подонки

Спустя месяц жизнь в детском доме вовсе не поменялась. Про Диану Адаменко так и не вспоминают, ходят с опущенными головами, боясь хотя бы раз напомнить о существовании девушки. Синие свитера, белые рубашки, эмблемы детского дома, серые штаны. Шаг за шагом дети проходят испытания неизвестностью, и это действительно убивает изнутри. Комната двадцать один также изменениям не была подвержена. Ссоры, редкие драки в туалете, потому что там нет посторонних глаз. Колкие фразы, кинутые в спину, и неодобрительный взгляд. Все изменилось однажды, быть может, вовсе подорвало местами простую и слаженную жизнь. Ситуация, которая за собой повлекла ещё множество проблем. Ситуация, которая сотворит через несколько месяцев ад в детском доме Высоцкого. День начался как обычно. Будильник, крики, завтрак, крики, смотрины. Слово за слово, колкость за колкостью… Дорогая ваза летит прямо в голову Лизу Андрющенко. Кулаки, ругань, дети пытаются разнять драку. Синяк на левой скуле у Кристины Захаровой. Звук разбитого стекла вперемешку с гулом, который покрывает каждый миллиметр грязного от слов здания. Все происходит быстро, наверное, даже как обычно. Ведь все привыкли к потасовкам, привыкли выслушивать рассказы о том, какие все плохие вокруг. Только в этот раз всё иначе. Драка прямо в коридоре, рядом с кабинетом Высоцкого. Лужа крови, разбитые костяшки на руках, рваная форма. Толпа, что окружила место происшествия. — Ты меня заебала, идиотка ебанутая! — кричит во всё горло Индиго, вытирая кровь с лица, размазывая красную жидкость по щеке. И кровь запекается, остаётся тонкой корочкой, напоминая о больном ударе и рассечённой брови. — Зато больше лезть ко мне не будешь. Тебя ни одна семья не возьмёт, такую ненормальную, — сплёвывает кровь в сторону, пачкая чужие ботинки. — Только сделаешь ещё шаг… И Лиза Андрющенко нарочно делает шаг, натягивает ухмылку, расплывается в ненависти к соседке по комнате. Она бесит, ей нужно лечиться, а лучше вовсе изолировать блондинку от общества. А толпа продолжает кричать, расспрашивать о случившемся, всем своим видом подзывая к себе сотрудников детского дома. — Сделала, дальше что? Ещё одну вазу кинешь? Живот осколком вспорешь? Что ты сделаешь? — шаг за шагом, ближе и ближе, пока вовсе не упёрлась лбом в лоб. — Что ты, блять, мне можешь сделать, чудовище? Прерывисто дышит, сгорает от злости. Кулаки сжимает так, что вены лопнуть от напора могут. Не моргает вовсе, смотрит прямо. Ненавидит. — Если надо будет — убью, — шёпотом, так чтобы никто, кроме Лизы, не услышал. — Никто о тебе всё равно не вспомнит. Сгниёшь как ненужная псина, закопанная на заднем дворе дома. — Давай, убивай. Только вот всю жизнь в тюрьме проживёшь, где тебя только трахать будут до потери сознания, пока не сдохнешь от очередной бутылки. Снова удар в нос. Кровь алая капает на деревянный пол. Новые порции криков, возмущений, иногда одобрительных возгласов. Негласное правило детского дома — если происходит драка, лучше не вмешиваться, ведь потом не докажешь, что в драке той участие не принимал. Соседки по комнате на картину эту смотрят как на что-то обычное, постоянное. На лице ни один мускул не дрогнет, руки собраны на груди, а глаза блестят. Хотят увидеть, что будет дальше. Кристина Захарова и Лиза Андрющенко так далеко ещё не заходили. Стук каблуков вдалеке, из-за которого все дети тут же испаряются, оставив только пару девушек на растерзание демону. Никого не замечают, продолжают стоять на месте, не двигаясь и всё так же ненавидя. Морозова к девушкам подходит, ни слова не произносит, обеих к себе поворачивает. Пощёчина одной. Пощёчина второй. Руки смотрительницы испачканы чужой кровью, а на лицах Лизы и Крис — красные следы от удара. — Обе в кабинет! Ошибка. Ошибка, которую так просто было совершить, потому что о последствиях не думаешь. Ошибка, которая может стоить жизни. Сгниют обе на заднем дворе, под покровом мёртвой земли. Будут съедены червяками. Лакомство, которое так быстро закончится. Лакомство, о котором никто и не вспомнит. Прямо как Диана Адаменко, разорванная в катакомбах детского дома стаей собак. — Вы мне ещё ни одного веского аргумента не привели, понимаете? — вальяжно откинувшись на спинку стула, произносит Владлен Викторович, попивая односолодовый виски из стакана. — Я не потерплю насилия в стенах этого детского дома. Что мне делать с вами? Вы же никому не нужны — ни людям, ни семьям. В чём проблема просто доживать последние годы, пока вас не выпустят в белый мир? Девушки, опустив голову, сидят на диване. Всё так же в крови. Всё так же в разорванной одежде. Всё так же ненавидят друг друга и уверены, что это последний день был, когда проснулись они в тёплой кровати, а не в коробке из-под холодильника. — Встаньте, не хочу диван отмывать от вашей крови, — послушно встают, тем временем как Высоцкий странную папку рассматривает с фотографиями девушек. — И здесь, и там бесполезные, никому не нужный отход, — шёпотом под нос, дабы подростки не услышали. И в глазах владельца детского дома они действительно просто материал. Их не ждут, их не любят. Ошибка природы, кожаные мешки с кровью, не больше. — Группа крови обычная, органы пропиты, — всё так же шёпотом, щёлкая ручкой. — Нет, совсем бесполезные. — Простите, я не хотела нарушать правила, — подаёт голос Лиза, не поднимая головы и так сильно боясь за свою жизнь. — Выскочка, — под нос бурчит Крис, надеясь, что не услышат. — Не выскочка, а просто понимает, что вы здесь никто. Мусор, — с лёгкой ухмылкой. — Думаете, кому-то здесь нужны? Думаете, кормим и одеваем вас, потому что знаем, что вас родители заберут? Повторюсь, ваше время истекло. И разве можно считать нас врагами, раз мы продолжаем содержать таких, как вы? Девушки молчат. Боятся и кусают внутреннюю часть щеки. А в кабинет врывается мужчина в халате, которого никто прежде не видел. Тут же пугается, когда видит подростков, ведь о его местоположении никто не должен знать. Кивает головой, к себе мужчину подзывает. — Говори. — Вы не могли бы выйти в коридор, это касается образца номер двести тринадцать. Высоцкий закатывает глаза, осматривает девушек. Слишком напуганы, чтобы что-то понять. Глаза замылены, пелена. Потому вальяжно встаёт с кресла, выходит в коридор, закрыв за собой дверь. — Довольна? Добилась чего хотела? — усмехается Крис, облизывая кровавые губы. — Я виновата? Конечно. Я же сама себе уебала этой вазой. Что он теперь сделает со мной — на улицу выкинет? Если ты привыкла шариться по помойкам, то я — нет. — Я не посмотрю, что этот придурок за дверью, и задушу тебя этой подушкой прямо на его дорогом диване, уяснила? Больше никогда, слышишь, никогда не дыши в мою сторону. И уж тем более не говори, если жизнь дорога. Кристина встаёт с места, расхаживая из угла в угол, рассматривает старые картины и книги. Кабинет Высоцкого много тайн хранил, много скрывал сокровенных вещей. И разумеется, прятал самое страшное — компромат, который может разрушить жизнь любого сотрудника детского дома. — Ты и так прекрасно справляешься со статусом самоубийцы, сядь на место, пока он не вошёл, — выплёвывает слова. — А может быть, я за жизнь свою не переживаю? Может быть, я хочу сдохнуть? Никогда мысль эта в голову не приходила, неженка? — глаза искажаются в безумие, а рот — в чеширской улыбке. — Он правду сказал, мы ничего для этого мира не несём. Есть мы, нет нас — какая нахуй разница, если всё равно все окажемся в земле. — Из-за твоего порыва нас обеих могут вышвырнуть отсюда. Куда ты смотришь? — замечает, как у оппонентки глаза горят от удивления. — Только попробуй что-то стащить у него. — Телефон. — У него есть телефон?! — театрально вздыхает, руку кладёт на сердце. — Придурошная? Даже у нас есть телефон. — Хочешь сказать, он ходит с такой же балалайкой, которой можно орехи колоть, как и мы? А на столе действительно телефон лежал, той же марки, что и все гаджеты у детей в детском доме. Одинаковые каждому покупают, чтобы не отличались друг от друга. Пока живут здесь единственное, что имеют своё — имя. — Не бери его, он сейчас войдёт, — встаёт с места Лиза и подходит ближе, пока не замечает странную деталь. — Стразик. — А я о чём? — рассматривает гаджет, который так близко находится, который так просто забрать и узнать правду. — Адаменко ему на Пасху его подарила, думаешь? Или на память, чтобы её не забывали? Или он тоже этот стразик украл в магазине на соседней улице. Розовый, блять. Пазл постепенно начинает складываться, а быть может, наоборот — только сильнее одурманивает разум. — Возьми, — спокойно Лиза произносит. — Поцелуевой отдадим, чтобы не ныла. — Ты как это себе представляешь? Он же придёт сейчас, думаешь, подумает, что его домовой украл? Фея? — который раз озирается назад, надеясь, что в кабинет никто не войдёт. — У тебя твой телефон с собой? — Крис бесшумно кивает. — Дай мне. — Больше тебе ничего не дать? — возмущается и как-то по-особенному улыбается, не так как обычно. В карман тянется, достав старый телефон, который ничем не отличается от гаджета Дианы Адаменко. Только отсутствием глупого и безвкусного стразика сверху экрана. И Лиза тут же телефон местами меняет, наклеив страз на средство связи Захаровой. — Надеюсь, Поцелуева знает пароль, иначе мы зря рисковали жизнью. Девушки садятся обратно на диван, глупо улыбаясь, потому что сделали очередную шалость. А ещё они на шаг приблизились к разгадке с исчезновением Дианы и наконец-таки смогут открыть путь в неизвестность. — А ты до этого телефоны воровала или просто инстинкты? — начинает разговор Крис, уперевшись на диван. — Просто представила, что будет с тобой, если Высоцкий узнает, что ты была рядом. Представила, как он подвешивает тебя над обрывом, а после перерезает канат, и ты падаешь в лаву, — строит милую мордашку, поднимая брови вверх. — И представила лицо Поцелуевой, когда она узнает, что Адаменко проебала свой телефон и Высоцкий, возможно, видел их похабные видео. — Да, меня всегда бесило делать вид, что я сплю, — прикрывает глаза Захарова, вспоминая беззаботные дни, когда комната не была такой пустой, а крики были слышны даже на улице. В помещение Высоцкий оказывается, говорит слабое «свободны» и садится обратно за бумаги, двигая подменный телефон ровнее. И девушки выходят из кабинета, направляются в свою комнату, зная, что их ждёт очередное шоу.