Саркофаг

My heart is heavy and torn, Weighed down by all my mistakes and the chains I've worn. A constant struggle with fear, Unsure if I was enough from the day I was born. But you see the beauty in my flaws; You pick me up when I fall, Show me the way when I am lost Memphis May Fire — Need to Be

«На сердце тяжело, душа растерзана,

Её отягощает груз моих ошибок и цепей.

Постоянно борюсь со страхом,

Не уверен, что я был способен с самого рождения.

Но ты видишь красоту в моих изъянах;

Подаёшь руку, когда я падаю,

Указываешь путь, когда я теряюсь»

      Спать Наруто снова не мог. Фантомное давление на безымянном пальце терзало высохший разум, пока пальцы другой руки тянулись ощупать кольцо, место которому так и осталось в столе.       За долгую ночь порядка десятка раз Узумаки планировал выйти из спальни и надавить, может словом, а может силой, на спящего в гостиной Учиху. Оторвать от него ответ — какого собственно чёрта здесь спрятано то, что у нормального человека волосы поднимает дыбом.       Утро же началось с тихого хруста матраса, от которого распахнулись сухие глаза. В хмельном полусне зрачки резко сжались, никак не привыкая к яркому свету, потому не видящие сосредоточенного взгляда Саске.       — Плохо выглядишь, — произнёс тот не сразу.       О чём думал, о чём говорил сам с собой — вспоминал Узумаки неохотно. Многое осталось за мутным стеклом, крепчающим в спутанном пробуждении.       — Какие у тебя секреты от меня? — представляя лишь плоскую, но доброжелательную улыбку прошлого вечера, Наруто прохрипел едва слышно.       Звучал он мерзко, в первую очередь, для самого себя. Не оттого, что говорить вдруг оказалось чудовищно сложно, а от колючего страха, не покидающего сосуды с момента, как очертание колец отпечаталось на роговице клеймом.       Саске медлил. Стена пленила его внимание, светлым пластом распространяясь во всё поле зрения. Крошевом она осыпалась внутри кладки, напоминая, как стар этот дом, как все постройки и люди в относительном центре города подвержены разрушению от долготы и насыщенности своих историй. В растянувшемся молчании, напоминающем могильную тишину, Учихе мерещилось, будто он слышит звук падающих песчинок бетона.       — Я подал заявку на соревнования. Мне плевать, что тебя это бесит, — признался он, не собираясь ни вставать, ни уклоняться от ударов рук или слов. — Может, ты никогда не скажешь спасибо, думая, что удовлетворяешь мою блажь...       — Может это последний мой раз, — перебивая, съязвил Узумаки.       — Мне плевать.       — Почему? — усмешка неприятно сковала отёкшие щёки. — Почему ты не думаешь, что плевать на мнение человека, за кого пытаешься выстроить жизнь по собственным образцам… Дико?       — Мы по-разному смотрим на вещи, — Саске заметил, что недовольство Узумаки подкреплял прямой солнечный луч, просочившийся сквозь заросли садовых деревьев и теперь бивший прямиком в левый глаз.       — Да неужели?       — Сейчас ты отказываешься с точки зрения «хочу и не хочу». Но если вспомнишь начало, вспомнишь и суть. Спорт — не то же, что хобби. Это длительный путь, который нужно принять, или заиметь достаточно причин, чтобы отказаться от пройденного и бросить.       — Знаю, — отмахнулся от него Узумаки. Говорить о соревнованиях по существу он даже не думал, поскольку больная тема Саске сегодня не приносила абсолютно никаких возражений. — Это не то. Это не то…       — Я не собираюсь тебя убеждать.       — Да поеду я, если вспомнишь, о чём ещё забыл мне сказать.       Измучено осмотрев того с головы до скрытых одеялом ног, Саске по-прежнему не понимал. Он медленно наматывал на средний палец нитку, выскочившую из шва домашних штанов, закусывал изнутри щёку до тех пор, пока не почувствовал лёгкую шероховатость и привкус железа на языке, а затем посмотрел на стол, где заметил особую чистоту.       — Я не рылся, — опередил его Узумаки, хорошо видя, как стиснулись с горечью чужие губы.       — Мы не должны делить всё подряд на «твое» и «моё».       — Что это значит?       Учиха почти не копошился на месте, скорее лишь наклонился и дотянулся до среднего ящика, чтобы достать оттуда бархатный коробок.       — Это? — в тоне его Узумаки поймал напущенную грубость. — Это не тайна, придурок. Символизм.       — Символ чего?       — Догадаться достаточно просто.       Наруто перевернулся на бок, опуская взгляд на поверхность простыни. Не хотелось смотреть, как виртуозно Учиха вертит меж пальцев коробку, прекрасно зная, о чём должен сказать, однако не произнося ни слова из тех, что ждал от него Узумаки.       — Что ты мне предлагаешь? — в конце концов не выдержал он.       — Не ебать с утра пораньше мне мозг.       Предложение Учиха считал очевидным, однако провалилось оно раньше, чем оказалось озвученным. Ему потребовалось немало упорства, чтобы остаться в спокойствии, не сжимая до скрипа зубы и не пряча коробок за спину.       Узумаки всегда был таким — назойливым, подозрительным и недовольным, что часто скрывал за словесной тишиной, ошибочно полагая, будто неудовлетворение останется только внутри него, рассосётся и вскоре не будет рваться наружу. Должно быть поэтому Саске считал, что представлялся для Наруто человеком категоричным, к кому не идешь за ответом.       — Ты не знаешь, что нужно сказать?       В глазах Учихи Наруто хотел видеть то же, что видел у Суйгецу по отношению к Сакуре, что было во взоре Тен-Тен, стоило заговорить о родителях, или у Конан, когда та смотрела на ныне покойного Нагато. Преданность и любовь, такие чистые, что не возникает сомнений о причинах, по которым они возникли. Однако Узумаки видел иное, о чём некогда с чистой совестью мог грезить по ночам, невольно вспоминая образ сгинувшего Учихи. Сожалеющую привязанность, коя изводила по мёртвым.       — Не знаешь, — бросил Наруто, смотря, как Саске отложил бархатную коробку на стол и стремительным шагом направился к двери. — Ты не волнуйся, в голове места много. Будет ещё, чем…       Вместо того, чтобы выйти, Учиха дверь со всей дури толкнул от себя, с громких хлопком закрывая и оборачиваясь к Узумаки.       — Будет ещё чем занять её? Думаешь, твои побеги, как само собой разумеющееся, мне дают новое понимание наших отношений?! Ты сколько трясся, сколько клянчил с меня эту взаимность, а теперь готовишь к тому, чтобы бросить?       — С чего ты взял эту дурь?       — С того, что это, — Саске тыкнул рукой в сторону колец на столе. — Мой взвешенный шаг по направлению к тебе, над которым ты почему-то глумишься.       — Я не глумился, — рьяно воспротивился Узумаки. — Я жду прямых и открытых слов, о том, что ты, еблан, предлагаешь мне вставить палец в колечко, за которое, наверное, многим заплатил. И я бы вставил, предложи ты это как нормальный человек.       — Я ничего не хотел для тебя делать! — искренне донельзя Учиха выплюнул эти слова, прищуривая угольные глаза. — Потому что ответ всегда предсказуем, Наруто. Ты неблагодарный кусок дерьма, который снова встанет и убежит искать себе пристанище потеплее, ведь в твоей тупой голове… — Саске вновь залез на кровать, в этот раз придвигаясь так близко, что руки его прохладными ладонями оказались аккурат по сторонам от висков Узумаки, холодящие кожу, но не сдавливающие достаточно, чтобы можно было ответить насилием. — Твоей тупой и пустой голове, сука, не хватает извилин взять свою жизнь в руки. Принять от меня доброту с благодарностью и выстроить план действий хотя бы на ближайшие пару дней. Тебя ко всему надо принуждать, во всём подталкивать, всегда заставлять. Ты не можешь просто встать и решить наконец, чего ты от этой ебаной жизни хочешь! Меня? Достатка? Исполнения желаний? Есть ли они у тебя вообще?! Ты уж определись, иначе рискуешь стать комнатным растением, от которого я ежедневно, блять, слушаю тирады о собственной неполноценности.       Ответить Узумаки не успел, поскольку Саске так же стремительно соскочил на пол и вышел из спальни. Тонкости интересовали его в последнюю очередь, и одной из них стало вполне закономерное отчуждение Узумаки из этой квартиры. Вновь.       Воскресенье день не из лёгких. Кто-то с печалью радуется последнему выходному дню, уже с обеда готовясь завершить необъятные планы и подготовиться к раннему подъему на работу. Кто-то приговаривает на других, не смиряясь с вечным скоплением освобожденных на день людей, забивающих магазины и рестораны, места отдыха или простые парковки. Оказаться в одном из таких мест сегодня Учиха был бы очень не против, однако гнусное подобие принципов, осевшее на коре головного мозга известью, ни в какую не позволило ему сорваться из дома. Правила строятся для того, чтобы образовать систему, а в квартире отвечать за сетку системы, как оказалось, мог только Саске.       Возможно, так выражалось всеобъемлющее стремление не закопаться в яме, из которой Учиха, напротив, пытался вылезти. Выходило это комично и драматично, однако уважения заслуживали как минимум его движения лапками, помогающие подкапывать грунт без дальнейшего разбора — под себя или «на».       Другим вопросом среди запущенных будней стояло спиртное. Маяча в пустом холодильнике фрагментом, по истине недостающим, алкоголь даже в малой дозировке нашептывал на уши дельные мысли. Ведь не сопьется Саске от пары бутылок в неделю. Быть может, Узумаки уйдет насовсем, а впрочем — что? Он уже собирал свои вещи.       Оптимизм штука сложная и отнюдь не очевидная. Порой он проявляется там, где стакан действительно пуст.       Двигаясь заторможенно от решимости что-то снести, Учиха вышел к холодильнику и достал вчерашний картофель. С деньгами Итачи не разобрался, иначе уже перевел бы ему законную долю, о чём говорить сейчас с братом Учиха не собирался. Разное случалось на этом тернистом пути, и, говоря о трудностях шёпотом, Саске в первую очередь думал о непогоде в Итачи, боясь однажды переступить ту грань, что некогда уже распяла его в подъезде. Определённым людям неудачи даются особенно тяжело, пускай скрывают они это почти идеально.       В диковинном оптимизме противно становилось от всего, что его нарушало, покуда не всему Учиха мог дать положительные прогнозы. Будь лишняя копейка, Саске занял бы ненадолго ум. Отложил бы что-то в долгий ящик, что-то в казну того же Итачи, а на часть оставшегося заказал бы себе поесть. Принципиально на одного, ибо нечего пресмыкаться перед существом зависимым на разного рода обслугу, собирающим по углам квартиры пыль, натрясенную за последние сутки. Будто большего Узумаки с собой унести не мог.       Наруто появился тогда, когда Саске почти доел. Прошмыгнул тенью, от которой несет презрением и, не долго думая, поставил чайник.       — Нахуя ты его надел? — не выдержал Саске, видя, как блестит на безымянном пальце новенькое золотое кольцо.       — Это достаточно просто, — повторил тот с дурацкой издёвкой, напоминая Учихе тупорылого попугая, от которого скоро полетят во все стороны перья.       — Проще дать тебе по ебалу.       — Дай, — флегматично пожал плечами Узумаки, на мгновенье теряя маску беспечности. — Только кастет натянуть не забудь.       Саске едва успел поймать надоевшую коробочку, потому что вылетела та из-за спины Наруто, намереваясь угодить либо в лоб, либо сразу в тарелку.       — Хули мне с ним делать? — ощупав бархат со всех сторон, Учиха без труда приподнял крышку коробки, впредь не ощущая от находившегося в ней никакого волнения.       — Заладил! — цокнул Узумаки, разобравшись наконец со старой кружкой и кипятком. — Выходит, не достаточно просто? Я даже не знаю… Если ума не хватает, можешь вставить туда что-то другое, — предложил он наблюдая за тем, как Учиха серебристое холодное кольцо уже держит меж пальцев.       Саске тихо скользнул по металлу подушечкой и всего секунду спустя натянул кольцо до предела, сжимая на пробу кулак. Тень судороги прошла по его лицу, отпечатавшись на щеках резким приливом крови.       — Так мне какой стороной повернуться? — издевался Узумаки, нарочито выставляя вперед лицо. Выбор действия Учиха, как ни странно, не оставил на потом, вероятно, сломавшись перед собственным «символизмом» раньше, чем нашёл бы причину убрать его в коробку уже насовсем.       — Обратной.       Проще всего скрыть румянец — избавиться от внимательных глаз. Стоило Саске приподняться со стула, язвительность Наруто тотчас исчезла. Прижатый сзади, тот повернулся к кухонному фартуку стремительным порывом, пока брызнувший из кружки чай медленно прожигал кожу кисти.       — Не говори «гоп», — понизив голос, советовал ему Учиха.       Сквозь мягкие штаны пах с мягкой выпуклостью прижался к упругим ягодицам Узумаки. Двинуть бёдрами слева — направо, и Наруто тихо стонет, но то скорее от боли, что вместе с остывшим на руке кипятком теперь фонила красноватым пятном.       Сколько мерзких слов произносил этот рот, а сколько действий, неоправданных здравыми чувствами, диктовал совершить этот мозг. Узумаки представал самой гнусной из тварей, каких только видел простой человек, однако Тварь эта Учиху заводила, вынуждая сдавливать ладонями угловатые бёдра.       Наруто же не старался обернуться и заглянуть прямо в душу. Он знал, что не увидит в глазах Саске ни того, что было у Суйгецу, ни того, что горело у Тен-Тен или Конан. Ведь у Саске не было пламенных переживаний.       Он всегда смотрел будто сквозь, но ни разу не ошибался, когда говорил, словно может дать Узумаки всё. Ни деньги, машину или жилье, ни еду или досуг по особенным выходным. Наруто был ему жизненно необходим, — вот что видел Узумаки теперь, давно переставший питать надежду узреть в Саске нечто подобное. В подтверждение этому кожу безымянного пальца натирал глянцевый обод металла.       — Почему ты забил на работу? — вскоре попытался отстраниться Наруто.       — Не забивал, просто групп стало меньше.       — А с Итачи у тебя что?       — Я уже говорил, — Учиха ласково рыл носом светлые волоски на затылке, пытаясь не слушать седые вопросы, которым только дай волю пойти — конца края не сыщешь.       — Ты не отвечаешь. Не говори так, будто я знаю всё.       — Ты знаешь всё, что следует знать. Не в контексте «тебе», а в контексте «имеет смысл», — желание запить чем-то вставшую поперёк глотки картошку всё же пересилило Саске, заставив отойти на полшага вбок. — Не гонись за лишней информацией, найди полезную, — с придыханием попросил он, ища в верхнем ящике стакан.       — Поучительно донельзя.       Наруто пил крепкий кипяток, обжигая язык и губы. Морщился он от всей души, слегка оттопыривая мизинцы от стенок горячей кружки.       — Как закончишь, одевайся. Съездим кое-куда.       — Что-то случилось?       — Хрен его знает, — пыльно поведал Учиха, пожимая плечами уже для себя.       День медленно склонялся к обеду, отчего в недрах жилища становилось влажно и душно. Наруто закурил тут же, едва отставил полупустую кружку. Приоткрытая форточка лениво потягивала дымок за окно, а маленький огонёк на кончике сигареты быстро истлевал, по привычке грозя уронить столбик пепла на линолеум.       — У тебя яйца есть? —крикнул он, оставшись один.       Прежде, чем Саске ответил, Узумаки заглянул в холодильник, найдя упаковку в отсеке двери. Наверное, Учиха точно не знал, есть ли у него яйца. Последнее время он становился удивительно неуверенным в том, что имел.

***

      Кондиционер не спасал нижнюю часть лица, безжалостно опаленную ярким и белым солнцем. Ребристыми волнами асфальт плыл перед глазами, аки невидимая верхушка пламени, извиваясь от высоких температур.       Приехали парни туда, куда когда-то дорогу Узумаки прокладывал только в воображении. Саске не называл конечной точки маршрута, сказал лишь абстрактное «покататься», отбившее в ухе Наруто что-то содрагающее.       И путь их складывался странно, и машину вело как по льду. Если ехали покататься, так почему добрались до берлоги Итачи? В глубокий забитый гараж на отшибе беспринципных дворов.       — Надолго? — тихо вопросил Узумаки.       — Ключи в зажигании, — коротко бросил Саске, скорей уходя. Только после того, как взглянул на них, Наруто вдруг подумал: что именно тот имел в виду?       Он слабо доверял мысли об отъезде, на который, Учиха мог уповать. Скорее Саске лишь оставил доступ к обдуву, что без зажигания не сделать прохладнее. Предвидел, как в духоте продолжительной аналитики Наруто попросту задохнется. Так или иначе, Узумаки не чувствовал себя правильным элементом такого порядка, потому вышел из машины, и, захватив ключи, осторожно прикрыл дверь.       Много времени не прошло. Скрывшись за воротами гаража, братья упрямо вторили двум голосам, столь похожим друг на друга, что незнакомцу оказалось бы тяжело отличить тембр младшего из Учих от голоса старшего. Там, в глубине полутьмы Саске надорванным шёпотом уверял:       — Сегодня я не смогу! — однако Итачи что-то не на шутку волновало. Что-то, стукнувшее по бетонной стене гаража в порыве следующего ответа.       — Так не делается! Ты нашёл время приехать, чтобы о деньгах спросить? Не дури мне голову. Воскресенье, Саске. Помощь нужна сейчас, — вылетало, отрывая слова друг от друга.       — Я не один.       — Да поебать. Ты просишь окупа, но не готов вкладываться. Темка твоя нерабочая, услышь.       — Не прошу я окупа, расплатишься, когда сможешь, — лишился тихости Саске, вдруг прекращая тискать совестливое послушание перед гневом со стороны. — Если прекратишь путать меня с клиентурой, тогда и заливать о ценностях не придётся.       — Я-то не путаю. Ты порой забываешь, кто от кого зависим, а кто… — задрал нос Итачи. — Ни от кого, — едва слышно закончил он.       Сжимаясь в тонкую линию, бледные губы давили на Саске молчанием ещё какое-то время. Пожалуй, Итачи слишком самоуверенно обещал привыкнуть к тому, о чём думать старался чаще, но говорить ни в какую не мог. Кто знает, поэтому ли Саске так хотелось, чтобы тот не озвучил грядущее громче. «Не один» значило столь примитивный код, что понять его Итачи должен был с полуслова.       — Зайди в тень, Наруто, — повелел тогда старший Учиха, подрывая все страхи Саске и оставляя брата в покое.       Узумаки замер ненадолго, оставаясь за воротами гаража. Сухой ветер подгонял его в спину, путаясь в коридорах местных построек, но сдвинуть с меня Наруто по-прежнему он не мог.       — Здравствуй, — веки Итачи будто разом потяжелели, делая разрез чёрных глаз уже, а морщины под ними глубже.       Стоял Узумаки особняком, с руками в карманах, не понимая, видел ли Учиха часть его тела, торчавшую из-за воротины, или дело в его проницательности. Пока щурился от Солнца, что, казалось, было повсюду, непродолжительный разговор братьев повторялся записью в голове, заставляя слушать перепалку без удовольствия, однако с большей внимательностью.       — По жизни всё устраивает? — ничего, помимо концентрированной насмешки, Наруто не расслышал.       — Хочешь исправить?       — Не хочу, пытался, — передёрнув плечами, поведал старший Учиха.       Щёки его сковывали мелкие складки, пошедшие от совершенно нелестной улыбки, в то время, как сведенные над переносицей брови выгибались непроизвольно, наделяя взгляд неприсущей Итачи мрачностью. И дурак понимал — что-то произошло.       — У тебя вроде нормальных размеров нос, странно, что ты суешь его… — не вытерпел Узумаки, принимая всё, сказанное для Саске, на собственный ум.       — Хватит.       Саске же их препирательства надоели. Встревая между вставшим у прохода Наруто и братом, Учиха рефлекторно перехватил первого за предплечье.       — Хватит, — полушёпотом передразнил Итачи, долгим прищуром оценивая расположение братских пальцев на чужой коже. — Жизнь жестока, но бояться её не надо.       — Я не боюсь, — уверено заявил Узумаки.       — А я не о тебе, — Учиха медленно перевел внимание на брата, держащегося особняком, но готовым к большому пожару. — За жизнь надо бороться. Не бояться.       — Собрал полезную информацию? —обратился тот к Наруто, поспешно смахивая руку с его предплечья.       Обернулся Саске не сразу, будто думал над словами Итачи, привычно ища в них толчок. Свои вопросы он точно решил, значит, делать здесь больше нечего. Узумаки же не кивнул, не сказал, а молча развернулся, выходя за ворота, чем пробудил внутри стойкое ощущение гордой поддержки.       Позади остались тень и давящий взгляд, ни в какую не сползающий с влажных от пота плеч. Гравий с песком мерзко шуршали под подошвой кроссовок, поднимая в воздух низкую дымку пыли, стелющуюся вдоль земли известковым туманом.       — Душно, — сплюнул под ноги Наруто, продолжая тяжёлый путь по машины.       Не понятно, игнорировал ли его Саске, или не слишком расслышал, — Учиха ступал чуть впереди, обогнав Узумаки. Считал, — важно, чтобы Наруто это озвучил, с облегчением выдыхая при открытии двери машины. Важно, потому что седан стоял от гаража всего в десятке метров, а путь до него казался немыслимо насыщенным, пока Итачи, возможно, уже выносил из под крыши стул, намереваясь смотреть маргиналам вслед. Однако старший Учиха не выходил за пределы гаража, как и ключи уже скрипели в замке зажигания, пробуждая уставший мотор, задающий дельный вопрос: «Для чего мы сюда приезжали?».       — Домой?       — В пизду, — затянув с молчанием настолько, что ответ превратился в бестолковый звук, Саске напряжённо кусал край губы. — Воскресенье.       Машина тронулась с места, с хрустом дороги проезжая мимо приоткрытых ворот гаража. Наруто упрямо смотрел в лобовое стекло, игнорируя дёрнувшийся кадык Саске, распространивший напряжение по сидящему телу. Рука на руле висела почти бессмысленным придатком, таким же свинцовым и плотным, как ступня на педали газа.       Учиха не замечал, что обороты движка едва заметно подскакивали, реагируя на неравномерный впрыск топлива, вызванный беспокойной ногой. Ему потребовалась пара минут, выведших автомобиль из гаражей на асфальт, чтобы припомнить мимические морщины Итачи, на которые, как Саске казалось, он даже внимания толком не обратил. Злиться на брата равно поддерживать мысль об идее праведного пути, коего ни один из Учих в своей жизни не видел. А значит, вымученно отсеивая всякое злое словцо, Саске выступал за жизнь, которая стоит борьбы. Он её не боялся.       Сегодня он ничего не боялся.       Свистящее дыхание прерывисто выходило сквозь ноздри, чем раздражало Узумаки больше бьющего по ресницам солнца. Стойкая нервозность стягивала лёгкие в момент глубоких вдохов, не давая как следует насытиться кислородом. Недаром говорят, что человек, пускай существо предельно живучее, на деле весьма уязвим, потому и разваливается от тонких ударов иглами, при этом не сносимый потоками урагана.       Они с Учихой приближались к центру, переодически застревая в заторах у двухполосных колец, всегда увенчанных глупой статуей, как здесь, например, — мужика с полотенцем. Говорить о случившемся хотелось до той степени, что разрывало от осознания: «Ничего не случилось». И ведь действительность подтверждала — случился день, случилась встреча, а всё, в чём заключался её капризный голосок — лишь периодичность, с которой люди не способны всегда быть согласны друг с другом.       — Есть хочешь? — не успел Саске закончить вопрос, как Узумаки уже отрицательно мотнул головой.       Вскоре они остановились, на этот раз не упираясь в багажники машин. Учиха свернул под мост и на открывшейся развязке притормозил, съезжая в сторону брошенной пристани, где всего лет десять назад чей-то прибыльный бизнес размещал сотни лодок с моторами или длинными вёслами.       Здесь, помнится, убивали собак. Мелкие люди, не дети, скорее подростки, стаскивали щенков ближе к воде и душили, упирая носами в мокрый песок. Наруто вряд ли об этом знал, а вот Саске однажды довелось увидеть процесс своими глазами, после чего ни остаться в гараже, ни вернуться в запущенный интернат он пару суток спокойно не мог.       Совесть как во въевшейся истории с раками, мучала его дурными предположениями. Что, если бы налетел тогда на убоюдков, спас бы собаку? Пускай поломали бы ему рёбра или разбили бы нос. Подростков было трое, Учиха один, но когда ещё правосудие творилось по справедливости.       — Здесь только убивать, — подтвердил теорию Наруто, осмотревшись по сторонам.       — Или трахаться.       Машину Учиха заглушил, остановившись на неровной площадке с обломками асфальта, когда-то бывшей полноценной парковкой для приезжающих к пристани. В округе сегодня не было никого, будто часть города вымерла вместе с рыбой, покинувшей здешние места со времен появления лодочной станции.       — Нам пора говорить.       Губы Саске сомкнулись одновременно с тем, как ручка двери щёлкнула, отпирая замок.       — О чём-то большем?       — О чём-то меньшем, — с нажимом выдохнул он, ступая на землю сначала здоровой ногой. — Чтобы не доводить разговоры до большего, нужно вовремя останавливать меньшее.       Узумаки не спорил, хотя кулак в кармане штанов сжался непроизвольно. Находиться на улице становилось невмоготу, однако здесь, в разгар послеобеденной жары, несло стойкой прохладой, оседающей на листьях раскинувшихся над головами крон.       Пошли они вдоль забора-сетки, всё ниже и ниже к реке, постепенно уходя туда, где не осталось ни узких тропинок, ни крошки асфальта. Наруто первым упал на траву, стараясь спрятаться в тень от макушки до самых пяток. В то время Учиха садиться отнюдь не спешил, ни то опасаясь вездесущих клещей, ни то не замечая мягкости свежей зелени.       Одолевало большое видение, крутящееся перед лицом то передом, то задом, но не показывающее своего бока — той стороны, на которой написан ответ. Саске толком и вопрос сформулировать не способен, без подсказки — не мог. Только попусту приукрашивал мысли сыростью.       — Заебал, — Узумаки дёрнул его за руку и поймал резко осевшее тело, чуть заваливаясь назад. — Ну что ты хочешь сказать?       — Пора перестать делать вид, что всё само рассосётся, — погодя, Учиха выбрал из набора слов те, которые собирались в нормальное предложение.       — О чём речь?       — О том, что началось после нового года.       — Мы уже раз десять «говорили». Толку — ноль.       — Не про толк я, — прокашлялся Саске, упрямо пересаживаясь на траву. — Ты уходишь, я молчу. Я косячу — ты хлопаешь дверью.       — Мы просто чередуем, кто в этот раз бежит первым, — пожал плечами Наруто.       Он медленно опустился, кладя голову Учихе на колени, отчего голубые радужки ненадолго стали чуть шире, под влиянием сузившихся зрачков, следящих за реакцией Саске.       — Оставайся, — неоднозначно предложил тот, не сразу уточняя ход своих мыслей. — Продолжим сидеть в этом болоте и делать вид, что живём, — прозвучало риторически, что, впрочем, не мешало Узумаки ответить.       — Да хоть сдохнем тут, зато честно. Без «потом разберёмся» и ебучего «всё в порядке». Взять и сказать ведь больно, сам знаешь. Страшно мне. И тебе страшно, можешь не пиздеть. Но я не убегаю.       — Я заметил.       Усмешка Саске раздражала, чего Наруто никак не скрывал. Вместо того, чтобы увести взгляд, он наблюдал за лёгкой дрожью чужих губ суровым и пронзающим взглядом.       Молодая трава щекотала оголённые руки, стянутые в замок на груди. Колыхалась на слабом ветру как острое несогласие с тем, где они оказались, как здесь находились и о чём говорили вместо того, чтобы раз и навсегда либо затушить возрастающий пламень, либо кинуть в него остатки дров собственных исключительных Я.       Быть вместе — значит действовать, исходя из общего. Значит вовремя вырывать изо рта бескостный язык и стоически слушать, о чём говорит он — униженный и оскорбленный, опустившийся в подземелье чужих подвалов с какой-то особенной высшей миссией.       — Ты видишь в нас смысл? — поинтересовался Саске, отчуждённо запрокидывая голову.       Узумаки кивнул, что оставалось только почувствовать. Он видел не смысл, а цель, достигнув которой, не понимал, как тормозить, но разницы между этим не понимал.       — Утром надел и будто током шибануло, — Саске положил ладонь поверх скрещенных рук Наруто, колупая блестящее кольцо. — Не от металла… От того, что больше нет «меня», так? Есть мы, поэтому ты сопротивлялся. И вроде в этом суть — равенство, принятие… А у меня под кожей зудит, как будто что-то отрезали.       — Зудит у тебя не от этого, — воспротивился Наруто, лениво доставая из кармана сначала пачку сигарет, а затем зажигалку. — Слушаешь много лишнего, и позволяешь посторонним рассказывать, что значит «правильно».       — Итачи не об этом.       — Да? Наплевать, — кремень чиркнул о колесико зажигалки и маленький огонёк подпалил кончик беленькой сигареты. — Я не сопротивлялся, — вспомнил о кольце Узумаки. — Но, надевая такое, чувствуешь не радость, а вес. Надо быть идиотом, чтобы считать подобный шаг беззаботным.       — Это про уважение, про равную ответственность и про выбор.       — А мне кажется — наоборот. Это то же, что поставить печать: «Ты теперь не просто с ним, ты — как он».       — Так если рухнет, то вместе, до последнего кирпича, — облака Учихе наскучили, и тяжёлая голова с прядями рваной каштановой чёлки опустилась лицом к чужому. На расстоянии полуметра кожа Наруто казалась совсем гладкой, но стоило присмотреться лучше, под глазами проявлялись бледные синяки, а на губах мелкие сухие трещины. — Хули ты говоришь о нас как о «них»?       — Мы не привыкли к равенству. Всю жизнь мерились, кто кого сильнее держит. Может, поэтому и тревожно, — вздохнул Узумаки, решая игнорировать глупый вопрос. — Потому что если больше не держат, значит можно уйти. А если не уходишь — значит, хочешь тут быть. Без страха и без долга. Просто потому что надоело бежать.       — Это следует верно понимать.       — Понимать? Это можно только принять.       — Ты принял? Я не надевал его на тебя, — заметил Саске прокручивая кольцо на чужом пальце.       Он вытянул у Наруто сигарету, медленно поднося к приоткрытому рту и набирая дым. Слушал. На самом деле слушал даже вдумчивее, чем того стоила эта речь.       Наруто описывал собственное, невыносимое поведение, но Учиха видел в нём чётко себя. Шестнадцатилетнего в первые пару секунд, а после — уже повзрослевшего, не имеющего точного возраста и логичных движений по жизни. Ясности, впрочем, это никак не вносило, оттого всё тянуло спросить, о ком именно говорил с упоением Узумаки, кому из них надоело бежать, если побеги не прекращались, пускай сегодня — в глубину своих дум.       — Вот оно, равенство, да? Не про власть, а про то, что остался — сам.       — Равенство утопия, — Учиха опустил руку с зажатой меж пальцев сигаретой и замолчал.       Он ждал возражений. Ранимых да едких замечаний, где Наруто в таком бы случае рассказал, кто из них выше. Однако тот не спешил. Узумаки смотрел невесомо на тлеющий табачный кончик, зависший рядом с пахом Саске. Чуть выше — плотные складки футболки, а ниже — жуки и трава. Зрелище не вело его в сторону похоти, пускай мыслей об этом коснулось раньше сознания. Их близость всегда представала вынужденным способом друг друга остановить, а когда разговор обрывается раньше попытки его урегулирования, становится сложно решить, каким должен быть следующий шаг.       Чуть высунув кончик языка, Наруто приблизился к сигарете настолько, что жар от тления ощутимо полоснул влажную плоть. Он мог бы взять у Саске в рот любым из доступных способов, только происходящее между ними в последнее время даже мысли о сексе делало предельно уязвимыми, аки неловкая глупость.       — Чего ждёшь? — Учиха до конца не понимал, готов ли он остановить Узумаки, или, напротив, ждал чёртову кульминацию представления, что в энный раз напомнит ему, каков свихнувшийся Наруто по натуре.       Тот этих метаний не понимал и отреагировал небывалой жадностью, с которой приоткрыл алые губы, накрывая стержень сигареты кольцом. Вопреки ожиданиям, Саске бороться не стал, а потому, лишь немного потянув на себя, Узумаки с лёгкостью выудил сигарету из длинных пальцев Учихи.       — Сюда никто не придёт, — полоснул предвкушением Саске, наблюдая за тем, как, проверив сигарету на целостность, Наруто возобновил ритуал курения.       — Намекаешь ты как-то топорно.       — Ты всегда этого ждёшь.       — Я мог бы тебя завалить, но я уже это сделал, — вяло пожал плечами Узумаки. — А тебе ничто не мешает спустить штаны и натянуть меня с любой из сторон.       — Насилие по твоей специальности, у меня на него не стоит.       — Не по моей, — щёлкнул пальцами Наруто, отправляя бычок в сторону медленной реки. — Только на ринге.       — Со временем и на нём ценности претерпевают кризис.       — А где это не происходит?       Голову слегка распирало обилием крови, скопившейся у затылка. Сел Узумаки неровно, приподнявшись сначала корпусом, затем — упираясь руками в землю. Некоторые слова наводили прицел на уязвимые точки, к которым Учиха вот-вот готов был приставить холодное дуло.       — Прошлые соревнования тебе наглядный пример…       — Ты должен победить, — не думая, озвучил Саске. — Три раза, — уточнил он уже не так убеждённо, взирая с лёгкой тоской на муравья, ползущего по тыльной стороне ладони Наруто.       — Для чего?       — Ради будущего. Нормального будущего.       — Я слабо тебя понимаю, — Узумаки привстал, собираясь пройтись до воды, однако прохладная ладонь, накрывшая его колено, железно придавила назад. — Что?       — Ты поймешь, зачем это делаешь.       — Что именно я пойму? Всю жизнь морды бил.       — Ради меня, — перебил его Саске, не желающий слышать окончания. — Выйди на ринг, хоть раз не помня меня, и тогда… — он сжал между пальцев траву, медленно потягивая ту на себя, пока нежные корешки не оказались на поверхности. — В первый раз ты смутишься. Во второй подберёшься к логике своих действий.       — А в третий?       — Я не знаю.       Вздох огласил тишину. Неподалёку в тени стрекотливо шевелил лапками кузнечик. Звук его жизни казался совсем отдаленным, напоминающим разрыв человека с природой, однако не той, что в мощных ветвях и суровых водах, а в той, где любой мог единожды оступиться, забывая пути к тропам истинных желаний.       — Ладно, — смиренно кивнул Узумаки.       — Обещаешь?       — Обещаю, — с задержкой выдавил тот.       — Тогда завтра на тренировку.       Саске потянулся, глубоко вдыхая пропитанный тиной воздух. От попытки разбавить скопившийся внутри жар под ребрами закололо, щипая переполненные лёгкие.       — Приеду как только освобожусь, — Наруто решил не вдаваться в подробности планов насущных.       Говорить об изменениях, давно прекративших служить маяком, ему оказалось неумолимо тяжело. Не от того, что Саске не поймёт, и не от страха перед критикой, пронзившей Учиху до самых костей.       Нет.       Всё, чего Узумаки мог достичь, он добивался через реки крови, ступающей на поверхность кожи, и через пот, выходящий под гнетом колоссальных усилий. Конан в этом списке даже не появлялась, ибо подозрительно лёгок сей путь. Не мог он найти работу столь примитивной попыткой, пускай подсказанной со стороны. Если многие дни и недели, Наруто боролся с заклинившей прокрастинацией лишь на громких словах, — сколько же побегов от вокзала до пристани ему ещё придётся совершить, чтобы расплатиться с судьбой, давшей растраченное попусту время.       — Ты позвонил ей? — чуть удивившись, Саске скорее уточнял.       — М? — распахнулись задумчивые глаза.       — Конан.       — Да. Буду у неё… — поднимаясь первым, Узумаки клацнул по экрану телефона, заставляя время проявиться тонкими цифрами. — Примерно через час.       — Куда ехать? — ногу сковало знакомой болью, понесшейся от пластины к мясу, однако впрыснутое в кровь воодушевление остановиться не дало.       — Домой, Саске. Я сам.       — Самостоятельность тебе к лицу, — тихо усмехнулся Учиха.       Наруто согласился, внутренне содрогнувшись. Будто прежде некто вел его за руку, душу сковало убеждением — он всегда был один. Всегда сам, потому что следовал за кем-то не для того, чтобы о чём-то просить, а для того, чтобы бить и ломаться. Только слабость терзала его по сей день, вторя шепотом столь убедительным, что Узумаки ему доверял. Повторяла одно и то же: «Человеку нужен человек, иначе не жить». Для спарринга нужен человек. Для разговора нужен человек. Для любви, хоть какой-то, больной и губящей. Мало кто понимает, что достаточно и того, кого ты видишь в зеркале. Для понимания логики действий. Для прекращения вечной смуты.       Только видел ли Наруто там себя? Почему-то каждое воспоминание об отражении ретранслировало короткий ёжик тёмных волос, тонкую линию рта и пропавшие, нечитаемые глаза цвета холодного угля на фоне мраморной чистой кожи.       — Довезти до остановки? — хрустнуло так, будто трещина по фарфору пошла наяву.       — Не заблужусь, — сомкнувши веки, Узумаки коротко прижался к чужим губам, разгибаясь и сразу же уходя.

***

      В одиночестве Конан могла одичать. Она думала об этом, как правило, ближе к одиннадцати вечера, поздно обращая внимание на мрак за окном и ёжась от становящегося прохладнее воздуха. Мысль не пугала, она вообще не причиняла никаких неудобств, однако верная формулировка, описавшая бы её новую партию, никак не собиралась на языке, рассыпаясь по зубам и напоминая происходящее в помещении.       А тут были кучи бумаг, картона и пленки всевозможных цветов. Изорванные и смятые, кусками большими и малыми частички работы лежали пятном на прошлом. С оборудованием Конан давно разобралась, оттого мусор воспринимала исключительно в качестве опытных образцов. От него стоило избавиться, однако полное отсутствие сотрудников всегда откладывало этот вопрос до следующего утра.       Вспоминала о времени она совершенно случайно, должно быть перегреваясь без кондиционера с форточкой нараспашку. Выходные отправляли многих за город, потому сегодня и с улицы почти не доносилось шума.       — Открыто! — в какой-то момент крикнула Конан, с лёгким дежавю вспоминая собственный голос.       Она ждала Узумаки, набравшего минут тридцать назад, правда, пока тот не постучал, успела запамятовать, что приехать Наруто собирался сегодня.       — Производство вовсю? — улыбнулся тот, едва ступив за порог.       — Разберу, — девушка столкнула ногой комок бумаги подальше к углу. — Ты как? Реально настроен работать? Много не заплачу, видишь, какой тут настрой.       — Заказы есть?       — Есть.       Спустя минуту Конан вновь смотрела в экран ноутбука, машинально поправляя кабель принтера, что казался Наруто схожим с машиной времени.       — Четыре, и все тематические. Эти от организаций, — она поманила пришедшего подойти. — Видишь, здесь достаточно крупная партия от юридического лица. Такое заказывают на мероприятия, вернее… — Конан возбужденно щёлкнула пальцами, пытаясь выискать нужное слово. — Для приглашения на эти мероприятия. Пригласительные письма. С ними ещё возни…       — Вёрстка?       — И оформление. Они разные, а формат нужен строго единый. Но это не беда, за это доплачивают.       — Ещё бы.       — Ты плохо знаком с этой сферой. У меня пока парочка нормативных документов, но с ними нужно ознакомиться до того, как юристы подготовят остатки, — улыбнулась Конан, вспоминая первый заказ, где, как и положено, здорово оступилась. — Все тонкости обсуждаются только на старте, ты должен чётко понимать, что входит в твои обязанности и нашу зону ответственности, а что банальная блажь заказчика. Всегда помни, что любой из тех, кто нам платит, готов елду на себе разорвать, лишь бы сэкономить на мелочи.       — Скучаешь по ресепшену?       — Нет.       — А я скучаю, — мечтательно приземлился на край стола Узумаки. — Чем бы то время мне не казалось, оно было намного устойчивей.       — Времена меняются, — заметила Конан, загружая в принтер партию плотной бумаги. — Иди сюда.       Сложности Наруто не пугали. Он попусту их отметал, понимая лишь, что со старыми костылями новую дорогу вряд ли пройдет.       Конан медленно прожимала в программе настройки печати, выбирала цветовую модель и сверяла макет. По какому принципу та выставляла поля, Узумаки нисколько не понимал, однако прерывать девушку своевременно не спешил, считая, что вопросы на практике будут куда полезнее.       Вскоре Конан подкралась к принтеру, чувствуя спиной тепло тела Наруто. Стоял к ней тот очень близко, однако места на полу осталось разве что на пару ног. Оголенные платьем плечи девушки едва заметно приподнялись, скорее рефлекторно стараясь сузить спину и не касаться чужой груди. Конан слишком волновали настройки, за которыми Узумаки на сей раз следил с интересом, потому движения оставались чёткими, а мысли — предельно светлыми. Несколько параметров сменили друг друга, на экране загорелось изобилие клавиш, Конан выбрала плашку внизу и запустила первую партию на печать.       — Как проверить на брак? — поинтересовался Наруто, осмотрев плотную стопку.       — Вручную. Вытяни несколько листов, смотри на затёки.       Бумага поддавалась с трудом. Слишком тяжёлая, прямая и толстая она больше ранила пальцы, нежели двигалась с места.       — Нет затёков.       — Значит, без брака.       В следующую секунду Узумаки страшно удивился. Конан безо всякого натуга в лице подняла стопку разноцветных страниц и понесла к длинному столу у стены, на котором только сейчас Наруто заметил промышленный автоматический резак.       — Фиксирую край, запоминай.       Интерфейс цифрового экрана вновь пестрил сборищем незнакомых функций. Тонкий палец девушки показательно ввёл значение для давления ножа, после чего Конан наконец запустила суровую машину, приводя в движение прижимной механизм, и со звонким хрустом бумажные полосы стали ловко отсекаться от цветного полотна.       — Я дорежу эту партию и начну проклейку, — сообщила девушка, помещая пачку листов другой стороной. — За сегодня мы вряд ли успеем, ты подготовь пока мне второй слой.       — Бумага?       — На стеллаже, — Конан кивнула на дверь, у которой расположила все длинные полки.       Работа работе рознь. Так вечер подходил, не спеша, плотным монохромом настигая хозяйку типографии, но бросая от новой кнопки к вопросу Узумаки почти через шаг. Наруто не старался успеть сверх того, что вообще понимал, именно потому часа через два он выделил время на уборку, сдирая пленку и упаковки с расходного материала на стеллаже. Думал, что это понятнее множества цифр, и неизвестных слов на иностранном языке. Понимал, что понятнее это лишь потому, что сгрести в кучу мусор и выкинуть в крупный мешок — может каждый.       Возможно, в тот момент Саске делал нечто похожее, отмывая стопку тарелок, присохших друг к другу с неделю назад, или начищая до блеска пол, куда столбик пепла по-неосторожности рухнул ещё в обед. Об этом Узумаки уже не думал, беззвучно представляя на месте собственных рук клейкие лопасти, тянущие за собой всё ненужное. Так, долгое время спустя — хоть где-то он образовал настоящий порядок.