Все средства хороши

      Утреннее заседание суда затянулось, и день уже давно перевалил за вторую половину. Сторона истца никак не желала примириться с тем, что неоспоримые доводы защитника расположили судью к ответчику едва ли не с самого начала слушаний, и продолжала предпринимать слабые, но, как выяснилось, совершенно безнадежные попытки хоть как-то вытянуть процесс. В итоге вместо пары часов заседание продлилось целых шесть, но Раунхильд покидал здание суда удовлетворенным, хоть и немного уставшим. На его счету очередная безоговорочная и сокрушительная победа, которая завтра наверняка станет достоянием широкой общественности и принесет ему внимание прессы, и которую он не прочь отметить прямо сейчас поздним обедом в ресторанчике здесь же, неподалеку, а уже потом возвращаться к себе в офис. Несмотря на то, что во время заседания делались короткие перерывы, тратить их на перекус он обычно не любил, ограничивался глотком кофе или чая, поэтому сейчас, уже после оглашения вердикта чувствовал, что необходимо восстановить потраченные силы.       Плотно пообедав и не отказав себе в бокале вина в честь успешного завершения очередного непростого дела, Раунхильд вызвал такси и попутно написал секретарю, что в течение получаса будет на месте. Вообще-то никаких срочных дел на сегодня больше не намечалось, и он мог бы сразу отправиться домой, но отчего-то его настойчиво тянуло заглянуть ненадолго в офис, а своей интуиции Раунхильд привык доверять безоговорочно.       В кабинете его по обыкновению ожидали тишина и уют строгой, даже несколько спартанской рабочей обстановки, которую он обожал, и приятным бонусом — чашка ароматного чая, травы для которого, собственноручно собранные, он привез из родных мест. «Расторопный малый, надо бы парню жалование повысить», подумал Раунхильд с легкой улыбкой, осторожно пригубив в меру горячий напиток, и поглядел на массивную дверь кабинета, отделявшую его личные владения от просторной приемной. Свой нынешний офис он приобрел давно и намеренно отказался от того, чтобы открыть адвокатскую контору в центре, в одной из этих безликих высоток из бетона и стекла, избрав тихий и уютный малоэтажный район старой части города. В этом, как и во всем внутреннем обустройстве офиса, определенно, прослеживался свой неповторимый стиль — современный, но и не лишенный налета винтажности, и многие клиенты это ценили наряду с профессионализмом и надежностью его хозяина.       Раунхильд сделал еще глоток, и взгляд его ненароком зацепился за аккуратную стопку сегодняшней почты около подноса. В век электронной почты и всяческих мессенджеров он получал по почте в основном копии постановлений судов, которые по старинке все еще дублировались на бумаге, изредка приходили какие-то рекламные предложения, поэтому конверт, лежавший в самом низу, привлек внимание сразу. Он был из плотной на вид, желтоватой бумаги и немногим больше остальных по размеру. Раунхильд вытянул его из стопки и увидел рисунок смутно знакомого родового герба, который он видел давно и лишь мельком, чтобы это было правдой. И знакомый до боли небрежно-угловатый, «острый» почерк, который ничуть не изменился за прошедшие годы. Раунхильд всегда сравнивал его с причудливым переплетением отпечатков когтистых птичьих лапок. На сердце приятно потеплело: ну, кто еще мог поступить столь экстравагантно и прислать письмо, написанное от руки? Помедлив сразу же вскрывать послание давнего друга и возлюбленного, он невольно залюбовался выведенными его рукой собственными именем и адресом, именем и адресом получателя и приготовился сначала отправиться мысленно в прошлое. Ведь судьба, разведя их однажды в стороны, за все это время так ни разу не соизволила столкнуть.       С парнем по имени Кевин, как и с прочими однокурсниками, Раунхильд познакомился с самого начала учебы, на первой же лекции. Ходили слухи, что он потомок какого-то древнего княжеского рода страны на юге континента, но сам Кевин об этом распространяться не любил. Или не считал необходимым, поскольку его невыносимо надменный, горделивый и подчас слишком заносчивый нрав был заметен окружающим невооруженным взглядом. Само собой это не привлекало к нему людей, скорее, наоборот, отталкивало, несмотря на красивую внешность, но Раунхильд неожиданно для других и самого себя с ним сдружился. А вскоре, что оказалось еще неожиданнее, не устоял перед его чарами и влюбился без памяти — уже совсем не юношеской, а какой-то вполне осознанной зрелой любовью. И было, отчего не устоять: Кевин был дьявольски прекрасен, его ничуть не портила ни чрезмерная худоба, ни небольшой шрам на левой щеке, полученный в детстве, ни в целом образ неприступного готического принца с длинными черными волосами, непроницаемыми темно-карими глазами и ледяным сердцем, который взирал с абсолютным превосходством и пренебрежением на мир вокруг себя. И на всех, кроме Раунхильда, который полюбил в Кевине прежде всего личность — несгибаемо стойкую, целеустремленную, одаренную до гениальности и совершенно неординарную уже тем, что вместо имени Кевин пользовался красивым прозвищем Корвус, по его словам, приобретенным еще в школьные годы. И действительно своей гордой осанкой, повадками он напоминал светловолосому северянину Раунхильду ворона.       Но, несмотря на пылкие и глубокие чувства к нему Раунхильда, которые последнему не так-то просто было скрывать или сдерживать, сам он никогда не проявлял сколько-нибудь схожих ответных. Раунхильд понимал: тому, как тот или иной человек испытывает эмоции, в какой мере он может позволить себе проявить их наедине или прилюдно, есть множество причин, среди которых, несомненно, и происхождение, воспитание, и влияние семьи. Он никогда не спрашивал об этом прямо, но всегда подозревал: во внешней холодной сдержанности его любовника, в отрицании им возможности испытывать нечто хоть отчасти сродни простой человеческой любви, виноват его отец. Об этом твердили все те же слухи: с собственным отцом Корвус тоже был не очень-то в ладах. А однажды Раунхильд услышал это от самого Корвуса: не питая особых надежд на остальных отпрысков, отец вознамерился вылепить по своему образу и подобию среднего сына, сделать его надежным инструментом и бездушным оружием в своих руках. Поэтому в их отношениях Раунхильду пришлось отдуваться за двоих, но это никогда не мешало им с Корвусом понимать друг друга с полувзгляда, особенно когда дело касалось какого-либо рода безумств. Только к концу учебы пути их несколько разошлись: в качестве специализации Корвус выбрал корпоративное право, тогда как Раунхильд всерьез заинтересовался имущественным и кадастровым.       А по окончании учебы Раунхильд увез Корвуса к себе на родину — наслаждаться сдержанной красотой тамошних суровых краев, дышать колюче-льдистой свежестью морей севера и пряным запахом трав с прибрежных холмов, пробовать необычную местную кухню. И хоть немного, но отсрочить неминуемое расставание. Ведь каждый из них рано или поздно, но пойдет своей дорогой. Возможно, Корвусу эта разлука обошлась бы легко, а вот Раунхильду необходимо было время, чтобы его отпустить, попытаться спрятать свои чувства, потому что вырвать их из сердца он не смог бы никогда. Пару дней они провели в семейном доме Раунхильда, и за столь короткий срок Корвусу посчастливилось безнадежно влюбить в себя младшую сестру Раунхильда Иду, а потом отправились дальше по побережью, от одного городка к другому. Ночевали в маленьких отелях, не спеша гуляли или сидели в уютных кафе и барах, разговаривали и просто наслаждались последними минутами вдвоем.       После этих коротких каникул Корвус уехал в свое родовое гнездо, которое, впрочем, почти сразу снова покинул, в этот раз окончательно, так и не оправдав возложенных на него надежд отца, которые он, похоже, и не планировал оправдывать. Обустроился в одной из столиц континента и поступил на работу в какую-то крупную фирму. Это было последнее, что Раунхильд о нем слышал. Его собственная жизнь тоже не стояла на месте — начав с должности адвоката в частном юридическом бюро, спустя время он открыл собственную контору, постепенно прирос клиентами и вскоре уже смог записать в свой актив успешное завершение нескольких довольно сложных дел. А чувства… Все это время мирно спали, свернувшись калачиком, как зверек, впавший в долгую спячку. Но сегодня зверек открыл глаза, поднял мордочку и потянул носом воздух — очень-очень осторожно, чтобы не питать напрасных надежд. Чтобы душевное равновесие, которого он так долго добивался, не разрушилось как карточный домик.       Раунхильд вынырнул из омута воспоминаний, перевернул конверт и, более не раздумывая, надломил сургучную печать с оттиском фамильного герба Корвуса.       «Дорогой Раунхильд, буду краток. Мне необходима твоя профессиональная помощь, но и от дружеского совета не откажусь. Подробности при встрече, заодно наконец-то отплачу тебе за гостеприимство. В конверте билет на ночной экспресс, на вокзале тебя будет ждать такси. До встречи».       Столько лет прошло, а Корвус по-прежнему не изменял себе, подумал с улыбкой Раунхильд. Все, как всегда — коротко, туманно и не предполагает ни малейшего возражения с его стороны. До отправления поезда оставалось три часа, и он вполне успевал перенести все текущие дела, благо ничего срочного действительно не намечалось, и собрать вещи в дорогу.