Второй шанс.

Моё тело ноет от неописуемой боли Всё, что я помню, это падение и адское пламя, которое обглодало меня. Ещё была лужа крови, не переставая, она текла из меня. Боже, за что ты оставил меня? Неужели этого я был достоин? Неужели это — всё, что я получу взамен за свои старания? Быть может, Ты принял это за грехи? Я был бы горделивым дураком, сказав, что Ты не прав, но так оно и есть. Ты ошибся, Отче мой, Ты неправильно понял мои деяния и наказал меня несправедливо. Я обязан вернуться и доказать Тебе, нет, не только Тебе, но и всем, что Твоя воля вершится моими руками. Несогласных — в тюрьмы, еретиков — на костёр. Кто не со мной, то против меня. Я дал этому миру достаточно шансов, но сейчас я сделаю то, что тебе, Отец мой небесный, не удалось. Я отберу у Тебя эти игрушки. Я не дам Тебе плодить на свет чудовищ, которых они называют «одарëнными». Вот моё слово, помяни его, когда свергнешь на меня наказание в нужный час. *** Фёдор открыл глаза, точнее, один глаз, второе же его око было перевязано тугим бинтом. Голова неприятно, — что уж скромничать? , — адски пульсировала, словно по ней били, как молотом бьёт кузнец по наковальне. Один ленивый взгляд и он обнаружил, что его бренная земная оболочка лишилась божественного вида. Руки, некогда поврежденной, не было по самое плечо, лишь повязка с кровавым пятном. Тело отозвалось жгучей мучительной дрожью, Фёдор заметил отсутствие правой ноги. Удовольствия в разглядывании того, что от него осталось, было мало, потому он с тоской тяжело вздохнул и прикрыл веко. Пляски ярких пятен в темноте вырисовывали картину недавнего поражения. Он выжил после падения этой железной птицы, обещавшей ему свободу, но как же яд? Ему ясно дали понять, что без лекарства, той самой награды, вырванной зубами из цепких лап Джокера, Достоевский не проживет больше получаса. Бог сжалился над ним? Или это очередная шутка? Новая игра? Фёдор приоткрыл сухие губы, в мозг вновь ударила эта боль. Кроме боли он испытывал только обиду, в частности, на себя. Он высчитал всё, что мог, его план был почти безупречен. Почти. Так глупо выходит, что добро и дружба всегда в выигрыше, хотя зло и разум на шаг впереди. Нет, он не даст себе упасть до такого, он не позволит какому-то дилетанту унизить себя и забрать победу таким способом. Эта битва проиграна, но война продолжается до тех пор, пока Фёдор дышит с ним одним воздухом, пока ходит под одними небесными светилами, пока его тело, дряблое и изуродованное, но тело, способно сделать шаг. Сколько бы друзей не стояло за спиной Осаму, Фёдор не желал сдаваться. Он смог бы уничтожить каждого, кто стоял бы на его пути. Чудесное спасение означало только одно: его миссия незакончена, а значит — умирай, не умирай, но живо останется его идея. Эта таинственная книга, что исполнит его мечту и поможет сотворить новый, дивный, идеальный мир, где он возьмёт себе роль Творца и Грешника одновременно. А убийство — не такой уж и грех, если ты убиваешь во имя большинства, разрешая себе раздавить врагов, как мелкую вошь, что несёт одну лишь чуму его миру. Должен быть хоть кто-то, там где Бога нет, разве не так? Фёдор открыл глаза, вознёс целую руку над собой, потянувшись к чему-то неизвестному, там, за пределами этой комнаты. — Я вижу, вы уже почти в полном здравии, Дост-кун. Фёдор уронил руку обратно на кровать. Он медленно перевёл глаза с пробитого его сознанием потолка на тёмный угол, в котором только сейчас заметил такой же тёмный силуэт. Мужчина сидел в кресле, закинув ногу на ногу, рукой подпëр щеку и с интересом разглядывал то, что лежало на кровати. По его умиротворению в голосе было ясно, что человек он переживший многое, уже не страшившийся зверских тел. Фёдор лениво приподнял бровь в ожидании, и, молчавший до сигнала, гость продолжил: — Нам с вами не удалось переговорить лично, — он прошуршал одеждами, наклоняясь вперёд, чтобы тусклый свет от полной луны Йокогамы открыл его личность, — что, к сожалению, большое для нас обоих упущение. Я прав, Дост-кун? Помнится, вы довели моего сотрудника до греха, надоумив его повеситься. Похвально, но я, — Огай сложил руки в «замок», опëрся подбородком, — такое обычно не прощаю. Однако, я должен, просто обязан, если позволите, выразить своё восхищение, ведь вам случилось исполнить то, о чём не каждый готов и подумать. Вы не против? — Глава Портовой Мафии кивнул на стоящий перед ним столик, на котором покоился кувшин с вином и бокал. Ответа не получил, но то был лишь вопрос из вежливости: Мори с удовольствием наполнил чашу сладковатой жидкостью. — Признаюсь, я действительно в восхищении. Вам, наверное, интересно, где вы и как выжили? Я расскажу, если вы об этом попросите, если вы об этом сами не догодались. — Пустое, — с сильной хрипотцой, а также акцентом, ответил Достоевский, не сводя взгляда с собеседника. — Вот как. Ваше право, я ставлю на то, что по-вашему мнению, вы выжили благодаря милости вашего Господа, но я, как бывший, а может, действующий, врач, не верую в такую теорию. — Отпив вина, Огай причмокнул губами и задумчиво повертел бокал на лунном свету. — Я предпочитаю переходить к делу сразу, раз нам обоим неинтересно ваше, простите за каламбур, второе пришествие. — Ему как будто мёд на душу вылили, когда со стороны кровати послышался вздох. Мори расплылся в полу-оскале. — Я хочу предложить вам помощь, как предложил её вашему врагу, Дост-кун. Мне известен ваш порыв избавить мир от таких необычных людей, как мы с вами, я бы с радостью осуществил это и сам, ведь не желаю иметь конкурентов. — Полагаю, вы желаете быть единственным в своём роде. Сверхчеловек, если так можно сказать. — Фёдор облизал губы сухим языком, а его внимание перешло на кровь Христа. — Боюсь, в моих планах уничтожить каждого «одарëнного», даже вас. — Вы мыслите с позиции мести, когда я предлагаю поглядеть на своё предложение с позиции холодного разума, стратегии и логики. В этом и есть наше отличие, ведь вы, в силу юности, всё ещё максималист в своих высказываниях и действиях. Коль вы желаете стать наказанием, а после принять роль преступления, я вам помогу, но лишь при условии, что от этого не пострадаю только я. То грошь цена за моё содействие в вашем деле. — Мори медленно и грациозно поднялся с кресла, лёгкой, но уверенной походкой он сократил расстояние между ними и уже наклонился к изголовью кровати, на которой покоился Достоевский. Их глаза сомкнулись в немой схватке, каждый давил друг на друга своим бесконечным терпением и равнодушием, гениальностью и силой. Огай, что было неожиданностью для Фёдора, протянул руку, раскрыв ладонь полностью голую, словно душу: — Я всецело на вашей стороне, но взамен хочу получить то, о чем уже заявил. Вы согласны? В ожидании и оцепенении они провели около минуты, размышляя о том, как опасно доверять друг другу. Фёдор обрёл нового врага и союзника в одном лице, точно о том же думал и Мори, понятия не имея о силе этого покромсанного существа перед ним. Наконец, Достоевский вложил в его ладонь свою единственную, закрепив уговор неловким рукопожатием.

— Я рад, что мы нашли общий язык. — Огай озарился новой улыбкой, той, что вызвала волную мурашек по телу Достоевского. То был не страх, а предвкушение разгрома армии Дадзая в этой войне.