just a little bit, just a little bit (i can't stop)

Нишимура Рики не произвел особого впечатления на Ян Чонвона, когда они впервые встретились в средней школе. На самом деле Чонвону потребовалось встретиться с японцем трижды, чтобы начать узнавать его в лицо – у него всегда были проблемы с чем-то новым, в том числе и с людьми. Лишь на третью встречу Чонвон поприветствовал его улыбкой, а не прищуром, как обычно, в попытках вспомнить кто он такой. Потребовалось еще несколько дней, прежде чем он смог правильно произнести имя Рики. А неделю спустя, они уже как ни в чем не бывало слонялись возле шкафчиков в коридоре, будто старые добрые друзья, в отсутствии кого-либо из их компании. Чонвон извинился, одарив новичка виноватой улыбкой, а Рики, не будучи обиженным, просто ободряюще улыбнулся в ответ. Все произошло благодаря Ким Сону – который по воле случая стал соседом новенького на математике – и невинное намерение помочь мальчику освоиться, привело к тому, что группа из шести человек увеличилась, выделив место для еще одного, и разумеется Рики стал идеальным дополнением к их кругу. Идеальный кусочек пазла, который наконец встал на свое место. Как самый младший в компании, он естественным образом сблизился с Сону и Чонвоном, являющимися почти его сверстниками, став для них надежным лучшим другом. Самый нахальный, самый очаровательный младший брат для старших. Это было здорово. Чонвон считает, что Рики уравновешивал их группу, был ее балансом. Гармония, которая разнообразила динамику взаимоотношений внутри их компании. Однако, несмотря на нескончаемое количество дней проведенных Чонвоном с Рики, он едва ли заметил изменения в их динамике. Не во взаимоотношениях внутри их компании. А именно в динамике между ними двумя. Рики всегда был рядом. Всегда был близко. Супер близко. Дело в том, что когда что-то постоянно находится перед глазами, вы навряд ли заметите какие-либо изменения, когда они наконец произойдут. До тех пор, пока не отступите на шаг, чтобы присмотреться внимательнее. А ведь есть вещи которые становятся заметнее только если ты отступишь. Чонвону пришлось отойти на несколько шагов, чтобы увидеть картину целиком и понять как много он упустил. Все действительно изменилось. Взгляды. Прикосновения. Они больше не были ни случайными, ни платоническими. Сказанные слова. Перешептывания среди громкой болтовни друзей. Рики каким-то образом вложил в это смысл. А Чонвону едва ли хватало смелости все это истолковать. В конце концов, если бы существовало человеческое определение труса, Чонвон посчитал бы его наиболее подходящим для себя. Когда в один весенний день Нишимура Рики впервые признался не кому иному, как самому обыкновенному Ян Чонвону – им было по пятнадцать и шестнадцать соответственно – тот был в ужасе. А еще больше – озадачен, потому он был всего лишь мальчишкой, а глаза – это такой обманчивый дар. То, что Рики увидел в нем; то, что заставило его влюбиться – казалось непостижимым. Чонвону потребовалось несколько дней на осознание. Еще несколько дней ушло на то, чтобы понять, что это значит. Рики ясно дал понять, чего он хочет от него, что имеет в виду, и хотя Чонвон понимал в общих чертах, он никак не мог вникнуть, почему это должен быть именно он. Ведь был Сону, определенно лучше разбирающийся в любви, благодаря нелепому количеству просмотренных им дорам. Был Учан, с самыми красивыми глазами и улыбкой из всего класса. Был еще один мальчик, Джихун, из танцевального клуба, который явно проявлял к Рики интерес. Еще одна девушка из класса старше, безупречной красоты, Казуха, казалась тоже неравнодушной к мальчику. Было еще много более перспективных кандидатов, гораздо лучше, Рики просто оставалось выбрать. Но почему это должен быть именно Ян Чонвон, он не мог понять. В этом не было никакого смысла. Необычно. Необычный случай. У Рики был выбор, причем немалый, но он выбрал его. Это было странно. Своеобразно, но не в том смысле, что он принижает чувства парня. Он оценил. Его чувства. Мысли. Смелость, с которой он пригласил его на свидание. Однако Чонвону пришлось отказать. Просто потому, что любовь была для него чуждым понятием. Он не чувствовал ее. Это, а также тот факт, что – как он выяснил в последующие месяцы – сам он почему-то засматривался на кое-кого другого. Так было всегда, сколько он себя помнил, но только в возрасте шестнадцати лет он смог наконец точно определить, что чувствует. Ему понадобилась пара марафонов дорам с Сону, чтобы понять свои чувства, и после этого Пак Джей уже никогда не был прежним в его глазах. А вот Рики остался прежним, и чувства Чонвона к японцу тоже: платоническими. На следующий год, в ту летнюю ночь, которая изменила все, Нишимура Рики повторил попытку, заставив Ян Чонвона остолбенеть и потерять дар речи на добрую пару минут, уже во второй раз. – Ты мне очень сильно нравишься, Ян Чонвон. Всегда, всегда мне нравился, – сказал Рики, схватив руку Чонвона, которая тянулась к стакану на верхней полке, – Может, ты сходишь со мной на свидание? Чонвон видел эту сцену бесчисленное количество раз. В дорамах. В кино. Читал об этом в любовных романах, когда ему надоедали академические. В очень и очень кринжовых романах. Однако, несмотря на то, что он прекрасно знал, как все будет развиваться дальше, его словно парализовало. Язык. Его ноги. Он мог только переводить взгляд со своей руки, которую держал над головой Рики, на его лицо, находившееся всего в нескольких сантиметрах от него, и сглатывать слюну от такой близости. Люди говорили, это романтично. Сону согласился бы с ними. По статистике, учитывая ситуацию и все эти охренеть какие чудесные слова, они должны были поцеловаться. После всего этого. Если бы он сказал «да». Однако, даже спустя год, то, как он смотрел на Рики, осталось прежним. И то, как он смотрел на Джея, несмотря на то, что последний отсутствовал больше года, тоже осталось прежним. Прошло несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, прежде чем он вернулся в реальность, и отдернул руку, моргая. Размышляя, не больно ли это. Было ли больно Рики в первый раз, год назад. Будет ли также больно во второй раз. Считал ли мальчик, что он действительно стоит такого риска, такой боли. Он вот так не думал, но Рики был рядом, пригласил его на свидание еще раз, и это рекорд, потому что, хотя никто не приглашал его на свидание раньше, уж тем более ни у кого не хватило бы смелости сделать это дважды. Если подумать, Чонвон считает, что он и Рики были похожи. Они позволили кому-то сломать их дважды. Чонвон – Джею. Рики – Чонвону. Настоящая трагедия, не правда ли? – Рики-я, – сумел негромко пробормотать он, затем едва заметно покачал головой, – Мне жаль. Прежде чем, понизив голос, добавить, несмотря на то, что было уже слишком поздно спасать Рики и его самого. – Мне... мне уже нравится кое-кто другой. – Джей-хен? Чонвон затаил дыхание при звуке имени, сердце бешено заколотилось, а ладони вспотели, и в его молчании Рики нашел ответ. Чонвон до сих пор помнит то мрачное выражение, появившееся на лице Рики. Как оно перестало быть бледным, и стало синим из-за краски в руках Чонвона, краски в его словах. Эта картина прочно отпечаталась в его разуме, заставив себя возненавидеть. Вряд ли он когда-нибудь забудет. То, как Рики выглядел в тот момент, в то мгновение, потому что это ему не шло. Серьезный взгляд. Померкший свет в его глазах, будто Чонвон имел привилегию включать или выключать его по своему усмотрению. Он ненавидел себя за то, что был причиной того, что мальчик выглядел таким образом, и задавался вопросом, действительно ли люди способны сломать кого-то без возможности восстановления. Это было несправедливо, и Чонвон действительно плохо разбирался в чувствах. Тогда он отверг Рики уже во второй раз, и, возможно, Сону ошибся. Ведь и во второй раз Чонвон все еще не понимал, как можно смягчить боль, как сделать так, чтобы не было больно вовсе. Он не стал понимать лучше. Он не стал поступать лучше. Он просто действовал. Действовал не торопясь, чтобы вникнуть в вопрос, понять, что имел в виду Рики, и, возможно, если бы он сделал это быстро, Джей не отрезал бы его тогда от себя. Вероятнее всего, сейчас это уже не имеет значения – все «что если» так и останутся «что если»; следовательно, это неважно. Он все равно, примерно на пару минут (или секунд) опоздал с ответом Рики. Неважно. Джей все равно ушел. Это не имеет значения. Он все равно отрезал его от любого вида общения. Не имеет значения. Не имело значения. Нишимура Рики, мальчик, полный смелости и решимости, все же попытался, и, возможно, это имеет значение. На этот раз. Имеет значение, имело значение. Год спустя. Перед летним океаном. В следующий раз – под осенним ливнем. Еще через год, под изящными хлопьями снега. Он все еще пытался, и в наступившем году, среди лесов яркого цветения вишни. На следующий год, когда в феврале Чонвону исполнилось двадцать лет, а в Сеуле царила суровая зима, слова Рики согревали. По мере того как сменялось время года, а японец становился все выше и выше – к тому времени он уже был выше его на шесть сантиметров, – месяцы сменялись годами, и Чонвон понял, что его чувства к этому человеку тоже как-то поменялись. Тонко, незаметно, пока он не остановился и не присмотрелся. Они, действительно, выросли. Его чувства. Расцвели. Как цветы весной, хотя к тому времени, когда Рики снова пригласил его на свидание, была уже зима. В энный раз – Чонвон сбился со счета. Первый снегопад в этом году – 24-й для него и 23-й для Рики – они увидели вместе. Во время поездки на автобусе с учебы. На фоне мороза, кусавшего кожу, и облаков, тяжело повисших в воздухе, снег был ярким, буквально ослепляющим. С тех пор прошли месяцы, но Чонвон до сих пор помнит это, как будто все произошло вчера – очень, очень шаблонно. Однако воспоминания ускользают – он это чувствует, – потому что память – это горстка песка, которая с течением времени попадает не на ту сторону песочных часов. Она размывается. Она начинает превращаться в далекое воспоминание, которое цепляется за его разум, и он хватается за этот момент, как за лестничные перила. Отчаянно цепляясь пальцами за столь эфемерное существо. – Снег идет, – сверкая глазами от восторга, прошептал Чонвон, прижав пальцы к окну, – Снег падает. Смотри, Рики-я. Раздавшийся рядом смешок согрел его изнутри. Чонвон повернул голову, и тихий вздох сорвался с его губ при виде красивого, улыбающегося парня. В мерцающем свете флуоресцентных ламп в пустом автобусе Рики казался воплощением мечты, и он был единственным неподвижным образом на фоне размытого фона. Он выглядел почти как истина. Он выглядел как вечность в считанные мгновения. Чонвон ответил Рики такой же улыбкой. Чонвон, не удержавшись, повторил. – Снег падает. Рики снова усмехнулся и наклонился ближе, вторгаясь в личное пространство Чонвона. Впрочем, тот не возражал. – Я знаю, Ян Чонвон. Но это не единственное, что падает сегодня. Чонвон моргнул, заметив, как промежутки между его пальцами на стекле заполнились тонкими пальцами Рики, и казалось, что они ловят снежинки на кончиках пальцев, а он ловит чувства. Это выглядело так невинно. Дождь, выпавший на землю, затвердевшую за одно жестокое бесконечное лето. Дождь, от которого в расщелинах его сердца проросли цветы. Чонвон помнит, что это был декабрь, но, возможно, на самом деле это был июнь. – Что это вообще значит? – Чонвон рассмеялся. Тогда все было проще, – Что еще падает? – Я, – не задумываясь, ответил Рики, его глаза были искренними и честными, – Из-за тебя. Чонвон снова рассмеялся, запрокинув голову, и на его щеках появились ямочки. – О, заткнись! Чонвон задумался, был ли его смех заразительным, потому что по какой-то причине, которую он не мог понять, Рики тоже рассмеялся вместе с ним. Его пальцы переплелись с пальцами Рики, и, возможно, японец ловил не снег, а его самого. – Пойдем на свидание, – мечтательно произнес Рики сквозь обрывки смеха, среди рева мотора автобуса, – Сходи со мной на свидание, Ян Чонвон. Чонвон гадал, что же тогда изменилось, но что-то определенно изменилось. Он рассматривал Рики с любопытством в глазах, ведь прошло уже почти десять лет, но Рики все еще был перед ним – как и все предыдущие годы, – и снова задавал один и тот же вопрос. Мальчик, который рос рядом с ним, заполняя пустоту, оставленную кем-то конкретным, становясь солнечным лучом среди грозовых туч его жизни. Желтый и яркий, заслонивший все черное и мрачное. Он смотрел на него, долго и молча – смех сменился мягкой улыбкой, – это вернуло его к тому моменту, когда они впервые встретились, и он увидел, что незаметно пролетела целая жизнь. Он увидел мальчика, который остался, и в этот момент понял, что, возможно, некоторые чувства – это не просто чувства. Это еще и выбор. – Хорошо, – затаив дыхание, произнес Чонвон, удивляясь тому, как его слова иногда обгоняют мысли, – Хорошо. – Хорошо? – Рики выглядел озадаченным, он рассеянно сжимал пальцы Чонвона, приподняв бровь, – Что значит «хорошо»? Чонвон рассмеялся, радостно и довольно. – Я сказал, хорошо. В смысле, хорошо, я пойду с тобой на свидание, Рики-я. Первый поцелуй Ян Чонвона состоялся, когда ему было 24 года. Поздновато он расцвел, да? Неофициально менее чем через месяц ему исполнится 25. Не тогда, когда ему было 16, с кем-то конкретным, о ком он мечтал, кому принадлежало все его сердце. С кем-то, кто забыл дорогу домой. Это случилось, когда ему было 24 года, с другим парнем, который совсем недавно начал занимать его мысли, которому досталась крошечная часть его сердца. Под тусклыми флуоресцентными лампами. На сиденье автобуса, которое казалось его заднице слишком жестким. Под слишком громкий рев двигателя, хотя это и близко не шло к тому, как бешено колотилось его сердце. В прохладном воздухе, пахнущем дымом. Это, конечно, не имело значения. Неважно. Это был его первый в жизни поцелуй. Остальное не имело значения. Ян Чонвон целовал парня, и хотя он никогда по-настоящему не понимал, на что это должно было быть похоже, он знал, что это должно было быть именно так. Огонь внутри его плоти. Электрические разряды на кончиках пальцев, которые касались шеи Рики. То, как мальчик дышал ему в рот, и как это оживляло все мертвое в его существе. Это было совсем не романтично. В воздухе висел белый дым. Ноги сводило судорогой от холода, от того, как сильно его колени прижимались к сиденью перед ним. Пальцы застыли, не зная, что делать, кроме как отчаянно вцепиться в теплую кожу Рики. Это было совсем не романтично, потому что он задавался вопросом, правильно ли он все делает, существует ли вообще правильный способ целовать кого-то, и когда Рики отстранился через мгновение, он подумал, что, возможно, все-таки облажался. Однако, прежде чем он успел накрутить себя, Рики улыбнулся ему в губы, и облако его дыхания дразняще коснулось раскрытых губ Чонвона. – Ты не представляешь, как долго я ждал этого, – прошептал Рики, легким, словно перышко, прикосновением проведя ладонью по линии челюсти Чонвона, – Ты правда не представляешь. – Да? – Чонвон с трепетом прикрыл глаза, на его губах заиграла улыбка, а дыхание стало дрожащим, – Тогда поцелуй меня еще раз. Нишимура Рики снова наклонился к нему в погоне за тем чувством зависимости, которое мог дать только Ян Чонвон. Но это не единственное, что падает, – сказал Нишимура Рики, и Ян Чонвон, пусть и спустя пару минут, согласился. В ту ночь падал не только снег. Не только. Он все еще плохо разбирался в чувствах, так же плохо в словах, если не хуже, но, так или иначе, он понял это. Несмотря на то, что не мог собрать все свои мысли в связные слова. Рики целовал его мягко и медленно, нежно касаясь губами потрескавшихся губ Чонвона, и тот целовал его в ответ, надеясь, что целует его правильно – достойно, если не идеально – хотя бы достаточно хорошо, чтобы другой запомнил эту ночь, когда будет вспоминать о ней в далеком будущем. Чонвон улыбался в поцелуе, вкладывая в него все, что в нем было, и надеялся, что, что бы это ни значило, Рики каким-то образом все поймет. Если не все, то, возможно, только то, что это не единственное, что падает. Только эта часть – остальное можно приберечь для другого раза. Чонвон сказал бы в ответ. Это не единственное, что падает. Он бы упал. Он бы упал. Он хотел бы. Но он не смог, поцелуй – это все, что он хотел сказать, но не смог выразить. Он надеялся, что Рики поймет его, несмотря на отсутствие слов. Это было примерно в то же время, в прошлом году. Когда все произошло. Когда Рики пригласил его на свидание в очередной раз, и Чонвон впервые сказал «да». Если бы его спросили, почему он в конце концов согласился, почему он изменил свое мнение, он был бы честен и признался, что, хоть это было не из любви, он определенно видел потенциал. В Рики, как в человеке, которого он мог полюбить. В нем самом, позволяющем себе быть рядом, быть любимым. В них, вместе, потому что они так долго были хорошими друзьями, и быть вместе означало, что они вкладывали в дружбу больше смысла, что она развивалась дальше, глубже. Повышение уровня. Эволюция. Потенциал был налицо, и Чонвон увидел его; поэтому он сказал «да». Он мог полюбить его все сильнее и сильнее, сильнее, чем когда-либо любил кого-либо. Сильнее, чем он когда-либо любил Джея. Он мог, и он бы это сделал. Он бы это сделал. Он клянется перед Богом, что мог бы, что сделал бы это. Он пытался, и в этом тоже была любовь. В том, что он пытался. Если бы это было не так, он бы даже не стал задумываться, не говоря уже о том, чтобы попробовать. Это было примерно в то же время, в прошлом году. Многое может поменяться за считанные секунды. А за год может поменяться гораздо больше. Люди. Чувства. Сейчас вспоминать об этом больно, потому что все изменилось – они изменились – и они уже не те люди, что были в то время. Чонвону трудно точно определить, когда начались перемены. Время ускользает. Мгновения. Рики каким-то образом тоже ускользнул, уносясь вместе с поездом, несущим время и воспоминания о тех моментах, который Чонвон едва мог догнать. Это произошло так быстро, так стремительно – вспышка фотоаппарата, заставившая Чонвона удивленно моргнуть, и исчезнувшая к тому времени, когда он снова открыл глаза. Он задается вопросом, есть ли способ привыкнуть к изменениям, не причиняя при этом вреда самим себе. С тех пор прошли месяцы. И вот, год спустя, Ян Чонвон лежит на кровати, толстое пуховое одеяло обтягивает его замерзшее тело, а Нишимура Рики рядом с ним, встревоженный и молчаливый, на офисном стуле, который он притащил из рабочей зоны во второй спальне. Возможно, Чонвон не в духе из-за упавшей на несколько градусов температуры. Возможно, это шок от вчерашнего события – он и не знал раньше, что взгляд может убивать, и хотя он, к счастью, жив, Ким Сону заставляет его чувствовать обратное. Он простудился, и только чудом добрался утром до экзаменационного зала, а через два часа притащился обратно в квартиру. Хотя, все-таки надо признать, что только благодаря Рики он добрался до дома в кратчайшие сроки. Тот ждал его возле зала, и как только он заметил вялую фигуру своего возлюбленного, все слова, которые ему до смерти хотелось высказать с прошлой ночи, снова застряли у него в горле, и через несколько минут они уже ехали в автобусе, чтобы отвезти Чонвона домой. – Если ты пришел спорить, то забудь об этом, – сказал Чонвон, как только они сели в автобус, голос стал сухим и грубым, он откинулся на подголовник и закрыл глаза, спасая их от света, кажущегося слишком ярким, – Я не в настроении. – Может, хватит от меня отмахиваться? – на одном дыхании ответил Рики, борясь с желанием закатить глаза, чтобы не показаться слишком грубым, – Я хочу поговорить с тобой, а не спорить. – Рад это слышать. Всю оставшуюся часть пути Рики сдерживал себя. Слезы, переполнявшие уголки его глаз, от скатывания вниз по щекам. Сдерживал тоску и влечение, несмотря на то, что Чонвон был рядом, всего в нескольких дюймах от него. И это ужасно – скучать по кому-то, кто рядом, потому что это означает, что этого человека рядом не было никогда. То, как руки Чонвона покоились на папках, лежащих у него на коленях, пустые и открытые – словно в безмолвном приглашении, – но он даже не смог заставить себя их коснуться, не говоря уже о том, чтобы взять в свои, как в старые добрые времена. Он мог лишь наблюдать, как сторонний зритель в заброшенном старом кинотеатре смотрит на нескончаемые титры. Он уже видел их раньше, и все же продолжает смотреть до тех пор, пока его не начинает мутить. Его подташнивает, но он терпит. Он терпит. Он принимает это. Принимает это. Держит между зубами. Под языком. В глубине горла. Если это то, что нужно, чтобы удержать Чонвона рядом, он примет это. – Тебе лучше уйти, Рики-я, – бормочет Чонвон, натягивая одеяло до носа и закрывая глаза, – Не хочу, чтобы ты заболел, – и действительно, сразу после окончания фразы он чихает. Один раз. Два. Три, и он стонет, – Господи, почему именно сейчас? Рики вскакивает на ноги и садится на край кровати, тыльной стороной ладони дотрагиваясь до лба Чонвона, и тот вздрагивает. – Черт, Вон, – восклицает Рики с паникой в голосе и едва заметной тоской в пальцах, которую Чонвон не замечает, – Ты весь горишь! – Иди домой, – повторяет Чонвон, теперь в его голосе нет резкости, когда он стряхивает руку Рики со своего лба, – Ты заболеешь. Мы поговорим позже, я обещаю. Рики не обращает на это внимания, вместо этого он отвечает: – Вздремни. Я приготовлю тебе что-нибудь, чтобы ты мог потом принять лекарства. – Ты не обязан. – Но я хочу. Чонвон вздыхает, снова приоткрывая глаза, и пристально смотрит на него. Достаточно долго, и Рики отвечает ему взглядом, мягким, но очень тяжелым. Однако в какой-то момент это становится невыносимым – или, по крайней мере, так чувствует себя Чонвон, потому что Рики дает ему понять, что он готов подать что-то на стол. Но тот уже полон. Обе руки и сердце. В конечном итоге, он сам разрывает зрительный контакт, спустя какой-то короткий момент вечности, как это всегда было – в самом деле, трагедия между ними, – прежде чем тот замечает. – Ты не умеешь готовить, Рики-я, – бормочет Чонвон, – Ты всегда режешься, когда готовишь. Рики отвечает так быстро, будто предвидел это замечание. По правде говоря, он и вправду его предвидел – Чонвон часто говорил ему об этом, еще до того, как они начали встречаться. Как давно это было? – Я учился готовить из интернета, раз уж тебя больше нет рядом чтобы что-нибудь состряпать, – тихо смеется он, и его слова искрени, без намека на гнев и ехидство. Голос Чонвона звучит приглушенно из под пухового одеяла. – Мне жаль. Рики смеется еще громче: – Не извиняйся. Пришло время и мне хорошо о тебе позаботиться. Я хочу быть способным покормить тебя. Другими словами, я хочу быть лучше для тебя. Но в итоге он этого не говорит. Он просто смотрит, и ему больно от того, что он может только смотреть и улыбаться. – Отдохни немного. Я разбужу тебя, как только еда будет готова. Рики думает, что должно быть это из-за света, от лампы мягкого золотистого оттенка на прикроватном столике, но ему кажется, что в глазах Чонвона есть кристаллы, которые он видит в глубине, но никак не сможет достать. Интересно, всегда ли так было. Как только Чонвон кивает с тихим «да, хорошо, договорились», а его глаза тут же закрываются, Рики, покидает душное помещение – волоча тяжелые ноги, и гораздо более тяжелое сердце – не оглядываясь. Он осознает, что делает это слишком часто, особенно в последнее время – и, закрывая за собой дверь, решает, что это охренеть как страшно. Удушающе. Уходить. Хотя не то чтобы ему хотелось. По правде говоря, это место пахло Джеем так сильно, что у него запульсировали виски. Комната. Кровать, на которой лежит Чонвон. Одежда, в которой он спит. Одеяло. Чонвон. Это, конечно, объяснимо; в конце концов, они действительно были в комнате Джея. А вот как они оказались в этой комнате, а не в комнате Чонвона – на это у него нет ответа, и то, что, по его мнению, вообще не имеет смысла. Но все в порядке. Это понятно. Его парень, должно быть, был слишком слаб, чтобы заметить, что это не его комната, в которую он сразу же направился, как только они оказались в доме. Должно быть, его разум был затуманен болезнью, и он шел вперед нечетко и на ощупь. Он не заметил, что это не его одежда – она забавно висела на его крошечной фигуре, рукава доходили до пальцев, а брюки закрывали половину ступней. Что не было и его двуспальной кровати, но это, наверное, совсем неважно, когда ты болен и одинок – ты просто берешь все, что есть, без вопросов и сомнений, потому что теряешь рассудок, лишь бы тебе было тепло и хорошо. Чонвону, должно быть, было настолько плохо, что он потерял чувство логики, которым всегда очень гордился. Все хорошо. Все в порядке. Они могут поговорить об этом позже. Все хорошо. Он в порядке. Нишимура Рики в порядке. Рики смеется, направляясь на кухню. Беззаботно, несмотря на то, что его сердце приковано к ногам, а грубый дубовый пол начинает оставлять на нем следы и отпечатки. Легко, хотя его губы кровоточат, когда он выдавливает этот звук сквозь зубы. Свободно, хотя свобода – это тюрьма, которую ему еще предстоит познать, чтобы научиться различать, что к чему, за тонкой гранью, разделяющей эти два понятия. Он недоверчиво качает головой, с насмешкой думая о том, как абсурдно, что на мгновение, когда он увидел Чонвона – на кровати Джея, в одежде Джея, под одеялом Джея и пахнущего совсем как этот ублюдок, – вместо него он увидел Джея. Это действительно пиздец – кошмар при свете дня, когда лицо, которое он любит, слилось с лицом, которое он презирает. Это вызвало у него отвращение. Образ, огненно-красный, ставший затем горько-зеленым, слишком надолго задержался на задней стенке горла, и его чуть не вырвало прямо там. И все еще держится. Он впервые смотрел на своего парня, стиснув зубы, с сжатыми в кулаки пальцами, почти синими, и ударами пульса окрашеными в багровый. И надеется, что это был последний раз, потому что он видел именно Чонвона, а не Джея. Это просто глаза играют с ним злую шутку, думает он. Хотя в какой-то момент Чонвон и стал похож на кого-то другого, несмотря на это, он все еще выглядел самим собой. Рики считает, в этом всем едва ли есть какой-то смысл. Он быстро хватает кастрюлю с полки, подставляет ее под кран, наполняя водой до половины, прежде чем поставить на плиту и довести до кипения. Рики давно не приходил, но он по-прежнему ориентируется в доме – до сих пор помнит, где находится посуда, куда Джей положил все ингредиенты, и в этом есть что-то унизительное – ведь все это принадлежит Джею, а не ему, и то, как все это предназначено для его парня, который также является мужем Джея. Джей всегда побеждает, хотя он почти не участвует в соревнованиях, и просто тошно от того, что Чонвон никогда этого не замечает. Он сдерживает всхлип, едва не сорвавшийся с губ при этой мысли, и тихонько берет миску, засыпает в нее рис, предварительно его промыв, и, как только вода закипает, высыпает рис в кастрюлю. В доме тихо. Единственное, что слышит Рики, – это бульканье, доносящееся из кастрюли, а также жужжание мыслей в его голове. Он моргает, пытаясь сосредоточиться на приготовлении пищи, чтобы не сжечь ее, потому что это большая честь – готовить для Чонвона в первый раз, и он не хочет все испортить. Он и так все испортил, с него хватит. Он то и дело помешивает смесь, чтобы рис не прилип ко дну кастрюли, и напевает песню, которую недавно слушал по радио. Найдя слишком громкую тишину невыносимой, он достает из заднего кармана джинсов телефон и ставит песню. I saw the part of you That only when you're older you will see too You will see too I held the better cards But every stroke of luck has got a bleed through It's got a bleed through Рики мельком заглядывает в холодильник, чтобы проверить, нет ли там какого-нибудь белка, который можно было бы добавить в кашу, и с радостью обнаруживает в одном из ящиков размороженные куриные грудки. Схватив кусок, он достает разделочную доску и нож и, промыв курицу, начинает нарезать ее тонкими ломтиками. You held the balance of the time That only blindly I could read you But I could read you It's like you told me Go forward slowly It's not a race to the end Рики улыбается глядя на результаты своей работы, думая о том, что если Чонвон увидит это, то точно будет им гордиться. Что тогда, возможно, возможно, возможно не будет слишком поздно. Что будет причина, за которую стоит держаться, что он стоит того, чтобы Чонвон остался. Затем он добавляет в кашу кусочки курицы. Well you look like yourself But you're somebody else Only it ain't on the surface Well you talk like yourself No, I hear someone else though Now you're making me nervous Забавно. То, что мы делаем, когда находимся в отчаянии. Когда кто-то уже проходит мимо двери. То, что мы делаем, чтобы вернуть их внимание. Чтобы они повернулись и зашли обратно в дом. Он – собака, которую вы видите ждущей кого-то у двери. Вот только человек никогда не вернется. Почему любовь усиливается только в отсутствие? Как он упал в эту ловушку? Он хохочет от тоски, от сводящего с ума отчаяния, потому что умеет готовить и, судя по загустевшей за это время консистенции, получилось бы неплохо, но сейчас это, наверное, уже неважно, не так ли? Посмотри на меня. Ян Чонвон. Посмотри на меня. Смотри только на меня. – Рики-я, – раздается мягкий голос рядом с ним, прикосновение к его предплечью, в котором он держит нож, еще мягче. Осторожнее. Деликатнее. В какой-то мере оно начинает оставлять на коже невидимые синяки. Сильнее всего боль ощущается под грудью, – Ты плачешь. Что случилось? После этого в его глазах все расплывается, становясь однотонным боке. Рука, которая, как он понимает, все еще принадлежит Чонвону, вынимает нож из его руки и откладывает в сторону. Он низко опускает голову, поднося руку к губам, чтобы не дать рыданиям вырваться наружу, и это так постыдно, что все его щиты сняты и стены рухнули, когда он держал их сильными и крепкими так чертовски долго, а сегодня предстал голым и обнаженным. Чонвон пытается повернуть Рики к себе лицом, но тот лишь сильнее упирается. Ком подбирается к горлу Чонвона. – Рики-я, иди сюда. You were the better part Of every bit of beating heart that I had Whatever I had I finally sat alone Pitch black flesh and bone Couldn't believe that you were gone Затем Рики обнаруживает себя тонущим в тепле рук Чонвона, обнимающих его за талию, пока его щека прижимается к спине. Его парень обнимает его со спины, и это одновременно успокаивает и причиняет боль: быть с Ян Чонвоном и без него – грань начинает стираться. Он смотрит на переплетенные руки на своем животе, прикусывая внутреннюю сторону щеки до крови, и только после этого отваживается опустить руку и, наконец, обхватить руку Чонвона. Она холодная, как и его сердце, рука Чонвона. – Почему ты не спишь? – Ты был таким тихим, что я забеспокоился. Рики усмехается, но звучит это горестно. – Что я сожгу кухню? – Что ты поранишься, – негромко отвечает Чонвон, – Ты всегда был тихим, особенно когда тебе больно. Ты такой тихий, что иногда я забываю, что ты вообще здесь. Рики закрывает глаза на эти слова, на то, что он едва осознавал, пока Чонвон не указал ему на это, и задается вопросом: если он всегда был тихим, и больше в те моменты, когда ему больно, как Чонвон умудряется слышать? Все равно слышит его, несмотря на молчание. Тишину. – Тебе больно? – Возможно. – Где болит? При этом вопросе у Рики перехватывает дыхание, и наступает тишина, прежде чем он скажет: – Везде. Везде. Здесь. Здесь. Здесь и там, больно везде. – Я понимаю. Рики ужасает то, как легко Чонвон это говорит. Что он понимает. Потому что это означает только одно. Он понимает, что Рики больно, но не достаточно, чтобы остановить все последующие слова, хотя Чонвон их все еще не произнес. Он как будто говорит, что не хочет причинять ему боль и что никогда не желал ему зла, но люди говорят так только тогда, когда собираются причинить боль другому. Рики ужасает, как легко все для Ян Чонвона. Его также пугает, что он все еще здесь, как будто готов принять все это. Удар. Катастрофу, которая нанесет огромный ущерб, насилие над его собственным сердцем. Well you look like yourself But you're somebody else Only it ain't on the surface Well you talk like yourself No, I hear someone else though Now you're making me nervous Well you look like yourself But you're somebody else Only it ain't on the surface Well you talk like yourself No, I hear someone else though Now you're making me nervous I saw the part of you that only when you're older You will see too, you will see too Затем снова наступает тишина, и снова звучит та же песня. Чонвон все крепче прижимает к себе Рики, а японец хочет сказать ему, что это не поможет. Если это объятие предназначено для того, чтобы сохранить его – укрыть от холода, – то, он все равно уже начал распадаться на части, так что на самом деле это не имеет значения. – Чонвон-а. – М? – Оно ведь не здесь, верно? – Что не здесь? Ты меня не потеряешь. Я здесь, и я никуда не уйду, сказал Ян Чонвон пару месяцев назад. Тогда это прозвучало как обещание, но сейчас это звучит забавно, не так ли? Нельзя приходить и уходить, когда тебе вздумается, просто потому, что ты не уверен в себе. К тому времени, когда ты будешь готов, в один прекрасный день меня может уже не быть рядом! Разговор, который у них состоялся однажды, почти месяц назад. На свадьбе Пак-Шимов. Неприятный разговор посреди прекрасной обстановки, так причудливо вписавшийся в нее. Не так давно, или так только кажется, но это уже неважно. Дело в том, что Рики каким-то образом почувствовал, что Чонвона уже нет рядом. Возможно, возможно, он никогда и не был рядом. Для Рики, чтобы любить. Обещания, они ведь созданы для того, чтобы их нарушать, не так ли? Чонвон держал Рики так долго, что, возможно, где-то на полпути тот стал очень похож на обещание, которое Чонвон должен был нарушить. – Я бы любил тебя, Рики-я, – шепчет Чонвон ему в спину, и это больно. То, как Рики чувствует почти каждое движение его губ, – Я бы полюбил, если бы ты позволил. Я почти любил тебя. Я видел тебя и почти полюбил. Я бы полюбил тебя, если бы ты только позволил мне. Рики смеется: – Я вижу, ты говоришь в прошедшем времени, – еще один смешок, немного истеричный, когда он пытается распутать руки Чонвона на своей талии – к этому моменту он уже просто масса состоящая из слез и всхлипов, но это не важно. Черт, Чонвон пахнет Джеем настолько сильно, что его сейчас просто вырвет. От него всегда пахло Джеем, и дело не в парфюме, а в крови, и это просто, блять, отвратительно, – Значит, оно не здесь, я полагаю. Чонвон снова спрашивает: – Что не здесь? – Твое сердце, – отвечает Рики, и, возможно, он попал в яблочко, когда замечает, что хватка Чонвона слабеет, а в нем самом поднимается тошнотворная радость от осознания того, что он снова прав, – Ты, по большей части. – Нет, – отвечает Чонвон через мгновение, и это самые тяжелые слова, которые Чонвон когда-либо говорил ему, – Я – нет. Рики едва слышит последнюю часть фразы Чонвона, когда наклоняется над раковиной и его выворачивает прямо в нее.