Второй шанс.

Не все на свете люди заслуживают второго шанса. Не все на свете люди могут им воспользоваться. Я усвоил урок, который приподнес мне Дадзай Осаму. Но в кое-чем он ошибся: гению не ровня безликая толпа, он один и тем велик. Я вижу, как вокруг царит порок, я слышу без конца и плач, и стоны. Этот божий мир так нищь, так убог. Нравы в нём — подлые, законы — подлые, люди — подлые, эсперы — подлее всего. Бездарный мир. И если в этом мире я не Бог, так должен быть червëм, ведь другого не дано. Нужно выбрать и примкнуть к тому или этому. Неужто я такой, как червь? Неужто я такой, как все, как чернь? Смотря в отражение вопрос остаётся без ответа: кто я в мире? Я вождь? Я гений? Я герой иль червь слепой? Если я не раб в толпе рабов, я обязан спасти их. Мне невозможно связать руки ни кровью, ни страхом, ни гробами. Я, герой, ничем, ничем не связан, я всё ради них, этих несчастных, всё ради них сделаю. Я очищу мир праведным огнём. И они примут с восторгом всё, что я совершу. И кровь, и волю. Лишь я достоин творить их судьбой, лишь я решаю, что им позволено, а что нет. Нет, я не Бог, но и не червь. Я тот, кому на плечи, подобно Атланту, легло небо. Я сам себе судья, я согласен понести наказание за свои грехи, но первоначально я избавлюсь от черноты, что ложно имеет право ходить среди невинных душ. *** Отражение в зеркале отталкивало, вызывая очередной рвотный позыв. Уже с месяц в него насильно впихивали еды больше положенной нормы, чтобы, как говорил новый союзник, придались сила и привлекательный вид. Фёдор коснулся сухой кожи за щеке, та сильно стянулась, став напоминанием о проигрыше в виде шрама. Всё его тело, покрытое швами и полосками бинтов, кричало об этом, заставляя против воли рассматривать каждую рану на бедной, мертвенно серой коже. Осколок стекла в груди, пробитое пулей плечо, обожëнная левая щека, шов на животе — всё казалось одновременно и уродливым, и гордым. Словно Божьего сына, его распяли, оставив стигматы святого. Железная и телесная руки сжали края раковины, Фёдор поддался вперёд, чуть наклоня голову. В проходе он заметил наблюдателя, что вызвал всплеск гнева вперемешку с каким-то мутным и склизким чувством. Осаму был прав — без посторонней помощи победить невозможно и стоит пересмотреть свои жизненные убеждения. Мори Огай ему не подчинённый, фанатически влюблённый в ум Достоевского, он также не обращённая вампиризмом тварь, которую возможно контролировать. Мори Огай был ему необходим до тех пор, пока земная миссия Фёдора не завершится. Тот мечтал стать единственным «одарённым» и, если не дурак, мог продумать множество способов сохранить свою жизнь, но избавясь от Фёдора. Фёдор, оперевшись на костыль, развернулся лицом к посетителю. — Вы, однако, быстро идёте на поправку. Мой опыт подсказывает, что вы недолюбливаете врачей, иначе бы соблюдали постельный режим, который я вам так упорно рекомендую. — Пустое. — Хромым шагом Фёдор прошёл в комнату и сел на кровать, по выработавшейся привычке стянул с себя тонкую рубаху, оголившись по торс. Врач, хоть и бывший, довольно кивнул. — Вы также против нормального способа передвижения и которую неделю игнорируете протез. Неужели костыли надёжнее замены ноги? — Тишину в ответ Огай воспринял за положительный ответ, а подкреплением его мыслей служил взгляд, полный усталости. — Разглядывать себя сейчас — не лучшая затея. Хотя, я понимаю ваше рвение встать и часами наблюдать за тем, что с вами сделали. Такое поведение свойственно всем, кто раньше не получал тяжёлых ранений, уж поверьте. — Я верю. *** Жмурясь от фантомной боли в несуществующих конечностях, из полуприкрытых век наблюдаю за врачом-мафиози. Это постоянное ожидание подвоха доконает, сожрëт меня изнутри, объединясь с болезненным чувством в одну массу, они разорвут меня на куски, которые уже невозможно будет сшить воедино. *** — Вы побледнели. Вам не хорошо? — Мори Огай поправил противные — постоянно скрипящие — резиновые перчатки, которыми накладывал чистые, пропитанные спиртом бинты. *** Киваю, проглатываю желание вскрикнуть от соприкосновения ткани к ободранной коже. Такова моя плата за жизнь, я обязан мучиться слабым телом взамен сильной души. Мысли о мести не покидают меня, я не в силах противиться этому потоку, что ведёт меня в дебри сознания. Я уже не в комнате, я босыми ногами шагаю к вертолётной площадке, предвкушая вкус победы на своих губах. Николай вертится во все стороны, его речь то быстра и громка, то затихает и замедляется, его шёпот доносится до меня лишь прорывом ветра. Я требую награду по праву победителя, оставившего за собой кровавый след. *** — Закончилось ваше мучение, отдыхайте, — произнёс Мори у самого уха, заставив Фёдора взрогнуть. Он послушно лëг на кровать, но по рассеянному взгляду было понятно, что действие совершилось неосознанно, почти машинально. Фёдор согнул целую ногу, сложил руки на груди и устремился в потолок, не желая идти на контакт. Такова причуда всех гениев: они «отключаются» от внешнего мира, не позволяя никому прервать бурную мозговую деятельность. Огай узнал в таком поведении себя, когда решались вопросы мафии посложнее рядового нарушения приказов. Только с годами ему удалось выучиться реагировать быстро, но здраво. Этому Достоевский только обучался или умело скрывал свою смелость. *** Я убью его. Убью за предательство, за этот грех против меня. Он продал меня, как Иуда Христа, продал за мную свободу. Нет, освободиться самому ему не удастся, мне должно подарить ему этот глоток независимости. Я подарю её за службу, отберу за измену. Всё честно, не так ли, Николай? Именно этого ты желал, блуждая по лабиринту собственной души. Ты хотел почувствовать себя птицей свободного полёта, но совершенно забылся в своей идее и, клюнув руку хозяина, обрëк на себя его гнев. *** Огай удалился, оставив за собой тусклый шлейф спирта и чего-то древесного, умиротворяющего и сильного. Федору приходилось ждать, как ему посоветовали, ведь идти на поводу жажды отомщения — сущая глупость, коей руководствуются только дураки. Если нападать, то исподтишка, когда противник, разомлённый победой, абсолютно не ожидает финального удара. Фёдор затих, накопил силы, чтобы потом, бесцеремонно заявившись к боссу Портовой Мафии, сообщить о своих намерениях.