Саркофаг

I'm in serious shit, I feel totally lost  If I'm asking for help it's only because Being with you has opened my eyes Could I ever believe such a perfect surprise? I keep asking myself, wondering how I keep closing my eyes, but I can't block you out Harrison — All the Thing She Said

«Я в полном дерьме и совсем потерялся.

Если я прошу помощи, то только потому,  

Что ты открыл мне глаза.

Мог ли я мечтать о таком славном сюрпризе?  

Я продолжаю спрашивать себя — как?  

Я закрываю глаза, но не могу выбросить тебя из головы»

      День прошёл впопыхах, как и следующий, с перерывом лишь на сон и обед. Завертелось перед глазами скопище лиц на автобусных остановках, разноцветные передники продавшиц за кассами магазинов «у дома» и бесцветные кнопки лифта, проезжающего все этажи до финального — до седьмого, где офис Конан шумел почти беспрерывной работой.       Почти неделя миновала с поездки к реке, потерявшись в монологе под черепом. Стук пульса отбивало в бегущей по телу крови. Стараясь его не слышать, поздно вечером Узумаки возвращался домой, встречал Саске как правило, в спальне лежащим с телефоном в руках и, стягивая через голову футболку, направлялся скорее в душ. Он не проникся возникшей в квартире чистотой, бывшей почти такой же пустой до появления в жилище Наруто. Кости всё время ломило, сквозь тучную усталость двигая плотные мышцы, потому ванная встречала радушней любого порядка.       — Всё нормально? — стоило Саске туда заглянуть, Узумаки вздрогнул, машинально прижимаясь к коленям.       — Нормально, — лицо его окунулось под струи воды.       В ноздрях свербело резким и неутолимым желанием чихнуть, дабы чуточку разогреться снаружи. Холод внутри вызывало не появление Учихи, заставшее Наруто обнаженным врасплох, а вопрос, нарушивший ход бурлящих канцелярией мыслей. Выглядящий логичным и злободневным, он ржавым зубцом задевал на гладкой леске умиротворения особенно тонкое место, угрожая её вот-вот надорвать. Страшнее звучания этих слов оказалось только услышать вопрос повторно.       — В порядке? — Саске обувался, пошатываясь на одной ноге.       Следил за беглым перемещением Узумаки, то ли потерявшим едва собранный рюкзак, то ли забывшим, куда собирался. Его действия напоминали Учихе беспокойный полет пчелы, кружащейся вокруг улья, куда полез вороватый человек.       — Идём, — подхватив ношу с пола, Наруто оказался уже обут, однако не в кроссовки, по обыкновению стоящие у прохода, а в резиновые тапки, надеваемые Учихой в прохладные вечера.       Дни напролёт Саске выглядел человеком, который не знал, чем заняться. Он бренно рассматривал длинные пальцы, будто надеялся найти на них следы приключений, покуривал возле открытого окна, садясь на покосившуюся табуретку, пока Узумаки принимал свой вечерний душ. Во всём Учиха представлялся спокойным — донельзя, аки кукла из мрамора с шарнирами вместо суставов, исследуя город по дороге к работе, квартиру и магазины. В этом с Наруто они становились до жути похожи. Отличало иное — глаза.       Пока Антлантика в обрамлении распахнутых ресниц встречала маленькую весну, просыпаясь с буйством и с желанием расплескаться, — потухший уголь Саске терял всяческий блеск, даже в вечернем полумраке комнат, под действием тёплого света прекращая отражать блики ламп.       — Ты в порядке? — как ни странно, снова спрашивал он, ощущая в Наруто пугающий жар.       — Опаздываем, — мимолетно осмотрев телефон, тот дёрнул из ладони ключи от машины и сбежал по ступеням вниз.       Они опаздывали на тренировку почти каждый раз. Лишенный группы детишек Учиха быстро растерял весь запал и ответственность. Он более не спешил покидать жилище, в котором не прижился за столько лет; напротив, Саске находил в нём пристанище тише, теплее измучивших ноги тротуаров и натёрших руки парапетов. А Наруто, вместе с тем, быстро менялся, отдаляясь куда-то, как Учиха предполагал, на высоту седьмого этажа, отчего в комнатах старой пятиэтажки становилось по-старому — тихо.       Работа завертелась почти на ура. Конан выдала стартовые заказы точно в срок, получила первые положительные отзывы и на вырученные средства, заплатив Наруто относительно неплохие деньги, умудрилась купить рекламу. Рекламой стало необычное предложение о сотрудничестве. В порыве небывалого воодушевления Узумаки озвучил так: импозантный мужчина, писавший откровенные романы для публики офисных извращенцев, предложил выпустить партию своих книг от типографии Конан за символическую плату, обещая отметить её, почти благотворительную, организацию на своих страницах и форумах. Так он, собственно, и сделал, указав заодно, что типография хоть и новая, до безобразия многообещающая.       Наруто был в делах. Он допоздна сидел в офисе, порой закрывая тот уже без Конан. Он игнорировал звонки Учихи, коротко отвечая: «Не сейчас», — и как правило в письменной форме. Его свобода вдруг обернулась настоящим желанием трудиться. Трудиться на благо Конан. Смотреть, как мертвый взгляд её янтарных глаз крепчает и становится предельно неуязвим. Как собственные руки покрывают микроскопические порезы от бумаги, невидимые, но дающие знать о себе каждый день. Пожалуй, он находил в этом смысл, чувствуя тело заново, ретранслируя боль натруженных мышц в энергию для ума.       Для Саске прошла лишь неделя, но Узумаки, обернувшись, — видел за спиной события на месяцы продуктивного труда.       Тренировка сегодня завелась с протяжным скрежетом зубов. Глубоко внутри ноя, мышцы напрягались так же неохотно, как двигались механизмы нового ламинирующего станка в офисе Конан. Сначала неприятно тянуло ступню, затем под ребром образовалось облако колючих опилок, мучившее Наруто каждый резкий выпад и пройденный круг. Но больше всего досталось прокуренным лёгким, напрочь разучившимся поглощать из вдыхаемого воздуха кислород, отчего становилось душно и тесно в собственном теле.       Он не сдавался, зная, что разминка — его шаг к свободе. Такой же сложный, как бросить работу в отеле и оказаться бездомным, такой же важный, как взять в руки ответственность за безнадежно похеренную жизнь и заставить себя вновь работать.       Парни занимали особые места в зале, такие, на которые не обращаешь внимания, пока не задумаешься — почему они стоят так и никак иначе. Суйгецу поближе к зеркалам; пытается красоваться, ни то в шутку любуясь открытыми руками и станом, ни то и впрямь находя в худом силуэте причины сюда приходить. Вряд ли его мучает жажда наперебой с кислородным голоданием, от которого только больше тянет курить, потому он усердно работал руками, превращая тело в сухой и подтянутый рельеф.       Джуго, напротив, зеркал избегал. Хоть облепи ими все стены, уходил бы подальше — в угол, забиваясь меж стойкой с инвентарем и синими канатами ринга. Он часто пил, игнорируя замечания Саске, потому что потел как примерный работник преисподней. Или потел оттого, что не мог ни в какую напиться.       Выделялись эти двое ярко, в особенности от понимания, что работали как правило в паре, перемещаясь туда, где миры их соприкасались друг с другом. Так и образовывался круг основного скопления бойцов. Площадь, попеременно занятая несовместимыми напарниками, из которых Учихе так нравилось собирать дуэты.       — Мешок сдачи не даст, встань к кому-нибудь, — прислонившись к стене у канатов, Саске медленно проворачивал на пальце кольцо. Своё Узумаки оставил дома, что Учиху практически не задело, ведь тренировки излишних объектов на теле терпеть не умели.       — К кому?       Обернувшись, Наруто мельком осмотрел группу по головам, отмечая ритмичные глухие хлопки перчаток о кожу.       — Выбери того, кого не выбрал бы. На соревнованиях так и будет.       Учиха нехотя поднял взор, открываясь от созерцания блестящего ободка металла, и натолкнулся на испытующий взгляд синих глаз, стоящий чуть дальше протянутой к его грудине руки.       — Ведущие не играют, — Саске дёргано прикоснулся к маске, зачем-то проверяя наличие той на лице. Холод толкнул его на внутримышечном уровне. Кровь загустела, растягивая сосуды, отчего по конечностям стало вязко и тяжело. — Наруто.       — Бой с тенью, — не отводя упрямого взгляда, потребовал Узумаки.       С той тенью, что преследовала его, не отпуская с короткого поводка. С настоящим отступником внутри Учихи, коему заперли двери и заколотили все окна, пряча за дурацкой маской, впредь неимеющей смысла.       — Двенадцать человек в группе.       — Ты.       — Джуго.       — Ты, — назойливо отбивало в ушах, не складываясь с движением губ Узумаки.       — Бой с тенью в паре никто не проводит, — шикнул Саске, отбивая протянутую руку, и, разворачивая Наруто лицом к залу, предельно тихо добавил. — Долбоеб.       Всё было просто, как никогда. Никого не смущал ни окончившийся писк таймера, запустивший время перерыва на безобразно короткую минуту, ни шорохи будо-матов, проминавшихся под тяжелыми ступнями напарников, отправившихся попить. Уж Узумаки не смущался возникшего социума, полного индивидуалистов и работающего как посредственные часы.       Учиха, в отличие от них, был превосходным бойцом, но пытался сейчас доказать, что при этом тренером был поганым. Его скупое на честность лицо, спрятавшись за куском тёмной ткани, трещало под дрожью вытянутой до неестественности линии рта. Разумеется, видеть этого Наруто не мог, зато ощущал возрастающее желание сорвать галимую маску и ударить перчаткой по тому, что сокрыто за ней.       — Мы не должны надеяться вслепую, — произнёс он вдумчиво, вводя Учиху в непонимание, о чем тот вообще говорит. — Ты можешь победить три раза? Значит и я могу, если могу победить тебя.       — Вернись к тренировке.       — Жизнь меняется, Саске.       Она и правда менялась, превращая едва установленные духовные скрепы в бесполезный отголосок прошлого, на удивление оказавшийся ценным для Саске, но непригодным для Узумаки.       — Вернись к тренировке, — стиснув зубы, потребовал Учиха, замечая несколько взглядов, направленных в их сторону, и отталкивая Наруто вновь.       Удар в лицо Саске почувствовал не сразу и где-то снизу. Он прекрасно видел, как Узумаки развернулся, занося правую руку из-за плеча с отличным доворотом корпуса для правильной амплитуды, однако ударил Наруто левой, вывернувшись и угодив в челюстную кость, от которой стиснутые зубы громко клацнули друг о друга.       Боль не прошила, как не пришла и после стремительно потяжелевшего тела да помутнения перед глазами. Учиха прекрасно видел, как Узумаки остановился, приподнимая занесенную правую руку для блока, однако мир пропитало пустой тошнотой, от которой в висках запульсировал кипяток. Он падал или ложился — ума не хватало понять. Такое было однажды: в пятнадцать или в четырнадцать, когда отчитанный и краснеющий Наруто вернулся от тренера к оппоненту, рискуя выломать собственные суставы, ведь отлупил он Саске с коленей.       — Эй! — сквозь шум и биение крови стучало беспомощно эхо.       А после всё стихло.

***

      — Ты стал пропадать, — в тишине звучало так медленно, что Учиха успевал позабыть, что сказано вслух, а что вертится на уме.       Глубина пьяной тьмы не сходила с утомленного разума, отличаясь особенным, терпким и кровяным нектаром на вкус, окатив с ног до головы тело, неспособное шевелиться.       — Уйдите, а! — кричал кто-то, в забытие слишком яркий, но смутно знакомый дерзящим языком.       Узумаки придвинулся к побледневшему лицу что-то бормочущего Учихи, приоткрывая сомкнутые веки пальцами и заглядывая в лениво прячущиеся глаза.       — Ты стал пропадать, — повторил чётче Саске, рефлекторно пытаясь избежать попадания в зрачок света.       — Блять, я сказал вам съебаться! Тренировка ещё идёт, — злобно гаркнул Суйгецу, раздраженно выталкивая за дверь тренерской мужиков и прихлопывая по той ладонью. — Хули нам делать, Наруто?       — Что обычно делают?       — Не вырубают ебучего Саске в разгар тренировки.       — Заткнись, — выдохнул Узумаки, слегка похлопав Учиху по прохладной щеке. — Просыпайся, давай.       — Нашатырь должен быть. Обычно делают его, — спохватился Суйгецу, шумно вздыхая.       — Я без понятия, где здесь может быть нашатырь, — хлопнув уже сильнее, сам не зная почему, огрызнулся на Хозуки Наруто. — Поищи, или займись группой.       — Башкой думать чаще надо. Поищи, блять? Иди сам поищи, безопаснее будет.       Вдруг грудь Учихи заметно приподнялась, наполняемая глубоким вдохом тошнотворно густого воздуха. Рука шевельнулась, ища на полу что-то или кого-то, за что готова была уцепиться.       — Ты работаешь… — едва слышно произнесли губы, обрывая Узумаки на попытке снова хлопнуть по бледной щеке. — Все работают…       Голос Саске похрипывал колоссальным трудом, с которым гортань напрягалась, а рот издавал эти звуки.       — Никто не обрывает все связи, повторяя «позже», которое никогда не настает… А ты обрываешь. Ты обрываешь…       — Что он несёт? — нахмурился Хозуки, бросая караул входной двери и приближаясь к фигурам.       — Ты можешь заняться группой? — обернулся тогда Узумаки, предельно ясно добавляя. — Пожалуйста. Я не знаю, что он несет, дай человеку очнуться.       Суйгецу стоял в замешательстве с несколько долгих секунд, по-видимому принимая решение, от которого зависели жизни многих, однако к моменту, когда Наруто собирался вновь открыть рот, тот кротко кивнул и покинул тренерскую заслоняя дверь. Только вернувшись вниманием к Саске, Узумаки понял, чего ожидал Хозуки. Подтверждения. Молчаливого, но весомого, с которым Учиха, повернув голову, смотрел вслед закрывшейся двери.       — Прости.       На сей раз Учиха молчал.       — Я не хотел, — Узумаки повторил это дважды, надеясь завладеть вниманием опущенных к полу глаз, блестящих и чертовски пустых, таких, какими не могли быть глаза Учихи с натянутой по самый нос маской.       — Мы часто делаем то, чего делать не хотим.       — Нервы ни к черту, — улыбнулся Наруто, перебирая пальцами влажную ладонь Саске.       — Ты видел меня таким? — тихо осведомился тот, наконец заглядывая в лицо Узумаки с нерешительной тоской.       — Я не ожидал, Саске. Честно.       — О чём ты говоришь?       — Об… — Наруто формально обвёл рукой тело, лежащие на полу маленькой тренерской, сглатывая неловкость. — Этом.       — А я о нас. Ты становишься на моё прежнее место, да?       — Я не меняю имени.       — Ты меняешь интересы.       С появлением работы и относительной финансовой свободы Узумаки предельно точно дал Учихе понять. Они — переменная в длинном цикле конечной жизни. Такой, какая была у Саске с документами, всученными при рождении. Такой, какую оба из них посеяли по вине большого слова «обстоятельства», разбросавшего ответственность по сторонам.       Теперь Наруто оставался допоздна, чтобы сделать заказы быстрее, чтобы без сожаления приподнять лицо перед теми, кого находил и подхватывал сам. Понимание его большой любви смазалось с рутиной бегунка, куда реже напоминая в числе действий о Саске и возвращая мысли на путь желаний, неизменно казавшихся вечными, оттого что пережили даже Костлявую. По правде говоря, Учиха знал, как стал раздражаться его сообщениям Узумаки, бросающий телефон экраном вниз даже дома, едва мессенджер показывал входящее от оплота бессмертия. Ответы к Саске доходили через раз, как правило обрываясь формальностью «позже», но куда чаще пометкой «прочитано». В сотый раз.       Готовый в каждом из них увидеть недовольство новым укладом, но все никак не видящий его, Учиха нить за нитью вытягивал изнутри ожидание катастрофы, наматывая на бабину из дешевого пластика. Он напивался минералкой. Вода набивала желудок, крючащийся в настигающей их потере, которая Наруто совсем не пугала.       — Ты отдаляешься.       — Почему? — истинно не доверяя словам, звучащим в приглушенной комнате, Узумаки сверился с мыслью о бреде, поселившемся в поврежденной голове, и тогда утвердил. — Я работаю, как ты и хотел.       — Работай.       Согласился Саске не с ним, а с данностью новой системы. Он больше не правил, не контролировал будущий шаг. Уверенность строилась из взаимосвязях, проверенных на практике и рассчитанных на этапы, которые рухнули одним днём.       Учиха косовато поднялся, не сразу наступая на ноги, пронзившие тело выше острым импульсом раскидистой боли. Суйгецу мог окончить тренировку за него, но провести её должен был Саске.       — Чем ты недоволен? — звучал Узумаки посредственно, будто ответ на вопрос его волновал не больше выраженного сожаления сложившейся в зале ситуации, разрешить которую достаточно простым «нервы ни к черту».       — Я хотел, чтобы ты справился. Ты справился.

***

      Тренировка окончилась почти как всегда. Без слов и излишков. Саске знал свою группу, как и знал, что вопросов никто не задаст, потому, натянув чуть влажную маску на место, отработал еще полчаса, на сей раз не тронутый Узумаки, что и на несколько метров к нему не приближался. Окончилась тренировка почти как всегда. Потому, встретив Учиху в коридоре, где расходился переодетый народ, Наруто вместо «позже» на немой вопрос карих глаз сообщил:       — До офиса нужно доехать. Ненадолго. Суйгецу меня подвезет.       Саске же поехал в тишине, лишь на полпути к дому, не вынося треска одуревших голосов в черепной коробке и делая погромче музыку. Он повторял слова старой песни: «Встрепящит сердце, ведь ожиданья страшен миг. Всё вдруг померкнет, ты слышишь, тишина молчит. Ты леденея, увидишь смерть и злой оскал. И тихий шёпот — ты душу дьяволу продал». Голоса затихали, перебиваемые чьей-то истиной, жалко напоминающей огрызок реального из большого, опустевшего Настоящего.       Песня окончилась быстро, как и желание повторять ее строки до отпечатка клеймом. Однако мотив накрепко прилип к нёбу, цепляясь за язык на каждом повороте руля, приближающем Учиху к пустому дому.       У подъезда мест сегодня не оказалось, пришлось уехать в соседний двор и встать под деревом, перекрывшем обзор сразу двум балконам второго этажа. Чаще всего Учиха вставал именно так — прячась под кроной даже в лысое время года, невзирая на мелкие ветки, летящие с ветром вниз и на гадящих птиц, так любящих вить гнезда повыше и точно над крышей.       Высота до гнезд довольно большая, однако метры свободного пространства никогда не мешали природе нарушить границы дремлющего седана. Забавно, что Саске подобное вторжение в жизнь автомобиля казалось подтверждением его обособленности от мира людей. От мира, рвущего связи с теми, к кому ты привязан, когда гнезда разрывало ветром и птицы не возвращались. Так и Наруто не отдалялся. Он уходил, в прямом и в переносном смыслах. Уходят ведь не обязательно к кому-то другому, иногда человек просто покидает территорию совместного обитания и уже не возвращается, понимая вдруг, что не хочет.       — Да что за!…       Замочная скважина проглотила ключ на две трети и защепила металл ребристым стенками. Учиха медленно дёргал ключ то вглубь, то наружу, пока стальной огрызок в руке не поддался, слегка поворачивая замок. Очевидно, дом не хотел пропускать Саске в знакомую тишину, не ждал в своих пыльных каморках, надеясь, что Учиха обернется к подъезду лицом, ступит на ступень по направлению вниз и отправится прогуляться. Шум в его голове становился невыносим и жилищу, пускай то вряд ли об этом могло дать знать, как и в целом — подумать.       Не успев заслонить старую дверь, Саске наступил на что-то кривое, вроде бы мягкое, но режущее ногу через подошву кроссовка. Предметом тем оказался резиновый тапок, украденный из его владения и носимый Наруто по инерции, чтобы шлепать босыми ногами и звонко липнуть к линолеуму в коридоре.       Разобрать пришлось многое, начав с расстановки лишь обуви в обувницу. Учиха открыл шкаф-купе, ловя вылетевшие оттуда куртки и тот час вспоминая, что одежду покупать он как не планировал, так в ближайшие годы и не станет, если эта ненароком не пропадет. А пропадать двум ветровкам, пуховику и всесезонной куртейке на стальном замке было некуда, поскольку валялись те комом на полке шкафа еще с весенних холодов, когда заморозки по ночам пролезали в оконные щели.       Глаза бардака не боялись, и руки никак не могли опуститься. Стоило оказаться в четырех стенах одному, каждая мелочь, каждая вещь неизменно напоминали анархию, стремительно поглощающую беззащитные размышления.       Должно быть, Учиха что-то сказал. Не сегодня, а в тот момент, когда пытался подобрать слова настолько верно, что сам запутался в их значении. Иначе он не мог объяснить себе перемены, и отчего, прекратив убегать, потратив на создание новой жизни лет больше, чем на деле он жил, Саске погружался в небывалое одиночество.       — Тик-так, — прозвучали на кухне часы.       Стукнул вечер. Глубокий, поздний, от какого даже в летнее время года на улице далеко не сумерки, а густой плотный мрак. Приятнее всего отчего-то находилось в гостиной. В окружении пары полок с сомнительными романами, подле истасканного дивана, ибо свет в ней был предельно мягким, каким-то по-древнему солнечным, будто при ярких свечах.       Учиха долго смотрел на гитару. Гипнотизировал гриф и поверхность, покрытую лаком, вспоминая как трогал инструмент всего пару раз в жизни от скуки и протирая однажды пыль. Слух его приноровился слышать музыку в глухих ударах о кожу, в выхлопе прямотока, от которого бешено разлетались с балконов яйца да яблоки. Учиха был гробовщиком собственной памяти, каждый день забивая новый гвоздь в крышку себя вчерашнего, потому и казалось, что тело его неспособно проникнуться к настоящей музыке, оставаясь складом устаревших эмоций, где пыль забвения давно тяжелее воздуха.       Он снял инструмент с крепления простым движением, непонятным ему самому. Быстрым и лёгким, будто Саске вело сторонней рукой. Учиха смутно помнил, как Какаши делал это. Как играл, заставляя молчать даже шумных и срывая с чужих уст мотивы известных всем песен, пускай приносил гитару в гараж крайне редко, ещё реже пуская кого-то в свой дом.       Струны оказались шероховатыми и натянутыми не в меру, потому, стоило провести по ним большим пальцем, инструмент издал грязный звук, напоминающий вытьё старой ободранной кошки. Ни нот, ни законов мира композиций Саске не знал даже теоретически. С чего начинают люди, слышащие единственное — расстройство инструмента, что делают, понимая — так быть не должно…       Интернет был создан человеком во имя прогресса, несмотря на стремление многих злоупотреблять технологией, прибегая к деградации и разрушению даров эволюции. Вскоре Саске нашел пару видео, обещающих поделиться особенно важной информацией с теми, кто обнаружил себя ниже нуля. Он слушал, щурясь, как будто звук пробивал ему череп. Каждая настройка, каждое легкое движение колка выжимало воздух из комнаты. Струны постепенно поддавались, становились чище, звенели яснее — словно с них смывали слой вековой пыли, возвращая им способность звучать. Но чем чище становился звук, тем мутнее становилось внутри. Душа не очищалась вместе со струнами — наоборот, она протекала, срывалась вниз, собираясь в глотке тугим, тошнотворным комом, как ржавчина, что выступает на свежем металле.       Учиха всё пытался и пытался, медленно понимая, что музыка не доканала — она разодрала что-то в нём. Невидимое и тонкое, как последняя живая жилка, удерживающая человека на границе терпения. С каждой вибрацией гитары звук проходил прямо по нервам, как нож по натянутой тетиве. И внутри что-то лопнуло. Не громко, не трагично — просто тихий, предательский щелчок, за которым повисла мертвая тишина.       Больше Саске не пытался заставить инструмент говорить с ним. Он молча держал гладкий гриф, ковыряя ребро краем ногтя, пока вдруг не подскочил, оттолкнув гитару от себя со всей дури, и, зарываясь руками в волосы, с ужасом не уставился на поджатые пальцы ног.       Что он такого сказал? Что случилось с известным ему Узумаки, за деньги-то не спешившим ложиться костьми на работу. Малое зернышко пропустило в печени корни. Росток понимания, к которому Саске был напрочь не расположен. Он сам создал в Наруто — Узумаки. И того, кого знал, и того, кого ныне не мог понять. Так ведь?       — Тик-так, — повторили часы в тёмной кухне.       С ними вернулся Наруто. За полночь, позвонив коротко в старый звонок, от которого Саске прошило виски. Учиха заглянул в глазок, растекаясь взглядом по зеленоватому свечению подъезда. Фигура, уставшая и чуть взмыленная, не позволяла ему осмотреть лестничный марш. Узумаки стоял с сигаретой в губах, чуть покачиваясь и придерживая рюкзак за лямки. Его светлые вихры местами прилипли ко лбу, блестящему в свете яркого рассеянного света бледноватым пятном.       Рука отпустила рюкзак, поднимаясь кулаком к косяку. Ещё секунда, и глухой стук пронзит понимание Саске ударом.       Да что он такого сказал? Что проникало с дымом сквозь щели в обшивке двери по эту сторону мира и пахло большим преступлением?       Дверь распахнулась раньше, чем сжатая в кулак ладонь Наруто опустилась на её поверхность. Мгновение или намного дольше Учиха смотрел бестелесно на истлевающий кончик сигареты, ныне пахнущей так же, как должно.       — Ты ужинал? — первым поинтересовался Узумаки. — У меня бананы есть.       — Засунь их себе в задницу.       Саске тихо отступил в коридор и, отвернувшись, вернулся в гостиную.       — Головой сильно стукнулся?       — Твоими стараниями, — не поленился ответить Учиха.       Он вдруг почувствовал, что сказать мог почти что угодно, кроме главного. О том, что боится.       — Завтра приду пораньше, — между тем, Узумаки уже раздевался, готовясь по обыкновению влезть под горячие струи воды и бросая одежду на спинку дивана. — Осталось подготовить две партии книг по семьдесят пять экземпляров, а там и выходные.       — Ты проведешь их, по-классике, на работе?       — Что? — синие глаза задорно прищурились, обнажая непонимание так же, как нагое тело демонстрировало Учихе свежие синяки.       — Ты освободишься примерно к субботе? — повторил тот громче, совсем не меняясь в лице.       — Может раньше, — Наруто пожал плечами.       Стоило Узумаки скрыться из виду, а двери в ванную плотно закрыться, Саске присел на диван. Как ни кстати из перевёрнутых вверх тормашками штанов Наруто выскользнула пачка сигарет, почти пустая, гремящая в тишине потертой зажигалкой внутри коробки. Только курить сегодня ни капли его не тянуло.       Наруто же замер пред зеркалом, замечая не множественные разводы и брызги зубной пасты, что он сам оставлял по утрам, а хронически возбужденные пятна на скулах. Краснота появлялась в моменты беготни. По залу, по проспектам, по этажам старого подъезда — не важно. Она была свидетелем разогнавшейся в организме крови и жгучего ощущения усталости в каждой конечности.       Зеркало неподвижно демонстрировало ему износ шестеренок, заточенных под трение, но уже непригодных для усердия, для работы и разделения себя на «я» или «мы». Оно показывало лишь одно — Узумаки. Такого, каким сделала его жизнь, каким сам он собрался из сгоревших в стенах саркофага останков некогда человеческой тёплой плоти. И в этой неподвижной, тяжелой картине отражения Наруто впервые почувствовал, как внутри него медленно, почти скрипя, расходятся пласты. Что-то мощное, долгие месяцы удерживавшее его в единой связке с чужой судьбой, пришло в движение, начиная отслаиваться. Он понял — есть вещи, которые нельзя сохранить ни бегом, ни изнурением, ни крепкой привычкой.              Рычаг приподнялся, вода хлынула в ванную, шумом своим разгоняя бельмо пред глазами.       Узумаки от Саске теперь не зависел. Пытаясь признаться, что жить ему негде, он лгал как безумец, истинно веря тому, что твердил. Безумное чувство, кое долго маскировалось под пульсацию в груди и обманчивое тепло общего дыхания, отступило на несколько длинных шагов, ныне не сплетая тела воедино, не связывая умы и рассудок кровавой леской из жил общего сердца. Пустоту между ними заполнить ведь вовсе не удалось. Вакуум научился притворяться близостью, в боли ночных сновидений мягко плача над головами поверженных чувствами идиотов.       Волосы Узумаки намочил первым делом, стараясь смыть липкий пот и сознание, полное гнилостных мыслей. Теперь, когда нити зависимости рвались одна за другой, он лгал все отчаяннее, с пристрастием, коего не находил в себе прежде ещё ни разу, потому что неуклюжая, болезненная потребность в его теле — стала единственным, что напоминало о Саске. О сексуальной фигуре с не менее зачаровывающим лицом, всегда подернутым бьющим в живое взглядом. Пусть Наруто давно не находил равновесия в заветном возвращении Учихи, он тихо стонал в том механическом утешении, которое даёт кожа, прижатая к коже, и ритм, в котором можно прятаться от мыслей.       Физически они слились почти биологически. Тело Узумаки привыкло к чужому присутствию, к той температуре и тяжести, что задавали миру Наруто подобие устойчивости. Привычка к Саске напоминала фантомную конечность, которую отрезало вагоном, тогда как боль продолжала жить.       Учиха вломился к нему беспринципно, выбивая мысли секунду спустя. Хлопнул дверью о стену и, запирая обратно-поступательным движением, прижал ту пяткой.       — За что ты ненавидишь мотоциклы? — с ходу выпалил он.       Узумаки, набрав в рот воды, сначала хорошенько нахмурился, размышляя над тем, что услышал.       — Я виню их в потере тебя, — он выплюнул воду, старательно утирая ладонью рот.       — Нет, винишь ты меня. А мотоциклы ненавидишь. За что?       Наруто пусто смотрел вперёд, ковыряя меж пальцев ног указательными пальцами рук. Устало тянуло поясницу, выгнутую как и спину его — колесом.       — Ты предпочел их мне.       — Значит ревность?       — Глухая как и ты на протяжении всей своей до-о-олгой жизни, — безрадостно отозвался Узумаки, то ли иронизируя, то ли искренне сожалея. — Нет, — чуть погодя, приподнял он голову. — Хватит тыкать меня в работу. Это не то же самое. Это не игра с адреналином, а способ выжить.       — Думаешь, я играл?       — Не прекращая.       Учиха понуро вздохнул, устремляя взгляд на уровень декоративного экрана ванной. Неподвижность Наруто сменил на вялые движения губкой вдоль оливковых рёбер, старательно делая вид, что ещё не помылся.       — Чего ты хочешь от меня? — вопросил он спустя какое-то время. — Что опять с мотоциклами?       — Собираюсь купить себе шестисотку.       Удивления Узумаки не выказал, лишь дрогнул физиономией, тотчас спрятанной под мощные струи воды. Прошло пять секунд, десять, за ними — пятнадцать. Ничего не менялось кроме времени, что Наруто не дышал оставаясь лицом под водой.       — Хватит сливать, — не выдержал Саске, вырывая лейку из чужих рук и опуская рычаг крана до упора. — Эй? — прошептал он, столкнувшись с истинным неверием в синих глазах.       — Ты окончательно крышей поехал, — тот вовсе не спрашивал, но дрожал, словно боялся услышать ответ.       — Вылезай.       Держась за подставленную Саске руку, Узумаки коснулся стопами холодного кафеля. Полотенце висело недалеко, однако потянуться к нему, огибая Учиху, казалось сейчас ошибкой, ведущей к новому откровению, плохо укладывающемуся в понимание здравомыслия.       Что-то всё же случилось, и, оказавшись на мокром полу, Наруто поскользнулся, хватая Саске за ткань на груди и ударяясь о его плечо подбородком. Карме не удалось простить ему ситуацию в зале.       — Сука, — выдохнул Узумаки, собирая разъехавшиеся ноги в кучу.       От тёмных волос, коснувшихся его щеки пахло неожиданно пряно. Тот стойкий свойственный Саске аромат свежей мяты куда-то улетучился, сменившись отдушкой влажного тмина.       — Ты… — Наруто не знал, что должно прозвучать после раздраженного безымянного обращения.       — Не предпочитаю тебе мотоциклы, — оборвал Учиха, губами прижимаясь к мокрым волосам Узумаки.       — Нет, — Наруто цепко впился короткими ногтями в его плечи. — Конечно нет. Ты не смог сделать будущее таким, о каком мечтал, и решил, что тебя в нём быть не должно.       — Да что ты, — хохотнул Учиха, касаясь его спины.       — Давно ты суицидник, а? — Узумаки толкнул Саске в грудь, не давая к себе прижаться. Пальцы цепко схватили его за щеки, сдавливая в обеих сторон. — Что с тобой происходит? Скажи мне, блять.       Учихе как никогда не хватало отдушины, что прочищала бы мысли и выбивала все чувства под ноль. Понять это Наруто мог бы давным давно, не будь слеп к деталям и не зациклись на собственном счастье. Впрочем, Саске его ни о чем не просил.       — Ты не представляешь, как меня затрахала твоя работа. И моя тоже затрахала… — произнес Учиха, стоило хватке на его щеках ослабеть. — Что происходит? — уточнил он, слегка усмехаясь. — Я раком стою от зари до заката. Постой для меня раком хоть ты.       — Тебе нужно потрахаться? — сомнительно выдавил Наруто.       — Нам.       Забираясь пальцами в самую кожу, Саске неторопливо протянул кистью по слипшимся волосам, оставляя ладонь на затылке и выжимая из прядей воду. Он двигался медленно, словно не помнил своей решительности. Вёл, едва прикасаясь, носом от мокрого виска по скуле, пока не приблизился ртом к чуть приоткрытым губам, не помнящим, что вертелось за ними — на языке.       Касание кожи к коже вышло тягучим и до дрожи нерешительным, таким, каким Наруто его помнил из снов и фантазий. Дыхание же, сорвавшись всего на мгновение, успело опалить чужой язык, тронувший Саске не на пробу, а в удовольствие собственным вкусам.       Учиха слышал как трещит его мир, но держался стойко, не позволяя подгибающимся коленям опустить тело на пол, ведь, отстранившись, он разорвал бы остатки того, что увидел.       — Тц, — Наруто сильно стиснул зубами его губу, почему-то не закрывая глаз и смотря ими в самую глубь, будто твердь его мысли коснулась предела. — Я не хочу.       Саске опустил руку вниз, чтобы Узумаки почувствовал движение шероховатых пальцев, ощутимо царапнувших низ живота. Наруто, зараза, вкусный, сколько бы не курил и словами не ранил. Но кусается Наруто больно.       — Не хочешь? — тихо позвал Учиха. Под его губами чужие вкрадчиво дрогнули, не смыкаясь, но отдаляясь на несколько сантиметров.       Уверено сжав запястье Узумаки, он притянул его ладонь к обтянутому шортами паху.       — Не хочешь? — выдохнул Саске, сталкиваясь губами с чужой улыбкой, возникшей как и рвение Наруто, дерзко, но раньше срока.       Манера поддаваться прыткой похоти не удержала Узумаки на этапе интриги, и длинные пальцы, огладив сквозь ткань твёрдый член, проникли под резинку шорт, стягивая те одновременно с опускающимся на колени Наруто.       — Нет, — зацепился за светлые волосы Саске, дергая пряди наверх.       — Не понимаю, о чём ты, — член удобно лёг в руку, плотно прижимаясь ко влажной ладони Узумаки.       Широко раскрытыми, но равнодушными до стеклянного блеска глазами Наруто смотрел вверх, обнажая в Учихе всё. Напряженные черты лица, как бы Саске ни старался те удержать, выходящие из под контроля обломками маски. Плотно стиснутые пальцы, тянущие волосы уже по инерции.       Странно, что всего минуту назад желание, закрутившись в мозгу тёплым вихрем, уже не грело ни душу, ни сердце, однако биение оного ускоряло, приливом к паху горячей крови стирая напрочь рамки правильных направлений. О себе Узумаки сказал бы: «Я сдался», — и прислушался бы к скрежету между рёбер, яростно отрицающему, ибо сдаться он после победы не мог. Но он бы по-прежнему спорил.       — Что с тобой сегодня?       — Да займи ты рот делом, — потребовал Саске, давя на затылок.       — Я встану раком, если тебя размажет.       — Соси, — не выдержал Учиха, собственной рукой направляя член между продолжающих бубнить что-то губ. — Войдёт легче.       Язык столкнулся с головкой в категоричном протесте, спрятался поначалу, касаясь лишь кончиком гладкой поверхности, однако вскоре мазнул по уздечке, стирая сухость слюной, наполнившей рот вместе с сомкнувшимися вокруг ствола губами.       — Я не собираюсь тебя пугать, — с придыханием начал Саске. — Мотик — то же, что прошлое. К нему всегда возвращаешься, и лучше сразу принять его травмы, чем убегать.       Наруто двигался резче, усиленно отгоняя от слуха навязчивый бред. Придерживать член он перестал, беря в рот настолько глубоко, насколько позволяло упругое горло.       — Буду ездить как раньше. На лето ключи от машины — твои. Страхи надо… — рябь мурашек прошла по ногам, собираясь иступленным спазмом у паха, стоило нежной уздечки коснуться зубов. — Вовремя убирать, — заключил Учиха, сладко выдыхая сквозь шёпот. — Ты же любви своей не боялся, направление поменяешь и сможешь меня понять… Может и тебя ездить научу. За хуй разрешу меня трогать. Будешь держаться одной рукой за него, другой за меня… — Наруто укусил, что мигом перебило приятные мысли. Непроизвольно, но больно, выбивая из Саске короткий вздох.       Тут же рука Учихи схватилась за подбородок Узумаки, цепляясь как можно крепче и стирая скопившуюся слюну. Ярость — вот что горело в его синем взгляде. Ненависть давно минувшей весны, трепавшей полы кофты на замке и болящие онкологией нервы. Отталкивать прочь эту помесь хотелось не больше, чем оказаться в ней изнутри.       — Откусить бы тебе этот хуй, чтоб за голову подержался, — истерично шипел Узумаки, однако Саске, стряхнув повисшие шорты с ноги, уже опустился на уровень пола и припал с тёплым поцелуем к припухшим губам.       — За твою подержусь, а ты жопой меня приласкаешь.       Если нутро его ныло, значит, ещё не созрело, понять, что возможности получить «Узумаки из прошлого» как и заднего хода у мотоцикла — не было априори. Тот коротко усмехнулся, будто в мыслях Учихи не сидело и тени реального, а после схватился за его шею обеими руками.       Они столкнулись ни взглядами, а телами, бьющими обнаженную спину Наруто о мокрый пол. Узумаки всё тянулся за поцелуем, нелепо мажа губами рядом с искомым, а пальцами цепляя пряди колючих волос. Но пригубить вкуса Саске никак не удавалось. Тот уходил от ответа, морщился, стоило прядям застрять в чужой руке и вырваться из кожи с корнями, а Наруто наблюдать за ним молча с жадностью дикого зверя и сплошным осуждением.       Он втрескался в него не холодной зимой, оставившей на памяти столько порезов, что километры снега, выпавшие в этом году, не стояли и рядом с масштабом повреждений. Пожалуй, Учиха влюбился в него тогда, когда, поднявшись из тёплой постели, вдруг понял, что Наруто его покидает. Точной даты назвать невозможно, истина растяжимым отрезком формальностей свидетельствовала лишь об одном — Учиха любви не боялся с тех пор, как познал её суть. Боялся лишиться, и на этом ему хотелось поставить точку, однако Саске всегда получал то, чего свирепо боялся. Как бы в назидание — всё страшное материально, ведь ты не можешь контролировать ни Наруто, ни ход его мыслей.       — Ты мокрый, — Узумаки коснулся члена Учихи, собирая с головки скользкую каплю предэякулята. Смазку он размазал так, будто именно Наруто тянул Саске по полу, словно ни чуть не подстраивался под правила общей игры.       — Хочешь, чтобы твой мальчик тебя отъебал?       — Ты хочешь этого больше.       Учиха не спорил, а потому издал смешок в чужой рот, получая поистине злую улыбку в ответ. Со скрипом Наруто тянулся навстречу, прижимался так плотно, что кончик носа его застревал в мягкой коже щеки, делая дыхание трудным и жутко шумным. Саске знал, что позволь он себя целовать, Узумаки не оставил бы от его губ даже мелких объедков, однако он позволил спустя пару кратких движений ладони вдоль члена, смазавших смазку и слюни в единую жидкость.       Ладони Саске уместились на талии Узумаки, сжали и дёрнули, заставляя перевернуться, чтобы встать на колени. Учиха склонился над ним, жарко выдыхая в область шеи и припадая ртом ко влажной коже, что сразу потянул зубами, стараясь услышать хруст. Услышал он тихий стон, почти болезненный — если бы Саске не знал, как Наруто нравилось наносить и получать боевые отметины.       Тогда Учиха прижал большой палец к дырке и надавил, скользя по ещё влажному колечку мышц и продавливая складки сфинктера. Ягодицы Узумаки подтянутыми полушариями мягко прогибались под давлением его рук.       — Смазки нет, — вспомнил Наруто, ни то пытаясь раскрыться для Саске одной силой мысли, ни то надеясь, что Учиха помнит о важном.       — Значит, вставлю медленно.       Наруто ожидал болезненного давления пальца, тогда как Саске плюнул ему между ног, старательно растирая слюну по отверстию. Однако палец внутрь попасть даже не попытался, а на его место пришёл теплый и твёрдый член, еще блестящий от слюны Узумаки и головкой прижавшийся к сжатому сфинктеру.       — Расслабься, — шепнул Учиха в белобрысый затылок, придерживая себя рукой и надавливая на спину Наруто грудью.       — Не могу, блять! Ты можешь меня растянуть?       — Доверься.       Головка входила с трудом, медленно погружаясь в Узумаки, что надсадно шипел. Саске нравилось прижимать его к полу, держать ладонью за горло и чувствовать, как забитое тренировками тело выгибается под ним все сильнее, пытаясь облегчить боль.       — Как же ты пахнешь… — выдохнул Саске, вскоре сталкиваясь бедрами с чужими ягодицами и замирая. — Нахуй твою работу, Узумаки… Я дам тебе денег.       — Нет.       — Дам.       — Ты мне не спонсор, — воспротивился Наруто, до предела прогибая поясницу, где, казалось, член давил в сам позвоночник.       — Нет, но я люблю тебя.       Саске знал, что не должен был говорить. Наруто дрогнул под ним, кратко выдыхая сквозь зубы. Спустя секунду тело ноюще потяжелело, заставляя Учиху двинуть бедрами, вынимая.       — Как ты и хотел… — прозвучал он, стихая раньше, чем смог договорить.       Сердце Узумаки сцепилось в колючий шар, ненадолго пронзая грудь острой волной. Он, ведь, и правда хотел. Всегда хотел, сколько помнил себя и Учиху. Хотел Саске видеть, хотел касаться, слышать, знать… Хотел гордиться их боями, хотел хоть раз превзойти его и получить…       — Ты был мастером спорта? — вдруг с затруднением уточнил Узумаки, упираясь лбом в кафель.       — Был, — Учиха снова толкнулся вперед, разводя горячую плоть и погружаясь в Узумаки теснее. Ладонь ушла с его горла спускаясь к мышцам груди, касаясь выпуклого соска и сминая дрожащими пальцами.       Наруто усмехнулся, нервно вздрагивая и глотая пустой смешок. Странно, что он забыл, ведь Саске стал им победив другого кандидата в мастера спорта. Наруто Узумаки.       — Неприятно, наверное, проебать такое звание, — рвано высказал он, ощущая, как давление в заднице словно сменилось горячим скольжением, проходящим к ногам в болезненно-сладкой истоме.       Саске молчал, стараясь дышать глубже, а двигаться в Узумаки плавнее. Он мог бы ответить, что потерял куда больше, мог бы забросить Наруто в огород тот же камень, ведь Узумаки не только не дотянул до уровня мастера спорта, но и лишился звания кандидата, не подтверждая то уже множество лет. Однако главное, что Саске знал — Наруто искал повод задеть его как можно точнее, напомнить о мотоцикле, забравшем прошлое, жизнь и победы. Сделать так, чтобы Учиха никогда не забыл, что сказал ему пару минут назад.       — А что приятнее, Саске? Биться яйцами о бак мотика или о мою задницу? — не удивили его слова.       — Мотик не пиздит под моими яйцами.       Фрикции стали системней. Учиха двигался непрерывно, но не входил до упора и, выходя, оставлял в Наруто только головку. Несколько быстрых толчков, возможно, звучали пошло, хлюпая между ними разогретой слюной, но, замедляясь, Саске делал то, чего никогда не представлял себе вне сегодняшнего процесса. Он замирал в Узумаки всего на долю секунды, мягко касаясь пахом его полушарий, а после резко выходил, возвращаясь намного спокойней.       Наруто не дрочил. Он вообще не касался болящего члена, старательно подаваясь назад за ускользающим давлением на простату. Тихий стон, то и дело срывался с его влажных губ, что Узумаки измучено искусал.       — Остановись, — проскулил он, вдруг упрямо выворачиваюсь на бок и хватая Учиху за руку.       — Не могу, — шепнул тот в приоткрывшийся рот, прижимая Наруто к полу и входя под изменившимся углом глубже прежнего.       Член Узумаки дергался, растягивая нитку смазки от живота до уретры. Резкие, спазматические волны хватали низ живота, вызывая вибрацию в паху от поступательных движений Учихи. Его тёмные волосы прилипли ко лбу, спутались и слегка покалывали Наруто щеку, пока, сдерживая стоны на уровне гулких вздохов, Саске растирал его по полу, беспорядочно поглаживая руками.       — Бля-я-ять… — сдавленно выкрикнул Узумаки, хватаясь за член, брызнувший спермой мимо груди — сразу на пол.       Его воздержание сильно калечило нервы, отчего пары минут интенсивных толчков стало достаточно для полной концентрации тела в области стимуляции, отчего Наруто, был уверен, кончил в двойном объеме. Однако Саске не остановился, жадно хватая ртом чужие губы и находя наощупь испачканный член. Поза лишала его равновесия, заставляя давить Узумаки сильнее и переносить большую часть веса на здоровую ногу, чтобы гребаные пластины под длинным шрамом хоть на миг перестали впиваться в напряженную плоть.       — Остановись! — молил Узумаки тихим, надломленным криком, не зная, в какую сторону было проще перевернуться, чтобы сбавить давление Саске и выпрямить затекающее колено. — Пожалуйста. Остановись! Это слишком!       — Кончай ещё, — Саске ослабил хватку, в которой недавно оказались волосы Наруто.       Он по-прежнему сжимал его член, собственной грудью ощущая, что сделал ранний оргазм с реакцией Узумаки. Бедра того трясло, словно приступ эпилепсии вот-вот бы накрыл с головой, выпуская на залитый пол в добавок слюнявую пену, однако то, как сжимался Наруто, силясь вытолкнуть Учиху наружу, как дрожал, виляя задницей в такт ускорившимся толчкам, погружало Саске в невыносимое чувство правильности и желание это не прекращать.       Кончить Узумаки не пытался, с ужасом понимая, что оргазм его по-прежнему не отпускал. Спазматический импульс, перекрывший дыхание и способность расслабить мышцы, стал настолько болезненным, что огромный и тугой узел внизу живота грозил разорваться. Наруто ныл и стонал, не в силах выдохнуть хоть что-то членораздельное, а Саске жарко дышал в его ухо, возя по плитке вслед за движением собственных бедер, отчего и кожа, должно быть, счесалась, и кости перестали служить опорой скелету.       Вдруг Узумаки издал истошный скулеж, плотно зажмуривая глаза и крепко сжимая челюсть. Тело его почти перевернулось на спину, не давая Саске как следует ухватиться. Согнув колени, Наруто позволил прижать свои ноги к плечам, и обильно изливался на плоский живот, не имея понятия — чем.       — Ш-ш, — Учиха мягко тронул его подбородок, касаясь носа Узумаки собственным. — Прости… Прости… — спешно произнёс он, спускаясь пальцами вдоль напряженных рук Наруто к его ягодицам и дырке. — Я скоро, Нару.       Узумаки почти не заметил, как в растраханное отверстие проникло что-то ещё. Саске долго держался на грани, раздражая чужую простату и выдаивая Наруто без остатка, пока не почувствовал как первая вспышка оргазма сковала уже его, вынуждая замедлиться.       Палец, который Учиха держал на краю кольца мышц, трогая их обоих в момент беспощадной попытки забыться, случайно погрузился в Наруто, стоило Саске замедлить толчки. Он отводил одну сторону стенки, растягивая вход, пока непрерывно сокращающийся анус Узумаки переживал свою атомную войну, принимая горячую сперму.       — Эй, — спутанно позвал Учиха, коротко целуя Наруто в потный лоб.       — Что ты, блять, сделал… — едва слышно выкроил тот.       — Что?       Загнанное дыхание отпечатывалось на коже щёк, к которым Саске прикасался невесомо, скользя в задумчивом напряжении.       — Ты знаешь.       О нет. Саске не знал, что разбил его на куски, теперь старательно собирая обломки в кучу, которой не стать прежней формой. Наруто двинулся, выпрямляя свинцовые ноги. Задница гудела, а член по-прежнему зудел, будто не мог успокоиться и обмякнуть. Капелька смазки на алой головке увеличивалась и мутнела, оставляя скользкие дорожки на вздрагивающем животе. Ему и правда следовало кончить ещё, чтобы чёртов пожар…       — Отсоси мне, — вяло потребовал Узумаки, упираясь ладонью Учихе в кадык, чтобы тот не касался губ.       Саске медленно отстранился, осматривая мокрые пятна на полу и груди Наруто. Как именно тот себя ощущал, безостановочно истекая прозрачной жидкостью в долгом оргазме, — он понимал весьма смутно.       — Тебе больно? — только и спросил Учиха.       — Ты разъебал мне простату, мудак. Я хочу кончить, но не могу.       — Сомневаюсь, что ты чего-то не можешь.       Он никогда не касался своей простаты, ни разу не интересовался ощущением этой противоестественной наполненности, которую так обожал Узумаки. Засунуть что-то себе в задницу Саске счёл бы аналогичным засовыванию лампочки в рот, ибо нечего проводить эксперименты с местами, для экспериментов не предназначенными. Но он вставил в Наруто сам. Вставил, потому что, закрывая глаза на все прочее, знал, какого дать эту наполненность Узумаки и ощутить в ней себя обнаженным.       Саске медленно сполз с него, вновь сгибая ноги Наруто в коленях, чтобы прикоснуться к его члену и размазать мутную каплю по головке. Он прижался подушечкой пальца к анальному кольцу, бессознательно собирая собственную сперму, текущую по ложбинке, на палец.       — Тебе плохо не будет? — поинтересовался он напоследок, упрямо наблюдая за Узумаки.       — Ты… Ебаный мудак, — произнёс тот одними губами, мысленно обещая однажды трахнуть Учиху бутылкой игристого.       — Тебе это нравится.       — Я не люблю мудаков.       Саске не сомневался, что скажет Наруто что угодно, пока заветное облегчение не настигнет его сполна. Правда сердце жалобно всхлипнуло, прогоняя кровь по артериям и сосудам, когда он прикоснулся к уздечке Узумаки языком, медленно погружая два пальца в его растянутый анус.       Он любил Наруто, наверное, именно той романтичной и глупой любовью, которая была у Суйгецу и Сакуры в юношестве, той, которую он видел в глазах Итачи по отношению ко всему, что осталось от Хатаке Какаши. Именно это глупое, романтичное чувство проедало Учихе нервы, капая в одну и ту же точку, пока не появлялись вопросы: «Смогу ли я без него? Смогу ли с ним?» Кольца на безымянных пальцах о чем-то ведь говорили, — по крайней мере, Саске хотел в это верить. Пускай Узумаки, сняв в первый раз этот злосчастный обод металла, забывал надевать его обратно от тренировки к тренировке, свое Учиха носил, не снимая, и точно знал, что никто не спросит его о том, что оно значит.       — Ещё немного… — прошептал Наруто, сжимая пальцы ног и раздвигая пошире колени.       Его простату Саске гладил почти не касаясь. Жар и пульсация внутри Узумаки напоминали симптомную лихорадку, стоически переживаемую в молчании, без попыток сбить изнуряющую температуру.       — Блядство… — вырвалось через стон в нервном смехе.       Старательно вылизывая и погружая ствол настолько глубоко, насколько позволяло его гордое горло, Учиха был уверен, что готов. Однако Наруто сильно толкнулся наверх, трахая Саске в глотку до рвотного рефлекса, и сперма брызнула порциями — такими маленькими, что остаток длинного и отчасти сухого оргазма заполнила горьковатая жидкость, вылившаяся Учихе в рот.       Наруто рвано дышал, отчего его грудь поднималась и опускалась больными позывами. А Саске медленно отстранился, трогая языком неоднородную смесь, так и оставшуюся за закрытым ртом.       — Да ну… — криво усмехнулся Узумаки, смотря потемневшими, страшно влажными глазами сквозь пьяный прищур. — Проглотишь? — он скорчил лицо ни то в сомнении, ни то в неприязни, продолжая лежать неподвижно, пока Саске плотно стиснув губы, на деле решал, что должен сделать. — Ну?       — Иди нахуй, — сплюнув в раковину, Учиха стукнул по рычагу крана и быстро прополоскал рот. Наруто только фыркнул.       — Я был бы не против.       — Да? Ну собери остатки из задницы.       Саске не возражал против этой внезапной идеи, но предпочёл бы не видеть её исполнение. Ему предстояло отмыть грязный пол, чтобы сперма и прочие жидкости Узумаки не стали новым материалом для межплиточных швов, а тот, в свою очередь, подниматься совсем не спешил.       — Ты любишь меня? — надавил Наруто, принимая руку помощи от Учихи.       Каждый знал, как секс одуряет рассудок, как вырывает из глубин сознания фразы и признания, которым место в реальности не положено.       — Да, — не сомневаясь, ответил Саске. — Быстрее мой задницу, либо протирай пол.       Наруто хмыкнул, забираясь в ванную уже без запала. Мышцы болели, и многие косточки ныли, краснея от властных рук Учихи и трения о плитку, но ничего не болело так же мерзко, как рудимент его совести, повторяющий за Саске галимое: «Как ты и хотел».       — Никаких мотоциклов, — озвучил он с беспристрастием, не примирившись с зерном раздора, посеянным глупым Учихой в порыве глупых желаний.       — Ты отказался от денег, — напомнил тот, полоская видавшую ужасы тряпку.       — Тебе же лучше. Вроде ты прекрасно знаешь свои вложения?       — Знаю, что не твоя забота, как ими распоряжаться.       — Ты говоришь об отказе от меня? — Наруто коснулся пола, старательно обходя влажные участки и оборачиваясь полотенцем. Саске не мерещилось, что слова его становились ультимативны, а мысли болезненно радикальны. — Я никогда не одобрю ебучего мотоцикла, но, возможно, он для тебя предпочтительнее.       Учиха поймал его мокрой рукой, игриво целуя в висок. Далеко уходить Наруто не планировал, однако в ванной стало так душно, что дышать одним воздухом им предстояло недолго. Тогда Саске толкнул хлипкую дверь, выпуская Узумаки на волю.       — Какая бредятина.       Разве? Работа и он — мотоцикл и Узумаки. Оба уже поставили выбор, но в отличие от Наруто, Учихе казалось, что свой он ещё не сделал.