без никотина начинало болеть.       К тревоге Наруто почти привык, пускай по ночам та одолевала в трёхкратном объёме. Она сливалась со всем, что Узумаки принимал из безвыходности и с чем боролся, не покладая рук. Наруто боялся, что кто-то узнает об этом. Люди не стали бы искать оправдания бездне, в которую он провалился, потому днём Узумаки сдавливал пальцами рёбра телефона и продолжал искать себе роль, с которой справился бы на двести процентов. Всем тяжело и все переживают трудности взрослой жизни, но мало кто впадает в прокрастинацию, вымывая себя до костей. Наруто не делал попыток исправить своё положение, он создавал лишь иллюзию, на деле окончательно сдавшись и не жаждая разительных изменений. Перемены нужны тем, кто хочет жить лучше, а ему не хватало осознания последних месяцев, чтобы понять, что он всё ещё жив.       Найти своё место — далеко не то же, что определить в этом мире свой образ. Душа и реальность редко уживаются в одном предложении, но отчего-то Узумаки стало, как никогда, необходимо, чтобы это случилось. Его ранили новые чувства, которые, зализывая старые раны, успокаивали боль в одних, создавая акцент на другие порезы. Не столь глубокие и воспаленные, но многочисленные и значимые. В квартире Суйгецу открылся не только Учиха. Наруто вскрыл нечто более ужасающее — свою несостоятельность.       Он вдруг сравнил себя с теми, кого знал, рассудил, кем был в шестнадцать, каким стал к двадцати, и что за человек он сейчас. Неизменный сгусток желчи, коему не хватало кислоты на других, но оказалось достаточно, чтобы разъесть самого себя. Наруто так чётко ощутил это в жарких объятиях Саске и, извиваясь нутром, мучительно принимал, лёжа за его спиной, когда голос Учихи уже не отвлекал, а закрытые антрацитовые глаза не глядели на уровень голубых.       Работа находила его даже во сне. Рекрутерам было плевать, во сколько Узумаки засыпал и во сколько планировал просыпаться. Они звонили по десять раз на дню, и хоть бы раз зацепили Наруто обнадёживающим словом, однако польза от них была лишь одна — звонки стали лучшим будильником, что прекращал тревожные образы сна и возвращал те на законное место — в реальность.       С балкона Узумаки ушёл преждевременно. Стоя, разинув рот, он пропустил момент, когда пальцы ослабли, и сигарета выскочила из них, падая за окно. Будь в Наруто чуть больше желания, он непременно бы вылез на карниз и подобрал бы несчастный окурок, что и назвать таким было сложно, но ветер дунул раньше, чем жажда толкнула Узумаки забрать своё.       — Хуй с тобой, — плюнул он и снова рухнул за обеденный стол.       Раньше казалось, что в доме всё было лишним. Кровать, на которой не спалось, кухня, на которой не елось, и туалет, в котором Наруто не приводил себя в порядок, а подолгу разлагался. Сейчас стало ясно, что лишним в доме был он.       — Пожалуйста, перезвоните завтра, — с трещащим уважением заскрежетал Узумаки, на автомате принимая звонок и глядя в пустой коридор. Там он видел поддержку в лице дверного косяка, что простаивал с самого утра, выслушивая каждый из разговоров. — Восьмая заявка за день, я буду счастлив рассмотреть Ваше предложение, но не сегодня.       — Ты хоть смотри, кто звонит, бестолочь.       — Даже так? — вздрогнул Наруто и с облегчением хохотнул. Удержать внутри эмоции не удалось, те, будто чувствуя смрад его мыслей, решили скорее выскочить на поверхность, дабы не стать раздавленным сахаром на зубах. — Ты впервые меня успокоил, прикинь.       — Оденься потеплее, сейчас приеду.       — Я тебя расцелую, — пообещал Наруто, растирая ладонью одну из растянувшихся щёк.       — Посмотрим.       В полумраке квартира всегда казалась Узумаки больше. Бессонные глаза реагировали на яркий свет болезненно и открывались тогда совсем неохотно. Тен-Тен однажды предположила, что номер в отеле потому и манил Наруто, что ресепшен место светлое, сияющее, а сухая слизистая оболочка быстро покрывается паутиной кровоточащих сосудов. Вот и в квартире парень держал свет на уровне «габариты и мебель видно».       Узумаки никогда не нравилось сидеть в тишине, выходить, закрывая дверь на два оборота, спускаться в узком лифте, что немного качало, и ровно так же спускаться на первый этаж по ступеням. Топот шагов бил по барабанным перепонкам одновременно с тем, как ноги ударялись о бетон, а кровь стучала пульсом по вискам. В подъездах ставили слишком режущий свет, который освещал что угодно кроме длинных и стерильных коридоров.       Сейчас было удивительно по-другому. Наруто спускался не в вниз — в подземелье эмоциональной дистрофии и нищеты. Он шёл к живому человеку, стоящему вне стен с их пыльной облицовкой. К Саске, с которым даже мёртвые ткани начинали зудеть по-живому. Ему нравились импульсы от шагов, и пока те становились громче и чётче, Наруто дышал чаще, потому что понимал, — чем резче бита долбила череп изнутри, тем скорее он вздохнет настоящий воздух, в присутствии оголённого нерва на белом седане.       Выскочив из подъезда в болоньевой куртке, что хорошо бы носить под конец ноября, Узумаки в замешательстве обернулся к торцу здания, затем к парковке, однако знакомой машины найти не сумел.       — Нару, — позвала его улица.       Узумаки обернулся вновь, скользя глазами по разноцветным глянцевым крышам, ища машину низкую, белую, с лёгкой покатостью в конце и в начале, но натолкнулся на узенький закуток между крайними автомобилями. Тот был совсем близко к повороту у местной пивнухи, где человек на черном мотоцикле, устало помахивал ему рукой. В дырявых джинсах его ноги чуть мёрзли, а неприметная плотная ветровка поверх толстовки едва заметно блестела под рассеянными солнечными лучами.       Настроение ударилось вместе с потяжелевшим ощущением в желудке. Наруто не удивляло отсутствие машины, его поражало наличие мотоцикла и Саске, будто снова превратившийся в парня шестнадцати лет.       — Откуда ты? — с потрясением высказал Узумаки, стремительно приближаясь к опустившему руки Учихе.       — Важно куда, — Саске взглянул из под козырька, чуть прищурив угольные глаза.       — В последний вагон, полагаю. Смерть твою догонять.       Нацеленный к грядущему безумию вид Учихи сотрясал сердце Наруто точным уколом под рёбра.       — Слушай, — Узумаки настороженно указал пальцем в сторону мотоцикла, желая коснуться кончиком пальца чёрного пластика, но в последний момент себя тормозя. — Из-за этой хуйни я тебя семь лет не видел. Зря ты.       — И из-за этой хуйни, я остался жив, — отрицательно помотал кочерыжкой Учиха, а Наруто уловил, что его голос слегка дрожит. Саске следовало иметь волнение, при наличии бессрочных пластин в ноге.       — Чушь какая, — фыркнул с наплевательством Узумаки.       — Ещё увидишь.       Наруто видел, что не на что там смотреть. С тем же успехом можно смело утверждать, будто машина спасла жизнь, когда человек пошёл на обгон в конце подъема. Пускай он ослепит встречную линию дальним, пускай сложит багажник с капотом, если жив — машина спасла. Думать об этом Узумаки мог сколько угодно. Знал он, что техника не виновна. Возможно, и Саске был не виновен, только авария случилась, были смерти, и никакой мотоцикл времени назад не вернет.       — Бери шлем и садись, — повелел Учиха, отстегнув тот от реек багажника и опустив на сидение позади себя.       — В этот раз вместе? — сморщив нос, стоило двигателю завестись, Наруто переступил с ноги на ногу, не особо стремясь к исполнению невыносимых желаний Саске.       — Не впервые.       — В другом контексте, дурень.       — Я знаю, — взявшись за руль, Учиха перестал на него смотреть, а потому Узумаки не смог определить, какие эмоции скрылись за этим ответом.       Шлем Наруто застегнул по привычке, будто Учиха возил его не в прошлой жизни, а недалёким вчерашним вечером, доброжелательно помахав на прощание узкой перчаткой. Даже тогда как такового шлема у Саске для Узумаки не имелось, приходилось занимать у кого-то из гаража или вовсе — натягивать тоненький капюшон. Денег не было, потребности тоже. Наруто являлся балластом, потому не сомневался, что, упади он юлой на дорогу, Учиха поехал бы дальше. Одному всегда проще. Когда-то этот тезис отнял у него Саске, а в настоящем двухколёсное чудовище вдруг привезло его обратно, к необитому стенанием порогу.       — Куда мы?       Учиха смиренно ждал, крепче упираясь ногами в землю. Пока Узумаки пристраивался сзади, носками кроссовок отгибая дополнительные подножки, он успевал задавать неудобные вопросы. Узнавал невзначай, но с явным подтекстом, что напоследок, и у Саске был только один достоверный ответ.       — В прошлое.       Чтобы умереть ещё раз, Учиха не имел доступных имён. Своё Наруто отдал бы без пререканий, однако Саске его бы не взял. Несчастливое оно, имущества не имеет да и сюжеты это имя рисовало не то чтобы монохромные, скорее — гризайлью с обрубовкой по всем мягким формам. Не было в прошлом, куда собирался вернуться Учиха, ничего из того, что хотелось бы вновь пережить. Узумаки туда тянуло лишь для того, чтобы остаться на стройке с борщевиком и никогда не видеть мотоцикла с зелёной аэрографией. Зелёный цвет равен жизни, но вместо неё он жёг кожу и стирал пузыри об асфальт. Саске эти противоречия знал.       Тронулись они мягко и быстро, почти так же как трогались раньше, только мотоцикл Учиха держал уже не уверенно, а ехал с непривычки намного плавнее.       — Не бойся, — бросил он Узумаки, выезжая с дворового проезда на шоссе, давно ставшее Наруто частью неуютного дома.       Полы кофты не трепало, упереться носом в горячую шею Узумаки не мог, а руки держал на баке, не боясь соскользнуть ими на узкую талию Саске и, в то же время, не торопясь этого делать, ибо никаких признаний отныне в себе не держал, отчего стал удивительно сухим, будто коррозия разломила неравнодушные струны. На мелких неровностях трассы его живот чуть напрягался, контролируя положение при утягивающем с мотоцикла ветре. В поворотах же Наруто закрывал глаза, чтобы чувствовать движение Учихи не зрением, — телом.       С увеличением скорости, Узумаки всё больше тянуло назад. Он крепче впивался побелевшими пальцами в рельефную поверхность бака, но контролировал не хватку, а скорее своё положение на седле, прогибаясь в пояснице и прижимаясь грудью к чужой спине. Прерывистое дыхание стало нежелательным, от него ласково кружилась голова, и напряжение в прильнувшем к Учихе теле стало надламывать в области пресса.       Наруто упивался моментом, не чувствуя окоченевших пальцев. Он сжимал Саске локтями сильнее, стоило в носу засвербеть от неприятных порывов тошноты и резких толчков давления снизу вверх, где то концентрировалось аккурат за глазницами. Курение убивает, — писали на пачках, не говоря, что убивает человека выбор; ослабнуть и заболеть, чтобы после присесть на сидение мотоцикла, летящего в никуда.       Саске нравилось играть со временем, он выдирал его всюду, где мог не успеть. Не торопился он обычно только с Наруто, в этот раз изменяя привычке.       — Куда ты спешишь? — тяжело сглотнув, крикнул вперёд Узумаки.       — Мы не спешим, — флегматично отозвался Учиха, что Наруто расслышал не сразу. Лишь с продолжением фразы, должной стать несусветной сатирой, он понял всё, что Саске ему говорил. — Не бойся, мотик не мой, не разобью.       — Будто это тебя остановит! Дорога мокрая, идиот.       — Ты слишком много…       Замолчал Учиха резко, как оборвали. С началом обгона, внутри у него чертовски похолодело. Взор продолжал смотреть строго вперёд — туда, куда стоило ехать, но длинный кузов фуры на фоне ясного солнечного неба, чуть обрезанного тёмным рядом ещё плешивой лесополосы, заставил мышцы судорожно сжаться, отчего Саске крепче вцепился в ручки и задышал глубоко, почти не выдыхая.       Наруто это видел и чувствовал странный металический запах, внезапно обнаружив в себе схожий мёртвенный холод. Мышцы студило не от нагрузки, и нещадящий их ветер звенел в ушах, став обыкновенной мелодией. Воспоминания живут в картинах перед глазами, и те, внезапно отражаясь в реальном, причиняют фантомную боль. Узумаки боялся не за жизнь, не за целостность оболочки, а за связь, что появилась между ним и Учихой всего мгновение назад.       Через пару минут Наруто смотрел в никуда. Скорость становилась терпимей, вместе с ней замигала и пара правых поворотников, однако мимолётный ужас поселился в груди под видом уже другого чувства, куда более долгосрочного и глубокого — страха лишиться контакта, что никогда не будет крепок, пока любой из шагов может оборвать чью-то жизнь.       Саске тормозил, постепенно сдвигаясь в право. Он ёрзал из стороны в сторону, словно веселился от полученных всплесков гормонов, пока колёс не коснулась обочина и мотоцикл окончательно не остановился.       — И зачем обгонял? — едва слышимо вылетело из Узумаки, хлюпнув чем-то мокрым.       — Приехали, — сообщил Учиха, обернувшись насколько смог, дабы тут же с лёгким разряжением наклонить голову набок. — Что опять?       Узумаки молчал, безразлично осматривая участок, на котором соприкасались их куртки. Затем он мазнул ладонью по чужому плечу и с затруднением слез, отходя на полшага.       — Ты опять не спишь? — брови Саске опустились, отчего взгляд стал на толику тяжелее.       — Ты опять забываешь, — тихо проговорил Наруто, коротко выстрелив в чужой лоб красными белками глаз. Речь его стала вкрадчивой, а обратившийся к Учихе взгляд блестел как стеклянная крошка, словно в морду брызнули крепким солевым раствором.       — Я тебя к врачу свожу.       — К психиатру? — Узумаки вытянул застёжку и снял ставший горячим шлем.       — Ох, блять… — озабоченно вскинулся Саске, приподняв козырёк и толкая пяткой подножку. — Иди сюда, чудо. Платок есть?       От ноздрей до низа губ текла яркая, тёплая кровь. Слезть Учиха не успел, засмотревшись на крупную каплю у чужого подбородка, что вскоре рухнула, разбившись на тонкий штрих, окрасивший куртку Наруто. Узумаки встал рядом с ним и слегка наклонился, ощущая ледяную ладонь, прикоснувшуюся к щеке и очертившую скулу парой расслабленных пальцев. Следом рука подкралась к губам, чтобы точным давящим мазком, стереть с них залежи алого цвета.       — Испортил тебе макияж, — Учиха невольно задержал прикосновение в уголке влажных губ. — Как ты меня заебал со своим недобитым здоровьем.       Теперь Наруто знал, что именно пахло железом на длинной трассе всего пару минут назад. Каждый договор скрепляется кровью. В этом они с Саске обещали разделить одну жизнь, но Учиха, конечно, об этом не знал, он размышлял о губах, когда-то казавшихся тонкими, а теперь ставших достаточно пухлыми. Размышлял, походя на грозовой фронт, чернея лицом от замёрзшего острого взгляда.       — Хоть раз ещё с тебя что-то капнет, — тогда угрожающе начал он. — И курить тебе будет нечем. Понимай, как угодно.       — Не сравнивай хуй с пальцем, — оттаял Узумаки, вложив в слова больше беспечности нежели бурного несогласия. — Ты меня принял таким, какой я есть.       — Принял, — обречённо кивнул Учиха и опустил руку, растирая меж пальцев сохнущую кровь.       Он молча проследил за вспыхнувшим огоньком зажигалки, что заразила пламенем кончик беленькой сигареты, а сам неохотно расстегнул крепление шлема и повесил тот на отразившее небо зеркало, чтобы взглянуть за отбойники — в сторону горизонта, где никак не заканчивалось недавно возделанное поле. Издевался Узумаки искусно.       Ленивые облака плыли по небосводу парами и, стираясь по бескрайней лазури, становились похожи на увеличенные в размерах клубы дыма, которые выходили из приоткрытого рта Наруто, никуда не торопясь и заражая терпким амбре окружающий воздух. Солнце выглянуло, уронив яркий обруч и ослепив на мгновение этой вспышкой.       — Знаешь, что перебивает любое уныние? — Саске смахнул кусок сизого пепла, прилетевшего на штанину, и коротко бросил: — адреналин.       — Тут его было много, — заметил Наруто, покосившись в сторону выцветшего венка на ближайшем столбе, после чего снова стиснул зубами фильтр. — Так много, что умерло сразу два человека.       — Значит, понял, куда мы приехали, — поскребя по приборной панели ногтем, Учиха вдруг почувствовал пугающую беззащитность. — Со временем его дозировку нужно увеличивать, иначе не останется средства, которое будет тебе помогать.       — Я не хочу бояться.       — Ничто не спасает жизнь лучше, чем страх, — Саске перекинул ногу, морщась от ноющей боли в другой, и облокотился ягодицами о сидение уже сбоку, основательно стоя на влажной земле. Наруто же обратился лицом к горизонту, давая ответы невидимым звёздам, но не находя таких слов для Учихи. — Ты помнишь этих ребят только как машин для убийств, — машинально Саске погладил бак потеплевшей ладонью. Техника не жаждала ласки, однако с ней Учиха трахался намного больше, чем с кем-то другим. — Они нас разделяли, пугали тебя, потому что сам никогда на них не ездил.       Узумаки отвёл назад плечи, будто собирался рыпнуться с места и возразить как умел только он — с прилетевшим ударом в челюсть и шипением в самые губы.       — Но ты прав, — поспешил успокоиться Саске. — Пока спасали меня, они убивали тебя.       — Я перестал бояться, — монотонно твердил голос трассы.       — Нет.       — Да, — жёстче оспорил Наруто, дёрнув рукой и откинув окурок. — Я ненавижу их, но не боюсь. Гаражи для них лучшее место.       — Я был живым, пока сидел в гараже.       — Поэтому я ненавижу гаражи.       — А у меня до сих пор нет настоящих прав, — нелепо хохотнув, Учиха будто почувствовал радость, чего Наруто с ним нисколько не разделял.       — У меня есть.       Узумаки нащупывал что-то в кармане, тревожа шуршанием болоньевой куртки. Сигареты он держал в другой руке, зажигалку засунул в пачку, и Саске видел в его движении машинальность. Она вскрывала усталость, доводя до сумасшествия неустанно работающим режимом энергосбережения. Точно так же действовал аналог с ладонью на баке. Мысли разъедают нервы, которые побуждают конечности к действиям. Люди сами по себе невротики, иначе вымерли бы тысячи лет назад.       — А мне кажется, что ненависти в тебе нет, — задумчиво изрёк Учиха, ежась от холодного ветра. — Ты пытаешься её породить ко всему вокруг, потому что до сих пор миришься с юной любовью, которая не нашла себе выход.       — Принимать судьбу нужно с холодной головой. К ней у нас всегда есть только вопросы, ответы на которые каждый выдумывает самостоятельно, — неохотно протянул Узумаки, приближаясь к отбойникам вдаль по обочине, отчего слышно его становилось всё хуже.       — Если что-то случится, значит это судьба, и нет смысла прятаться от неё за закрытыми дверьми, — громче возразил Саске, под конец пытаясь перекричать свист колёс проезжавшего мимо камаза. — А если нет, то переживания напрасны, и ты в любом случае получишь то, что должен был получить!       Учихе казалось, что Наруто его даже не слышит. Он и сам думал не о том, о чём говорил. Череп забивало стекловатой, нанизанной на острые шпажки, в комплекте ставшей огромной клокочущей массой.       Саске признался, что к Узумаки его влечёт. Он выражал это в поцелуях, в приятных укусах за шею и поступательных движениях внутрь, выбивших из Наруто не один томный стон. Учиха дал ему то, о чём сам Узумаки просил, но не мог главного — изменить его жизнь.       — Знаешь зачем обгоняли фуру? — колко выплюнул он, вынудив на секунду остановиться. — Чтобы убедиться, что предназначение ещё не осуществлено.       — А если выбор и есть судьба? Если он определяет момент неизбежного и в одном случае спасёт тебя, сделав судьбу чуть длиннее, а в другом — уничтожит.       — Это место — мой первый неудачный эксперимент с адреналином. Судьба?       Наруто пожал плечами, тихо шмыгнув носом. Учиха собирался позвать, вынудить Наруто хотя бы обратиться к нему лицом, чтобы наконец проводить горизонт и его облака восвояси. Однако подошёл к Узумаки сам, заглушаемый рёвом несущихся мимо колёс.       — Я знаю, что любить тебя — это судьба, — высказал Наруто с беспросветным сожалением, едва почувствовал сминающую ладонь на плече.       — Мне жаль, что так вышло.       Удивление выжгло лик раньше, чем Наруто его обернул. Задев телом чужое, он натолкнулся на Учиху всего в паре сантиметрах от себя, только выражали их маски разные оттенки понимания. С кожи Узумаки стекали остатки невысохшей крови, а Саске разделял с ним только красочный слой, становясь в глазах серым и полупрозрачным.       — Ты призрак.       — И всегда им буду.       В животе снова замутило. Хреново Наруто было далеко не от скорости, голову дурило от встречи и от страха, извечно колонизировавшего все его мелкие «Я», стоило Учихе показать, насколько жизнь скоротечна.       Человек жив, пока делает мир вокруг себя удобнее, а Узумаки это бытие воспринимал в виде резкого спуска с горы. Летел, бесконтрольно ударяясь о камни, выбивал суставами глыбы из древней скалы, потому мир с его составными частями рушился от его прикосновений, и ничто не спасало от убивающего полёта. Разбиться с концами Наруто не позволяло везение, так и рыло оно могилу, обещавшую никогда не принять в себя гроб.       — Поехали отсюда, — попросил он Учиху, хмуро глядя ему за спину и проходя мимо Саске в опасной близости с мокрой трассой.       — Вытри лицо. Есть чем?       Вытирать было нечем, а мелкая дорожка вновь побежала по корочке старой. Узумаки обнаружил внутри шлема следы от тонального крема, а пальцем невзначай нащупал влажное потевшее пятно в области ткани под подбородком.       — Наруто.       Тот же натянул шлем, заинтересованно растерев повлажневшие пальцы.       — Он не мой, долбоёб, — истощившийся голос Учихи потонул в грохоте встречного шума. — Куда тебя? — громче осведомился он, собираясь спросить о важном, однако не нашёл на это времени.       — Домой, — одними губами произнёс Узумаки, жестом руки показав невразумительную фигуру.       Рта его Саске не видел и геометрию такую не понимал. Он жаждал точного ответа, думал дёрнуть Наруто за плечо, чтобы вырвать из надоевшей прострации. Тогда ноги двинусь, колупнув подошвами мокрую пыль, и в этот момент Учиха передумал.       Раздувать пламя, уже лишившее сил на безуспешное тушение пожара, не было смысла. В конце концов, Узумаки он мог отвезти куда угодно, но должен был только домой.       — Когда ты вернешься на тренировки? — вопросил Саске, провернув в замке ключ и устало прижавшись шлемом к груди стоящего в упор Узумаки.       — Как работу найду, может быть, — Наруто пожимал плечами, пока опухшие глаза истекали неосязаемой меланхолией, а сердце ускоряло свой пульс. Тело умеет врать, а взгляд ко лжи неприложен.       — Может быть — не ответ. Ты добился чего хотел, теперь в развитии остановишься?       Шлем закрывал лицо Учихи почти как маска прятала памятные губы, но только матовый пластик вокруг суровых тёмных глаз лишал их печали и сожалений, превращая образ носившего в обаятельного убийцу.       — Что если идти дальше некуда, — вырвалось против воли, объяснив, в кое-то веки, новую петлю, стянутую на шее. Саске стал безобразно красив, вряд ли понимая, что великолепие запечатал не в теле и не в душе. Оно вообще ему не принадлежало, ведь красота — в глазах смотрящего.       — Даже мёртвым есть куда пойти.       — Тебе виднее.       — Садись.       Учиха дёрнулся, не давая нормально разместиться, так он решил выместить злобу хотя бы на этом, однако Наруто не жаловался на боли в ногах, потому неудобств почти не заметил.       — Поехали домой.       Саске всегда решал задачи упрямо. Сначала он строил теории и чертил схемы, по ним выявлял формулы и в последний момент выворачивал ситуации на другую полярность, тонким крючком подцепляя заслуженный плюс. В этот раз он тоже решил иначе. Не было у Наруто дома, и поехали они, игнорируя разворот. Узумаки молчал, видя трассу и загогулины съездов, сидел, крепко держась за бак, как когда-то велел ему Учиха, а тот даже не заметил, как чужие ладони спустя десяток минут съехали на живот, осторожно сжимая куртку.       Когда с утра Саске завёл мотоцикл, его не трогали утраченные навыки и влажный асфальт, весь свет, павший на стеллажи его мыслей, осветил лишь архив возможного самоубийства. Показать Наруто прошлую жизнь, разбудить в нём первобытный ужас и сказать после этого: «Ты теперь жив». Но Наруто нельзя убивать, а, оживляя себя, Учиха себя и лишился.       Задушенный газами центр встретил предвечерним свечением. Такое яркое, но холодное солнце, Саске видел только зимой, когда оно точно так же отражалось от высоких окон и сырости на дорогах.       Они съехали в карман неподалеку от делового центра и оказались рядом с жилым районом. Там же оставили мотоцикл на парковке при маленьком торговом центре, и Саске резко ушёл, скрывшись за рядом машин, чтобы вернуться через пару-тройку минут, застав Узумаки снова курящим у входа с табличкой «Курение запрещено».       В аналогичном гробовом молчании они отошли от него метров на пятнадцать, чтобы Учиха резко ухватил Наруто за обмёрзшую руку и потащил за собой, на приоткрывшийся в вопросе рот, оборвав:       — Помолчи.       Шлем бился о локоть, Наруто свой вообще тащил аки сумку, цепляясь за ремни с каждым ударом подошв сильнее, ибо скорость их похода приближалась к неровному бегу.       Он не смотрел по сторонам, концентрируясь на битом асфальте под ногами, и посматривал на плечо Саске, дабы знать, что тот всё ещё его ведет. Так асфальт сменила протоптанная дорожка и городское плато отрезало густыми зарослями вездесущего клёна.       Узумаки осмотрелся, когда Учиха сбавил обороты. Они подходили к ограждению примерно в метр-полтора в высоту, за его витиеватым узором легко проглядывалась площадка, уставленная старыми сооружениями, проходящими на полосу препятствий для лилипутов.       — Ты привел меня на собачью площадку? — Наруто озвучил то, что и так считал очевидным.       — Тут никого не бывает.       — Хочешь тишины?       — Хочу, чтобы ты меня слушал.       Первым на дощатую скамью подле низеньких турников сел Учиха. Из кармана он вытащил пачку влажных салфеток, и, не встречая сопротивления со стороны Узумаки, крепко сдавил его нос, для начала вытирая засохшую кровь вокруг ноздрей.       — Я сам могу, — глухо замычал тот, протестующе качнув головой. — Дай сюда.       — Руки, — оборвал его Саске.       Наруто оказался настойчивей, потому вырвал пачку салфеток раньше запланированного боя и потянул верхнюю, скрупулезно отделяя её от других. Нащупать загрязнение на лице стало куда труднее, стоило коже намокнуть.       — Ты всё размазал, — самодовольно констатировал Учиха.       — Всё же лучше, чем когда тебе нос выкручивают.       Желая упрекнуть, Узумаки только растолкал внутри опьянённого хищника. Зло пошло сразу на всех.       Саске не настаивал, скорее принял покрасневшую салфетку, вытянув из чужих пальцев так, словно Наруто её в тот момент уронил, и оттёр разводы под носом и на подбородке, чтобы стало почти идеально.       — Стоять на месте нельзя, — произнёс он главное, о чём, как ни старался, забыть не мог. Странно, что Узумаки его в точности понял и в тут же признал, что продолжение этой темы было лишь вопросом времени.       — Хочешь чтобы я бегал? Прошёл полосу препятствий — с чувством иронии выразился Наруто, глядя на умытые ржавчиной сооружения.       — Да, — без запинки кивнул Учиха, только после обратив внимание на направление чужого взгляда. — Так ты собакой хочешь стать, а не бороться?       — Может быть.       — Не выйдет. Твоя полоса препятствий намного сложнее.       — Наша, Саске.       — Да? — Учиха внезапно поймал себя на лёгкой растерянности, откликаясь на этот зов. — Наша… Да.       Он пробовал странное слово на вкус и осторожно возил по языку. То «наше» и «общее», что Саске знал, было формальным обозначением любой пиктограммы: «наши дела», «общие проблемы», «движок один на троих». Произносили для галочки, чтобы подтвердить чем-то дружбу, а в реальности общее было ничьим и никому было к чёрту не нужно. Такова формальность речи, чтобы социум не трещал по швам, а людей было проще привадить к труду.       — Тренировки нужны нам, — Учиха пытался объяснить это ровно, однако не сумел проигнорировать обременяющее слово и сделал непреднамеренный акцент.       — Я уволился, как ты не понимаешь? — отбивая о зубы каждый слог, снова и снова доносил Узумаки. Саске должен был знать и понять, что его намерение чинить разбитое приносило лишь новую головную боль. — Я безработный взрослый человек, которого жалость к судьбе привела в состояние бедствия. Теперь я стараюсь…       — Старайся.       Если бы Учиха хоть на миг посмотрел в сторону говорящего, его ответ мог прозвучать на толику менее бессердечно. Саске же не стал этого делать, ибо знал, что такое бедствие. Он выбирался из него довольно долгое время, беззвучно выл и ночами дрожал, проклиная себя за ошибки, пока новый день не встречал его светлой фигурой Итачи. Учиха не понимал другого — каково выбираться из него в одиночку.       — Все расходы беру на себя, — сжав изнутри то, что усердно давило на глотку, прося помолчать, Саске умудрился произнести это ровно, будто вовсе не сомневался. — Доходы пока на тебе.       — Хуевая шутка. Молчи лучше, как ты умеешь.       — Я не шучу.       Мгновение спустя Саске оборвал чужую руку, потянувшуюся к карману за сигаретами, и вложил её в свои ладони, скрывая от удивлённого взгляда.       — Что с тобой сегодня? — опешил Наруто, моментально склонив голову, чтобы не видеть широкой улыбки Учихи.       Иногда Саске знатно пугал, превращая свой мрамор в живое подобие человеческого неравнодушия.       — Работай, зарабатывай, а тренировки на мне. По субботам пока что, так проще закрыть оплату.       — Сомнительное предложение, — улыбка стала спокойнее, и в тёмных глазах на долю секунды появились искры сомнения. — Тебе это не нужно, — заключил за двоих Узумаки.       — Я ничего с тебя не спрошу.       Наруто неуверенно дёрнул носом. Со стороны Саске видел, что вниманием его завладела рано зеленеющая лещина, только эмоция, которую Узумаки решил показать, из него едва вышла, не успев пропитаться ни иронией, ни театральным весельем. «Жизнь ставит нам преграды, а мы их преодолеваем», — говорило внутри, после коротко добавляя: «Без никого».       Люди спрашивают — всегда спрашивают. Сложно просить человека о помощи, когда уверен, что вне просьбы её не предложат. Сложно принимать помощь, отталкиваясь от обратного — примешь ты, примут и от тебя, но сначала спросят. Люди всегда спрашивают что-то взамен.       — Подумай, — настойчиво попросил Саске, будоража нервы. Стоило Наруто повернуться и заглянуть тому в сосредоточенное лицо, как антрацитовые глаза усыпили движение режущего жгута, что оборачивал сердце в решетку, стягивая тонкие прутья.       Если Узумаки не готов доверять Учихе ценности своей жизни, значит, Саске сдался понапрасну и породил чувства не к тому человеку.       — Ты любишь меня?       — Я хочу, чтобы ты снова жил, — шёпотом сказал Учиха.       — «Снова» будет жестоким возвращением к истокам.       — Прошлого нет, Нару, — смотрел тот сквозь него, радиоактивным сиянием облучая внутренности, через которые проходил этот взгляд. — Меня тоже нет, но я рядом.       — Это единственное, что я со всего получил.       Когда фраза грубо вылетела изо рта, Наруто смутился той жадности, что сквозила сквозь строчку. Он уже собирался оправдать слова явной обиды, в попытке избежать грубой распри, однако тихо клацнул зубами и больше ничего не сказал.       — Я старался, — вопреки тревожному ожиданию, почти мягко надавил на порезы Саске, параллельно с тем выпустив чужую руку и потеряв нить контакта. Это поселило в Узумаки раздумья, всего на мгновение, но такие глубокие, что жилы начали стремительно коченеть.       Наруто не понимал, к чему тот демонстрирует прошедшие усилия. Старался ли вернуть? Или сделать так, чтобы кроме него Узумаки ничего не имел. Двух зайцев разом. В бою Учиха тоже был универсалом.       Первые шаги он сделал более чем решительно, самозабвенно контролируя мышцы, которых тянуло вернуться. Наруто поднялся тихо, с отстранённым выражением лица, и точно так же двинулся с места, оставляя Саске позади, чтобы невольно прислушиваться к шорохам прошлогодней листвы, по сей момент лежавшей обрывками на молодой траве.       — Теперь домой, — за спиной вдруг дунуло порывом, что тут же пошёл вперёд, задевая плечо и сминая толстую куртку.       — Я рад, что между нами появился интим, — признался Наруто, ощущая тонкую шаль надежды. — Рад, что простил тебя.       С виду это ушло в никуда, но Учиху прошило током, с чем тот едва удержал в себе едкий ответ. Сакура была первым свидетелем их интима, помогла, чем смогла, держа Саске за обе руки, чтобы в сотый раз он не струсил. А Узумаки вешал своё прощение булыжником на шею, рассчитывая быстрее пойти ко дну и не считая средств, похеренных Саске ради этого слова.       — Поехали домой.       Один Наруто заметил среди глуши и вязкой тишины, что Саске его не понял. Уединение оказалось не в месте соприкосновения члена с анальным кольцом, оно было здесь и на шумной обочине, когда касания и незначительные поступки говорили намного больше, чем удавалось словам.

***

      Обычно Узумаки звонили по телефону, чуть реже — сразу в домофон, но никто не приходил к нему просто так и не стучал в дверь, стоя за пределами дверного глазка. В этот вечер, мирный и почти ирреальный, Наруто односложно отвечал Учихе на массу вопросов. Сегодня занят и завтра занят, а после, возможно, что-то пойдет не так. Говорил он, безусловно, совсем другое, в то время как Саске отвечал, что так же до страшного загружен, и пропадал на долгие часы.       В дверь стучал неизвестный, чьего визита Узумаки не мог предугадать. Они давно не виделись с Тен-Тен. С тех пор, как Наруто потерял связь с работой, девушка перестала давать о себе знать. Может они и не были друзьями в доску, как Узумаки привык говорить. Может, он обидел её, не обратив внимания.       Прийти мог Саске. Навязаться под глупым предлогом «скучно» или «сделай мне чай», и вскрылся бы с потрохами, едва бы опустился на стул или диван. Потому что его тянуло, а сознаться в этом, значит, быть уязвимым.       — Кто там?       — Хозяин, — хрипнул низкий баритон.       Лопатки стукнулись друг о друга, и Узумаки открыл заскрипевшую дверь. Он не выходил из дома сутки, может больше, потому предстал перед мужчиной в тонких пижамных штанах ярко-рыжего цвета и слишком объёмной футболке, когда-то являвшейся по размеру, а теперь растянувшейся из-за частой стирки.       Хозяин квартиры был крупным, хмурым и с виду серьёзным мужиком. Перед такими руки опускались по швам, и походка становилась ровной, лишённой раскрепощённости.       — У тебя всё в порядке?       На деле дядька был далеко не молодым и по жизни шагал, всегда держа совесть под руку. Суровое лицо украшали мелкие, но грустные глаза, и объемные веки придавали им очерка теплоты, несмотря на то, что цвета они были такого же как у Саске. Разные натуры — разные зеркала души.       — Форс-мажора не было? — следом задал он новый вопрос.       — Нет. Всё в порядке, — Узумаки ушёл с прохода на случай, если дядька решит зайти. — Вы обычно звонили, я немного удивился.       — Я звонил, у тебя телефон не доступен.       — А-а… Может быть, — извиняясь, Наруто чуть приподнял светлые брови. — Сеть иногда пропадает.       — Бывает. Ладно тогда, хорошего вечера. Квитанции я забрал, в случае чего позвонишь.       Хозяин развернулся, грузно отшатнувшись от стены, а Узумаки закусил щеку, борясь с нуждой в признании, защипавшей изнутри.       — Подождите, пожалуйста, — окликнул он мужика, слыша тягостный вздох, как только хозяин замер. — У меня есть важный вопрос насчет оплаты.       Тот выжидающе наклонился, прислонившись предплечьем к сутулым перилам, решивший не подходить снова. Смотрел уже исподлобья, но гнева по-прежнему не выражал. Дядька сильно уставал на работе, а дома сидела жена, насколько Наруто знал, крикливая и ненасытная, в добавок давящая аргументом «двое детей».       — Я временно безработный, — без сожалений выговорил он.       — И?       — Прошлая оплата была моими последними деньгами.       — Вот как… — чуть надув губы, мужчина потерял блики рядом с тёмными зрачками. Вряд ли он хотел, чтобы это случилось, но, представив, что новые квартиранты переедут сюда не сразу, вряд ли будут столько же тихими, как этот обеспеченный нервами парень, хозяин испытал защемление в груди. — Тогда сколько? — он выпрямил спину, чуть освежив покатое коромысло плеч. — Сколько времени тебе нужно?       — Я не знаю.       Соврать Узумаки не смог.       — У меня семья, Наруто.       — Уеду в конце месяца, — пообещал он, едва заметно дёрнув уголками рта. Смешная ситуация, никогда бы не подумал, что она может стать про него.       — Оплата до середины апреля.       — Значит тогда, — согласился Узумаки, принимая оставленный срок. Время, правда, не принесло облегчения, оно лишь отсрочило голод на открытом воздухе.       Впереди уже лето, мелкие вещи придётся продать или выбросить, с собой Узумаки их не утащит, но тёплый ветер понежит его ещё несколько месяцев, пока снова не придут холода.       — Мне жаль.       Хозяин озвучил это искренне, без тени равнодушия или досады, обременённой новым подбором жильцов. Узумаки был хорошим человеком и доверяли ему, как родному сыну, только выхода он впредь не оставил.       — Позвони за пару дней.       — Обязательно, — Наруто кивнул, впервые отведя от мужчины взгляд. Рука потянулась к двери, чтобы закрыть её разом, без хлопков и неуместных эмоций.       Режущая тошнота заступила в квартиру вместе с неуловимым порывом сквозняка. Горячими потоками она резко прошила виски и надавила на глотку, не давая нормально вздохнуть. Узумаки знал, что хозяин ещё ехал в лифте, а сам тянул воздух носом, затем и ртом, глубоко настолько, насколько позволяли покрытые смолой лёгкие, но кислорода не доставало. Истерики в нём сроду не бывало. Разве что в Новый год или в прошлом, о чём он точно не помнил.       Когда закружилась голова, Наруто уже стукнулся ей о подушку. Комнату мутило светлыми пятнами, разгоняемыми дурнотой, едва не выходящей сквозь стиснутые зубы рвотой. Узумаки не ел, оттого чистый желудочный сок разъедал корень языка.       Он готов был поклясться, что, наконец, до безумия счастлив. Пока рядом нет никого, а тело безжалостно жарит. Это счастье было сравни квазару, настолько мощному и яркому, что не укладывалось в понимании, параллельно засасывая всё окружающее без остатка.       Его попытки перешагнуть нынешний уклад жизни обратились чёрным камням, тяжело лежащими на дне холодной реки. Их обжигало водой, годами смывало всё дальше, куда-то в неизвестность, где течение реки уже побывало не раз, и куда отправлялось всегда в одиночку. Это неизбежность — необратимый процесс, напоминавший смирение от осознания, что есть давно нечего, пить Узумаки не хотелось, а теперь он лишится жилья.       Сколько угодно Наруто мог разбираться с работой, искать и отказывать, соглашаться и круглосуточно пахать. У человека всегда есть выбор, существо оно жутко живущее. Повезло, наверное, что Узумаки, наконец, понял, чего он хочет. Умереть не от собственных рук, а от колеса правосудия, что раздавит его на следующем обороте, потому что Наруто обессилено рухнул с его спиц, не стерпев себя самого. Он выдохся как дешевый парфюм, беспомощно стукая костями по худому корыту, слишком высокому, чтобы выбраться из него без опоры. Такая смерть будет стоить хотя бы жалких оправданий.       Мысли о Саске были такими же тошнотворными. Мысли о прошлом. О будущем, ради которого он в конечном итоге лишился какой-то значимой части себя. То ощущение остановки, свалившееся валуном с осознанием достигнутой цели, теперь объясняло его исход. Предназначение Наруто никогда не обещало ему почёта и славы, он должен был показать, что значит падение в никуда. Какого любить потерянного человека и отдать за него силу, рождённую в детстве ради громких и бравых побед. Но Узумаки боролся. Может, потерять устойчивость — его слабость, а может, его истинная судьба. Хорошо, что жизни нельзя задавать такие вопросы.       Борьба ломает кости и разрывает мышцы, ставит оппонентов нос к носу, ударяет в гонг и сразу же брызгает кровью, заливая ринг с одним простым указанием — не поскользнитесь. Только так она учит.       К этому Наруто был готов, повторял словно мантру, просыпаясь в бреду и ходя на работу. Тогда было плохо и, как никогда, тяжело, стоило возрасту прибавлять по цифре раз в год, с чем Узумаки понимал, что желания гаснут, а мечты разрывает на части. Теперь он понял другое. Времена меняются, вместе с ними знания начинают стоить слишком дорого, и Наруто не знал, что в этот раз пост-оплата намного превышает его доступный баланс.       Тошнота отступила неохотно. Телефон на соседней подушке одиночно пиликнул, говоря о входящем сообщении, однако Узумаки чувствовал, что, ответив, занесёт над собой последний удар. Всему нужно время, всему приходит конец.       Учиха молчал семь с лишним лет, не считал годы и жил, прогнозируя старость. Наруто так не умел, сосуществуя рядом, не замечая его средь незнакомых лиц, он был сплошным текущим моментом. Именно поэтому завтра Узумаки встанет и вновь прошерстит вакансии, чтобы с полной уверенности осыпаться мелким прахом и смыть себя в унитаз. Если завтра он увидит солнце, значит, колесо в сотый раз обошло его стороной, начиная день с точки прошлого сохранения, чего Наруто не планировал наперёд. Судьба всегда играет по-своему, подстроиться под неё невозможно.       Сообщения приходили ещё и ещё, подушка вибрировала, напрягая притупленный слух. Думы кончились на отметке о Саске, что всегда осуждал его жизнь, но залез в неё, ставя решётку на мысли. Добиваться его Наруто сперва не хотел, просто сердце стучало наотмашь, умоляя вышвырнуть Учиху из воспоминаний.       Впервые полюбив кого-то до помешательства, Узумаки не смог изменить своим чувствам. Так он по-глупости сделал выбор, истратив силы на кормление прожорливой любви, и она вернула Саске, слегка опоздав.       Мотоцикл Учихе до ужаса шёл, признаться в этом тяжело, пока прошедшие годы делятся лишь на образы памятника с разных сторон, но в этом он весь. Радикальный, своенравный и убегающий в маске от смерти. Вся жизнь его шла по кругу, висела на точке неизвестных координат, пока Узумаки в неё не вошёл, без устали ища своё место. Они были красивой парой — в воображении, рисовавшем недоступное спокойствие. В реальности Наруто знал, что Учиха его не любил. По-своему, как сказала однажды Сакура, он зависел от Узумаки и придавался соблазнам, с ужасом понимая, что жизнь пошла под откос. Любовь убивает, влечение — нет.       Вскоре вновь пришло несколько сообщений, где Саске об этом, конечно, не говорил, но последнее из них возмущённо кричало:       «Уснул?»       И спустя двадцать минут, телефон разрядился, а Наруто снова не мог заснуть, даже не догадываясь, что его молчание принесло Учихе больше облегчения, чем банка текилы, ставшая в этот день антидотом для принципиально непьющего человека.