CyberKnights

      9:37 Северо-Западная стена города.       Пока город ещё нежился в объятиях утренней тишины, медленно пробуждаясь под первыми лучами солнца, в одной из заброшенных клиник уже бурлила жизнь — или, точнее, разгоралась битва. Впрочем, назвать её кипящей было бы преувеличением: она скорее угасала, как догорающий костёр, оставляя за собой лишь пепел и тишину. Те, кто находился внутри, либо пали под безжалостным натиском судьбы, либо, бросив всё, бежали прочь, хотя первый исход встречался куда чаще. Лишь немногие счастливцы ускользали из цепких лап белой смерти — той безмолвной угрозы, что не знала пощады. А те, кому удавалось вырваться, становились невольными вестниками легенд: они шептались о загадочном урсусе с глазами, пылающими фиалковым светом, и чертами лица, что казались высеченными искусным мастером. Но, как гласит старая мудрость, внешность — коварная обманщица.       На самом деле назвать это место клиникой мог бы только тот, кто никогда не переступал её порог. Для всех остальных оно было чем-то иным — мрачной крепостью, приютом для тех, кто жил на грани закона и смерти. "Клыки Кобры" — банда, чьё имя звучало как зловещий шёпот в тёмных переулках, — сделали эти стены своим убежищем, превратив заброшенное здание в подобие госпиталя. Здесь не было белых халатов и стерильных инструментов, только ржавый металл, пропитанный кровью, да запах пороха, въевшийся в трещины бетона. Они вложили в аренду последние монеты, надеясь, что это место станет их спасением, но судьба, как всегда, посмеялась над их планами. Деньги утекли в пустоту, а вместе с ними — и жизни тех, кто осмелился встать на пути у белой смерти.       Теперь здесь царил хаос: стены, изрешечённые следами пуль и глубокими бороздами от когтей, молчаливо хранили память о последней схватке. Пол усеивали тела — некоторые лежали в неестественных позах, с вырванными глотками или развороченными грудными клетками, словно кто-то выплеснул на них всю свою ярость. Кровь, ещё не успевшая застыть, растекалась по полу тёмными лужами, а в воздухе повис тонкий багровый туман — испарения, что поднимались от свежих ран, смешиваясь с пылью и гарью. Это был уже не госпиталь, а поле битвы, где каждый шаг отзывался эхом смерти.       Но даже в этом царстве смерти и разрухи тишина не была абсолютной. Из глубины здания — а точнее, из загаженного туалета, где ржавые трубы свисали, как перебитые вены, — доносился ритмичный, глухой звук ударов, словно чьё-то упрямое сердце всё ещё билось в агонии. Там, среди треснувших кафельных плит и вони застоявшейся крови, разворачивалась последняя сцена этой трагедии. Саша, весь в поту и грязи, сжимал в руках одного из "Кобр" — последнего, кто ещё осмеливался дышать в этом аду. С яростным рыком он впечатывал его в раковину снова и снова, каждый удар выбивал из врага остатки жизни, словно высекая искры из умирающего костра.       Опора раковины трещала под натиском, её керамическое тело покрывалась паутиной трещин, пока, наконец, с оглушительным хрустом не рухнула, рассыпавшись в пыль и осколки. Саша отпустил свою жертву, и тело "Кобры" тяжело осело на пол, как сломанная марионетка, чьи нити обрезали одним махом. Он отступил назад, тяжело дыша, жадно хватая ртом воздух, пропитанный железным привкусом крови и сыростью. Руки его дрожали — не от страха, а от адреналина, что всё ещё гудел в венах. В этот раз противник оказался не из слабаков: крепкий, жилистый, с взглядом, полным ненависти до последнего вздоха. Но теперь и он стал частью мрачного пейзажа.       Саша провёл рукавом по лбу, размазывая пот и кровь в грязный след, что теперь пятнал его кожу, как боевая раскраска. Он прислонился к холодной, потрескавшейся стене, чувствуя, как дрожь в мышцах медленно отступает. Грудь его вздымалась, точно кузнечные меха, а сердце билось с такой силой, что казалось, вот-вот пробьёт рёбра и выскочит наружу. Вокруг царила зловещая тишина, нарушаемая лишь редким "кап-кап" из разбитой трубы да слабым воем ветра, что пробирался сквозь выбитые стёкла, словно призрак, оплакивающий павших. Парень закрыл глаза на секунду, пытаясь унять гул в голове, а затем медленно огляделся.       Трупы лежали повсюду — кто с развороченными черепами, кто с перебитыми конечностями, будто куклы, брошенные безумным кукловодом. Разбитые двери свисали с петель, осколки стекла хрустели под ногами, а треснувшее зеркало на стене отражало этот кошмар в кривом, искажённом виде. Хаос. Абсолютный, первобытный хаос. Саша невольно выдохнул, и из его горла вырвалось хриплое:       — Пиздец…       Он даже слегка опешил, осознав масштаб бойни, что устроил своими руками. Всё это — ради какого-то паршивого чемоданчика, который ему велели забрать. Конечно, он мог бы провернуть всё по-тихому: прокрасться в тени, вырубить пару часовых, схватить добычу и свалить. Но Саша… Саша был не из тех, кто крадётся, словно мышь. Стелс? Это слово вообще не числилось в его словаре. Он считал себя ураганом, ломовой силой, что сносит всё на своём пути, и сегодняшняя мясорубка лишь снова подтверждала это.       Внезапно тишину разорвал резкий сигнал нейроинтерфейса, вживлённого прямо в голову Саши. Звук, высокий и пронзительный, ударил по нервам, заставив его вздрогнуть и выругаться про себя. Адреналин ещё не выветрился из крови, и этот неожиданный вызов только подлил масла в огонь. На внутреннем дисплее, мерцающем прямо перед глазами, высветилось имя — Лаппланд. Та самая волчица с острыми клыками и ещё более острым языком, с которой он подрался за автомобиль. Тогда она чуть не перегрызла ему глотку, а он едва не снёс ей голову клинком — романтика городских окраин. Её звериная аура и манера вести себя, будто весь мир уже лежит у её ног в луже крови, намертво впечатались в его память.       Урсус мотнул головой, прогоняя остатки шока, и мысленно принял вызов. Нейроинтерфейс послушно щёлкнул, соединяя его с абонентом. Он всё ещё стоял посреди разгромленного коридора, сжимая чемоданчик в одной руке, а вокруг него медленно оседала пыль от недавней бойни.       — Чего тебе? — буркнул он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более лениво, хотя внутри всё ещё гудело от адреналина.       На том конце линии раздался её фирменный смех — низкий, чуть хриплый, с ноткой дикой радости, от которого у Саши дёрнулся глаз. Она умела бесить с первой секунды.       — Чего так грубо-то, Алекс? Милый, ты мне так больно делаешь, — протянула она в своей издевательской манере, будто смакуя каждое слово.       — Я Александр, во-первых, — огрызнулся он, чувствуя, как в груди закипает знакомое раздражение. — А во-вторых, я на работе... Ты напилась что ли?       — Ха! Если б, — хмыкнула она. — Напиться в стельку — это не мой стиль. Лучше скажи, что за работа такая, что ты дышишь, как загнанный пёс?       Он невольно оглянулся, окидывая взглядом хаос вокруг. Трупы в неестественных позах, выломанные двери, осколки стекла, что хрустели под ногами, и лужи крови, уже начинающие подсыхать по краям. Картина была мрачной, почти сюрреалистичной, как кадр из кошмара, который он сам же и сотворил. Саша провёл рукой по лицу, стирая пот и грязь, вернувшись к разговору.       — Тебя это не касается — Отрезал коротко парень.       — Обижаешь, — протянула Лаппланд с притворной обидой. — Или, может, ты всё ещё дуешься из-за той машины? — Её громкий, заливистый смех эхом отозвался в его голове.       — Так ты по делу звонишь или так, просто поиздеваться? — буркнул он, уже теряя терпение.       Лаппланд замолчала на мгновение, и воздух в канале связи словно сгустился. Саша услышал слабый шорох на фоне — будто она перекладывала что-то тяжёлое, возможно, оружие. Когда она заговорила снова, её тон стал чуть серьёзнее, хотя ехидство всё ещё проскальзывало между слов, как тень хищника в ночи.       Ладно, расслабься, герой. — начала она, и Саша уловил лёгкую нотку усталости в её голосе. — Мне нужна работа. Мы должны встретиться. Ты тут единственный, кого я знаю в этом чёртовом городе, так что помогай.       Саша не сдержал хриплый смешок, вырвавшийся из горла. Он прислонился к стене, чувствуя, как холод бетона проникает сквозь куртку, и ухмыльнулся, вспоминая её прошлые злоключения.       — Ты? Работу? — он покачал головой, словно она могла это увидеть. — А как же тот фиксер, что кинул тебя на первом же заказе? Оставил с пустыми карманами и дыркой в гордости.       Она фыркнула, и её голос стал резче, с ноткой злой насмешки.       — За мою гордость можешь не переживать. Тот дурачок уже все равно мёртв, — отрезала она, и Саша уловил лёгкий хруст на фоне, будто она сжала что-то в кулаке. — И знаешь, тебе следовало бы так же сделать с Брилкинсом.       Саша хмыкнул. Эта психованная реально грохнула фиксера? Или просто пугает? В любом случае, характер у неё был.       — Забыла, что его картели крышуют? — бросил он, голос стал ниже, с лёгкой хрипотцой от усталости.       Лаппланд хмыкнула, и в её тоне снова зазвучала насмешка, будто она только что обчистила чей-то карман и наслаждалась добычей.       — Ой, какие мы осторожные, — протянула она с сарказмом. — А я думала, ты урсус, а не трусливый шакал. Может, тебе стоило сразу к картелям под крыло пойти, раз боишься Брилкинса тронуть?       — Следи за языком, волчица, — буркнул он, но в голосе уже сквозила усталость. — Найду тебе работу. Встретимся в кофейне у Мельникова тринадцать.       Она мурлыкнула в ответ, и Саша представил, как она ухмыляется, обнажая клыки, её глаза блестят в полумраке, такие же дикие, как его собственные.       — О, я в долгу не останусь, — протянула она сладко, но с хищным подтекстом, от которого его клинки снова дёрнулись в сбое. — Что-ж. Тогда тебе лучше поторопиться. Я уже еду.       — Угу, — промычал он в ответ, голос тяжёлый и ленивый, будто его выжали до последней капли. Парень мысленно сбросил вызов, и связь оборвалась с лёгким щелчком, оставив его в звенящей тишине.       Саша устало выдохнул, и его дыхание, тяжёлое и прерывистое, растворилось в холодном воздухе коридора. Он опустил голову, чувствуя, как ноют мышцы шеи, и свободной рукой потёр затёкшие позвонки, пытаясь размять их после всего, что здесь произошло. — Боже, этот разговор нервов больше убил, чем вся эта бойня, — пробормотал он себе под нос, голос хриплый и низкий, почти срывающийся на шёпот, словно последние силы вытекли из него вместе со словами. Он медленно поднял взгляд, окидывая разгром вокруг: тела, скрюченные в неестественных позах, осколки стекла, поблёскивающие в тусклом свете, и лужи крови, уже подсыхающие, как тёмные пятна на холсте. Сколько раз он видел такие картины? Сотни? Тысячи? Он давно сбился со счёта, но каждая из них была его собственным произведением — мрачным и кровавым. Где-то в тенях уже шептались о нём, придумывая прозвища, которые он не просил. И, глядя на этот хаос, Саша понимал: он его заслужил.       Его клинки, вживлённые в предплечья, вдруг звякнули, слегка выдвинувшись из своих гнёзд и тут же застряв с жалобным скрипом — очередной глюк, ставший таким же привычным, как утренний кофе. Он нахмурился, глядя на них, и уже не мог понять, что это было: сбой в дешёвой механике или его собственная нервная система, что шалила, как старая проводка. А может, и то, и другое. Иногда ему казалось, что он балансирует на грани — той самой, где люди превращаются в киберпсихов, теряя последние крохи человечности под гнётом имплантов. Он видел таких: пустые глаза, механические движения, разум, пожранный безумием.       Саша мотнул головой, отгоняя воспоминания, и снова посмотрел на свои руки. Импланты сделали его сильнее, быстрее, но он давно решил: больше ни одного. Хватит. Ему постоянно навязывали философию "Слабой плоти" — тело лишь обуза, а спасение в металле и проводах. Но он отказался. Хотел остаться человеком, пусть и "немного" улучшенным, как он сам это называл. Его фиалковые глаза, отражавшие слабый свет, сузились, когда он выпрямился.       Собрав последние крохи сил, Саша наклонился и взял чемоданчик, ощущая, как его холодная поверхность врезается в ладонь. Он бросил последний взгляд на побоище, и, не оглядываясь, поспешил к выходу. Дверной проём, выпустил его наружу, и лёгкий утренний ветерок тут же подхватил его спутанные волосы, мягко обнимая лицо, будто пытаясь стереть с него следы бойни. Солнечный свет ударил в глаза, яркий и беспощадный, заставив урсуса зажмуриться. Его зрачки сузились, привыкая к этому внезапному сиянию, и он невольно вдохнул глубже, чувствуя, как грудь наполняется свежим воздухом. После душной тьмы заброшенной поликлиники, пропитанной запахом смерти и ржавчины, этот выход казался почти спасением — возвращением в мир живых, в цивилизацию, где ещё теплилась хоть какая-то надежда.       На улице его уже ждал чёрный дорогой седан. Рядом с машиной замерли три фигуры, высеченные из тени и власти. По центру стоял человек в чёрном деловом костюме, идеально выглаженном, словно он только что вышел из зала переговоров, а не явился на место кровавой расправы. Его осанка была прямой, руки сложены за спиной, а в глазах — холодный блеск, выдающий урсуса. По бокам застыли двое телохранителей, санкта в тёмных очках, чьи лица были непроницаемы, как маски. Они не шевелились, но их присутствие ощущалось, как натянутые струны, готовые в любой момент сорваться в действие.       — Ты вовремя, — голос урсуса в чёрном был гладким, с лёгкой насмешкой, скользящей по краям слов, пока он окидывал Сашу взглядом. Его глаза задержались на потрёпанной куртке, пятнах крови и спутанных волосах, и уголок губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Судя по твоему виду, всё прошло хорошо?       — Более чем, — коротко бросил он, голос хриплый, пропитанный вымотанностью, но твёрдый, как сталь.       — А где чемодан? — заказчик чуть наклонил голову, и в его тоне мелькнула тень нетерпения.       Саша молча протянул чемоданчик вперёд. Один из телохранителей шагнул ближе — движения его были плавными, — и забрал ношу. Он приоткрыл крышку, повернув чемодан к своему хозяину, чтобы тот мог убедиться в содержимом. Чёрный пиджак бросил быстрый взгляд внутрь, коротко кивнул, давая понять, что всё на месте.       — Немного помялся, конечно, — заметил он, пробегая пальцами по потёртым краям чемодана, словно оценивая картину в галерее. — Но ноутбук цел. Что ж, спасибо за работу.       Саша промолчал, лишь слегка кивнул в ответ. Его взгляд скользнул по седану, по телохранителям, по урсусу в чёрном, чья холодная вежливость казалась тонкой маской над чем-то куда более тёмным. Ветер снова тронул его волосы, и он почувствовал, как напряжение в плечах медленно отпускает — работа сделана, чемодан передан, можно выдохнуть.       — Деньги фиксеру уже перевели, — добавил заказчик, уже поворачиваясь к машине. Его голос стал деловым, почти равнодушным, будто бойня в поликлинике была лишь очередной строкой в его расписании. Телохранители последовали за ним, один из них всё ещё держал чемодан, а другой открыл дверцу седана. — И, Саша… постарайся в следующий раз не оставлять столько следов. «Шредер» — красивое имя, но слишком громкое для тебя.       Саша замер, чувствуя, как слова заказчика врезаются в него, как острые осколки. Он стиснул кулаки, и его клинки снова звякнули, выдвинувшись на пару сантиметров и тут же застряв — проклятый сбой, который он уже не замечал.       — Не я выбирал это имя, — хрипло бросил он, глядя в спину урсуса в чёрном. — Оно само меня нашло.       Заказчик остановился у машины, обернулся через плечо и усмехнулся — коротко, холодно, но в этой улыбке было что-то зловещее.       — Имена не выбирают, Саша. Их заслуживают. До встречи.       Седан мягко заурчал, его двигатель ожил с глубоким, бархатистым гудением, словно пробуждающийся зверь, и машина плавно скользнула вперёд, растворяясь в утреннем тумане. Саша остался один на пороге разрушенной поликлиники, окружённый эхом минувшей бойни. Ветер, лёгкий и прохладный, играл с его спутанными волосами, касаясь лица, будто пытаясь стереть с него следы крови и усталости. В груди медленно разрасталась пустота — не та, что приносит покой, а тяжёлая, гнетущая, как предчувствие новой тени на горизонте. Он опустил взгляд на свои руки: грязные, исцарапанные, с мелкими порезами, где кровь уже запеклась тёмными линиями. Клинки, вживлённые в предплечья, всё ещё подрагивали, словно живые, отзываясь на остатки адреналина в его венах. Саша мысленно отдал им приказ убраться обратно, и с тихим металлическим шелестом они послушно втянулись в свои гнёзда, оставив лишь слабый звон в воздухе.       Ветер хлестал по лицу колючей крупой, заставляя щуриться. Урсус прикрыл глаза, сосредотачиваясь, и мысленным усилием активировал нейроинтерфейс — мир вокруг будто сделал шаг назад, уступая место цифре. Лёгкий, едва уловимый импульс пробежал по вискам холодной искрой, а в ушах, поверх завываний ветра, возник привычный предвестник связи: едва слышный треск, словно где-то глубоко в черепе включили старое радио. Перед внутренним взором, поверх мутной пелены серого неба, мигнул алый сигнал вызова, пульсируя в такт сердцу. Тишина? Здесь не было тишины. Где-то вдалеке гудела магистраль, выли сирены, но для Саши этот шум сейчас значил не больше, чем дыхание. Он ждал. Секунды тянулись, пока нейроинтерфейс пробивался сквозь помехи, соединяя его с фиксером. Наконец, на том конце линии раздался знакомый голос — спокойный, с лёгкой, прокуренной хрипотцой. Реджи.       — Слушаю. — Голос в голове прозвучал будто сквозь подушку, но Саша узнал бы его из тысячи.       — Чемодан у заказчика. — сказал он, чувствуя, как с плеч сваливается небольшая тяжесть. Работа сделана.       — Отличная работа. Всё прошло как по маслу.       Урсус хмыкнул, поправляя воротник куртки, в который задувал ледяной сквозняк.       — Не часто же ты мне даёшь такие богатенькие заказы. — ответил Саша, и в его хриплом голосе мелькнула тень усмешки — слабая, но живая.       Он уже прикидывал, на что потратит гонорар. Новая обойма к «Карнажу»? Или оплатить наконец счёт за охлаждение в берлоге?       — Ну, будешь хорошо трудится, будешь и заказы дорогие получать. Деньги, уже летят к тебе. Ещё раз, спасибо, заказ закрываю.       В голове уже возник тот особый зуд, который предшествует разрыву соединения. Реджи хотела было уже отключиться, но Саша, повинуясь какому-то внутреннему порыву, а может, нежеланию снова остаться наедине с воющим ветром, успел сказать:       — Подожди!       — М?       — У тебя есть ещё что-то? — спросил он наконец ровно, без тени заискивания. — Я в форме, могу взять ещё заказ.       — Хм... — протянула она наконец. — Дай мне пару минут...       Короткий щелчок — и связь оборвалась. Тишина, которая обрушилась на него, была хуже прежней — если тишиной можно назвать симфонию города. Гул магистрали, далёкие сирены, шины по мокрому асфальту, и надо всем этим — заунывный плач ветра, что гулял по этому убитому месту, не встречая преград. Саша открыл глаза, расфокусированным взглядом глядя в туман, что клубился над разбитой дорогой, подсвеченный снизу неоновой рекламой из переулка. Редкие капли срывались откуда-то сверху — то ли дождь, то ли конденсат с пробитой трубы кондиционера на стене.       Он уже шагнул в сторону тёмного проёма между зданиями, к своему байку, который оставил в соседнем переулке, когда воздух позади него дрогнул. Это не было звуком в привычном смысле — скорее, ощущением. Будто кто-то провёл ледяным пальцем по его обнажённому позвоночнику изнутри, задевая нервные окончания. Мурашки злой волной пробежали по спине, несмотря на холод.       Он замер.       — Ну и вонь ты тут развёл, — раздалось из пустоты.       Саша выдохнул. Не оборачиваясь.              — Чего тебе?       Фигура проступила из серой пелены тумана медленно, будто проявляясь на мокрой фотобумаге. Сначала — очертания плеч, знакомых до боли. Потом — его собственный профиль, но искажённый кривой, насмешливой усмешкой. Волосы трепал ветер — чуть темнее, с синеватым отливом, а глаза — такие же фиалковые, как у него самого, только горели алым, пульсирующим светом, разрезая туман, как лазерные указки. Она стояла в двух шагах, опираясь плечом о ржавый контейнер, которого секунду назад там не было.       — А ничего так работёнка, — протянула Личность, оглядываясь по сторонам с деланным интересом. — Грязно, шумно, но со вкусом. Я даже заскучал. Почти.       Саша молчал, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Пульс застучал в висках тяжёлыми молотами, заглушая вой ветра.       — Молчишь? — Личность перевела на него свой светящийся взгляд, и в глубине алых зрачков мелькнуло весёлое безумие. — Правильно. Когда нечего сказать — лучше молчать. А то ляпнешь чего, а я потом не отстану. Буду ходить за тобой по этим свалкам, как нитка за иголкой, и нашёптывать на ухо. Всё интересней, чем тут одному с ветром разговаривать.       — Ты всегда не отстаёшь. — Голос Саши прозвучал глухо, севшим фальцетом. Ветер тут же унёс его слова в пустоту.       — Ну да, — она усмехнулась, обнажая клыки. — Работа у меня такая.       Личность сделала шаг ближе. Саша физически ощутил это движение — воздух вокруг неё словно плавился, мерцал рябью, как над раскалённым асфальтом, искажая виднеющиеся за ней развалины. От неё веяло электричеством и ознобом, более сильным, чем уличный холод.       — Я, кстати, молчал весь этот концерт. — продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота, который, казалось, перекрывал вой ветра. — Не дёргал, не подсказывал, не срывался, даже когда ты там этого последнего окурка дубасил, знаешь какая у меня ломка была, я из кожи вон лез, чтобы...       — Пожалуйста, отъебись... — выдохнул Саша. Это прозвучало не как приказ, а как жалкая мольба, которую ветер тут же разорвал в клочья.       Личность склонила голову набок, разглядывая его с новым, хищным интересом, будто учёный, наблюдающий за подопытным тараканом в банке.       — Ты всегда такой бука? Или это я так на тебя влияю?       Саша промолчал. Личность вздохнула, картинно закатив глаза.       — Ладно, не хочешь играть — не надо. Я вообще-то по делу.       — По какому?       — По простому. — Она шагнула ещё ближе, и теперь они стояли почти вплотную. Саша чувствовал ледяное покалывание на коже, хотя ветер дул в спину. — Ты сегодня дёргался. Сильнее обычного. Особенно когда услышал голосок этой... как её... волчицы? — последнее слово она выплюнула с притворной нежностью.       Саша стиснул зубы.       — Не твоё дело.       — О, моё. — Личность улыбнулась широко, довольно, обнажая зубы. Её глаза полыхнули ярче, окрасив алым клочья тумана между ними. — Если ты дёргаешься, клинки в руках начинают глючить. Если клинки глючат, ты тупишь. Если ты тупишь, в тебя прилетает пуля. А если в тебя прилетает пуля, мне потом чинить твою дурацкую тушку, сам знаешь каким путём, чтобы ты снова мог бегать и хмуриться. А я, знаешь ли, не люблю работать за спасибо, потому что мы оба знаем плату.       — Я не просил тебя чинить.       — А я не спрашиваю. — Она пожала плечами. — Мы с тобой, Александр, одна конструкция. Ты ломаешься — я чиню. Я лезу — ты орёшь. Круговорот дерьма в природе.       Саша, не выдержав, резко шагнул к ней, но она лишь отступила, скользнув назад, к ржавому контейнеру, и замерла, издевательски покачивая головой. Бесплотная тварь.       — И что ты предлагаешь?       — Пока — ничего. — Личность зевнула, прикрывая рот ладонью. — Просто смотрю. Ты интересный эксперимент. Ломаешься красиво, но не гнёшься. Я такое люблю.       — Я не эксперимент.       — Ошибаешься. — В её голосе мелькнуло что-то холодное, древнее, что не вязалось с её кривой усмешкой и панибратским тоном . — Все вы — эксперименты. Просто не все это знают.       Она отступила в серую пелену, и её фигура начала таять, растворяясь в тумане, смешиваясь с ним, будто кусок льда в тёплой воде. Краски поблекли, контуры поплыли, и вот уже алым светятся только фары машин далеко на магистрали.       — Кстати, — донеслось уже из пустоты, эхом отражаясь от стен, — волчица эта... забавная. В ней есть огонь. Не задавленный. Таким, как она, тут самое место.       — Она не твоего ума дело.       — Не моего? — Голос прозвучал отовсюду сразу. — Она теперь и моего тоже, щенок. Ты сам её впустил.       Саша хотел ответить, оскалиться, но воздух уже сомкнулся, и Личность исчезла, оставив после себя лишь лёгкий привкус озона и гари, который тут же смешался с городским смогом. Шум города вернулся — гул машин, далёкие сирены, вой ветра. Саша стоял, сжимая кулаки, и смотрел на пустоту, где только что была она. Ветер трепал его волосы, задувал за шиворот. Где-то в груди колотилось сердце. Потом он выдохнул, шумно, как после долгого бега. Провёл дрожащей рукой по лицу, стирая холодную изморось.       — Сука, — сказал он тихо, но с чувством. Слово повисло в воздухе и тут же утонуло в городском гуле.       Он уже развернулся, чтобы наконец убраться с этого проклятого пустыря, как в голове снова возник знакомый зуд. Реджи. Он замер у разбитой бетонной плиты, прикрывая глаза, чтобы сосредоточиться. Эхо разговора с Личностью ещё гуляло по закоулкам сознания, мешая мыслить чётко.       — Значит, слушай. — Голос Реджи вырвал его из оцепенения, вернул в реальность, в холод, в город. — У моего дорогого клиента отобрали глазной имплант люди Мальстрёма. Ну, точнее, не у него, а у его приятеля. По моим данным, сейчас имплант находится на складе, рядом с доками. Сам глаз — в пробирке с питательным раствором, так что нужен в целости и сохранности. Будь аккуратен: эти психованные любители хрома обожают ловушки. Плата за выполненную работу — тридцать кусков. Берёшь? Учти, что сделать надо это сегодня, ибо завтра они либо себе его вставят, либо продадут с рук.       — Разумеется! — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем было на душе. — Дай мне только себя в порядок привести, перезарядиться. Можешь положиться на меня. Уже к вечеру будет готовая работа.       Связь прервалась. Саша открыл глаза. Туман клубился над асфальтом, подсвеченный неоном. Где-то далеко взревела сирена. Урсус вспомнил: Лаппланд. Он обещал встретиться с ней в кофейне у Мельникова. Саша мысленно выругался — не то чтобы он забыл, просто бойня, заказчик и этот проклятый искин выбили из него всякое чувство времени.       Саша прикрыл глаза, сосредотачиваясь, и лёгкий импульс пробежал по вискам — нейроинтерфейс ожил с едва слышным треском, соединяя его с внешним миром. Мысленным усилием он вызвал свой мотоцикл — чёрный, как ночь, с хищными обводами и двигателем, что рычал, как зверь, почуявший свободу. Где-то неподалёку, в тени заброшенного переулка, машина ждала своего хозяина, припаркованная после последней вылазки. Саша дал команду, и через несколько мгновений из тумана послышался низкий гул — мотоцикл сам вырулил к нему, его фары мигнули, как глаза хищника, а корпус блестел в утреннем свете, отражая слабые блики. Саша невольно усмехнулся: эта штука была одним из немногих, что никогда его не подводило, в отличие от клинков, что то и дело глючили, подчиняясь то ли его нервам, то ли этому проклятому искину.       Он подошёл к мотоциклу, провёл рукой по холодному металлу, ощущая знакомые выщербины и царапины — следы его жизни, полной крови и риска. Саша бросил взгляд на себя: потрёпанная куртка, испачканная пылью и кровью, волосы, спутанные и липкие от пота, руки, покрытые грязью и мелкими порезами. Нет, так не пойдёт. Он обещал Лаппланд встречу, а являться к ней в таком виде — всё равно что прийти на свиданку в образе бомжа, только что выбравшегося из канавы. Она, конечно, посмеётся, обнажит свои клыки и скажет что-нибудь едкое, но Саша не хотел давать ей лишний повод. Да и самому себе он задолжал хоть немного порядка после всего этого хаоса.       Урсус оседлал мотоцикл, чувствуя, как сиденье слегка прогибается под его весом. Рёв мотора разорвал утреннюю тишину, отдавшись вибрацией в костях, и Саша невольно расслабился — этот звук всегда был для него как музыка, заглушающая внутренний шум. Надел шлем, дал газу, и мотоцикл сорвался с места, разрезая туман. Ветер ударил в лицо, холодный и резкий, унося с собой запах крови и пыли, что всё ещё цеплялись к его одежде. Урсус мчался домой — в своё убежище, маленькую квартиру на окраине, заваленную старыми запчастями и оружием, где он мог хоть на час забыть о бойнях, искинах и заказчиках в чёрных костюмах.

***

      Лаппланд стояла у кафе, прислонившись к облупленной стене здания. Её высокая фигура выделялась на фоне треснувших витрин — растрёпанные волосы падали на лицо, как дикая грива, а потёртая куртка, давно выцветшая и лишившаяся каких-либо знаков, слегка колыхалась на ветру. Кафе находилось в районе Костяного Шпиля — оживлённом квартале Талвисоты, где над улицами возвышалась старая башня связи, покрытая ржавчиной и остатками антенн, похожая на скелет давно забытого прошлого. Улица тянулась вдоль северной границы района, окружённая высотками с неоновыми вывесками и аккуратными жилыми блоками, чьи окна отражали утренний свет. Кафе стояло на углу, между перестроенным заводом, теперь превращённым в жилой комплекс, и небольшим торговым центром с яркими витринами, где продавали синтетическую еду и дешёвые гаджеты. Улицы кипели жизнью: люди спешили по делам, дети с визгом носились у фонтана через дорогу, а голоса продавцов сливались в гудящий ритм города.       Она сунула руки в карманы, пальцы нащупали смятую пачку сигарет. Вытащила одну, небрежно чиркнула зажигалкой — старой, с выгравированным волком, чьи края стёрлись от времени, — и поднесла к губам. Пламя осветило её лицо на миг, высветив бледную кожу, тёмные круги под глазами и едва заметную чёрную прожилку орипатии, что тянулась вдоль шеи. Она затянулась, и дым вырвался из её рта, закружившись в воздухе, заглушая слабый металлический привкус, что иногда пробивался в горле. Её взгляд — острый, цепкий, как у хищника, что выжидает добычу, — скользил по улице. Она замечала всё: женщину с сумкой, что торопилась к остановке, парня с голографическим планшетом, что смеялся с друзьями, шорох в переулке — то ли ветер, то ли стайка птиц.       Талвисота окружала её своей неподвижной тяжестью. Этот город не двигался, как другие, но в его застывших стенах пульсировала жизнь — чистые линии высоток, запах кофе и металла, что смешивался с ветром, гул голосов, что звучал как дыхание живого существа. Лаппланд стояла здесь раньше, чем обещала Саше, не потому, что торопилась его увидеть — хотя его фиалковые глаза засели в её памяти глубже, чем она хотела бы признать, — а потому, что тесные стены её студии давили сильнее, чем редкие уколы орипатии. Она выдохнула дым, наблюдая, как он растворяется в утреннем воздухе, и бросила взгляд на кафе. Сквозь треснувшее стекло "Чёрного Когтя" виднелись занятые столики, потёртые стулья и девушка за стойкой, что с улыбкой разносила подносы, не замечая волчицы снаружи. Это место выглядело слишком простым для таких, как они с Сашей, но он выбрал его, и Лаппланд решила подыграть. Пока.       Ветер тронул её волосы, и она поправила выбившуюся прядь, когда низкий гул двигателя мотоцикла разрезал шум улицы. Звук приближался, становясь всё громче, пока чёрный зверь не вынырнул из-за угла и не затормозил прямо рядом с ней. Лаппланд вздрогнула — едва заметно, но сердце ёкнуло от неожиданности. Она тут же спрятала испуг за привычной маской равнодушия, хотя в голове уже трижды обматерила этого урсуса и его проклятую тарахтелку. Мотоцикл затих, и из-под шлема показались белые медвежьи уши, а затем и их обладатель. Саша снял шлем, ухмыльнулся, его фиалковые глаза блеснули в утреннем свете.       — Долго ждёшь? — спросил он, голос чуть хриплый, но с ноткой непринуждённости.       Лаппланд прищурилась, скрестив руки на груди, и бросила с лёгким ехидством:       — Ты опоздал на десять минут.       — Радуйся, что я вообще приехал, — он спрыгнул, и тяжёлые ботинки стукнули по асфальту. Подошёл ближе.       На нём была потёртая кожаная куртка и тёмные карго, а тяжёлые ботинки глухо стукнули по асфальту. Он провёл рукой по спутанным волосам, из-под которых торчали белые уши, и шагнул ближе. Лаппланд скользнула взглядом по нему, заметив тонкую красную полоску на запястье — след крови, что он не удосужился смыть. Она прищурилась ещё сильнее, но промолчала, мысленно добавив ему ещё пару крепких слов.       — Пошли, поедим, — бросил он, кивнув в сторону кафе.       Лаппланд фыркнула, оттолкнулась от стены и выпрямилась, её тон был резким:       — Не голодна.       Саша пожал плечами, его улыбка стала чуть шире.       — Зато я щас слона съем, — ответил он и двинулся к двери, не оглядываясь, уверенный, что она пойдёт следом.       Лаппланд закатила глаза, но всё же шагнула за ним, толкнув дверь кафе с чуть большей силой, чем нужно. Колокольчик над входом звякнул резко, и несколько голов внутри повернулись в их сторону, но быстро потеряли интерес. Саша прошёл к столику у окна, бросив шлем на соседний стул, и плюхнулся на сиденье, его куртка скрипнула о потёртую обивку. Лаппланд села напротив, скрестив ноги и откинувшись назад, её поза излучала вызов, хотя она сама этого не замечала.       Внутри "Чёрного Когтя" было тепло, пахло синтетическим кофе и свежей выпечкой, что слегка перебивало запах металла и улицы. Столики были заняты людьми — кто-то пил из потёртых кружек, кто-то листал голографические экраны, а пара подростков в углу хихикала над чем-то на планшете. Девушка за стойкой — робот, с короткими волосами и натянутой улыбкой — подошла к ним с меню, голографическим планшетом, мигающим тусклым светом. Саша ткнул в пару пунктов, заказав пирог с клубничной начинкой и кофе, и бросил взгляд на Лаппланд.       — Точно не хочешь?       — Ты глухой? — отрезала она, но её пальцы забарабанили по столу, выдавая нетерпение.       Лаппланд сидела напряжённо, почти не касаясь спинки стула — готовая в любой момент сорваться с места. Её взгляд скользнул по грязному окну, по прохожим, по дронам, мелькавшим за стеклом, и снова вернулся к Саше. Он не торопился. Официантка роботизированной внешности принесла заказ, и Саша аккуратно отломил кусочек пирога, отправил в рот, прикрыв глаза с видом человека, который никуда не спешит. Лаппланд стиснула зубы, наблюдая за этим спектаклем. Её когти бессознательно царапнули пластик стола, оставив едва заметные полосы.       — Так что за работа? — бросила она, когда молчание стало невыносимым. — Или ты меня сюда затащил, чтобы я смотрела, как ты жрёшь?       Урсус проглотил, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В его фиалковых глазах мелькнула насмешка.       — Слушай внимательно. Есть заказ от Реджи. Наша цель — глазной имплант. Лежит на складе в доках, прямо под носом у Мальстрёма. Платят тридцать тысяч.       Лаппланд подалась вперёд, но он поднял палец, останавливая её.       — Условия такие: семьдесят на тридцать в мою пользу. Либо берёшь заказ, либо исчезаешь с моих глаз долой. И больше ко мне не подходишь.       Он снова взял вилку, отрезал ещё кусок пирога, но не понёс в рот, а замер, глядя на неё в упор. В кафе кто-то засмеялся, звякнула посуда, но за их столиком повисла тишина. Лаппланд смотрела на него так, будто прикидывала, с какой стороны удобнее перерезать глотку. Её клыки сверкнули в усмешке, но глаза остались холодными.       — семьдесят на тридцать? — переспросила она, растягивая слова. — А ты не охренел ли, урсус? Я буду рисковать шкурой, а ты просто постоишь рядом и соберёшь сливки?       — А что, неплохая идея, — сказал он с ленивой ухмылкой, прожевал и добавил уже серьёзнее: — Если бы я просто стоял рядом. Но, во-первых, я обеспечиваю выход и прикрываю. Во-вторых, это я нашёл заказ, договорился с Реджи, взял на себя ответственность. В-третьих, — он чуть наклонился вперёд, оценивающе смотря на неё, — ты не похожа на местную. У тебя нет ни связей, ни репутации. Прости, дорогуша, но похоже, ты в этом городе никто. Увы и ах, мои ставки выше.       Лаппланд открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил:       — И самое главное — время. Имплант нужно забрать сегодня. У нас есть полтора часа, чтобы привести себя в порядок, и добраться до доков. Если мы не успеем, его либо продадут на чёрном рынке к вечеру, либо какой-нибудь психованный мальстрёмовец вставит себе и глазом моргнуть не успеешь. По другому никак.       Он откинулся назад, давая ей переварить информацию. Лаппланд молчала, только желваки ходили под кожей. Её пальцы сжались в кулак, потом расслабились. Она перевела взгляд на улицу — там, за грязным стеклом, сновали люди, дроны, машины. Город жил своей жизнью, равнодушный к её проблемам.       — А если я откажусь? — спросила она наконец, не глядя на него.       Саша пожал плечами, доедая пирог.       — Тогда я поеду один. Или найду кого-то другого. Но платить буду уже ему. А ты останешься здесь, без денег, без работы и, судя по твоему виду, без нормального ужина. — Он кивнул на её тощий кошелёк, торчащий из кармана куртки. — Выбор за тобой.       Лаппланд резко повернулась к нему. В глазах полыхнуло — она ненавидела, когда её ставили перед фактом. Ненавидела, когда не оставляли выбора. Но хуже всего было то, что этот самоуверенный медведь был прав.       — Значит, так, — процедила она, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в стол, чтобы оказаться ближе к нему. — семьдесят на тридцать. Я согласна. Но если ты меня кинешь, если окажется, что это засада, или ты решишь сбежать в самый ответственный момент, — её голос понизился до шипения, — я найду тебя, урсус. Даже если ты зароешься в самую глубокую дыру в этом городе. И выпущу тебе кишки. Медленно.       Саша встретил её взгляд. Его глаза не дрогнули. Он даже улыбнулся — криво, хищно, но в этой улыбке не было тепла, только подтверждение: он услышал, он принял вызов. Он допил кофе одним глотком, оплатил роботу, подхватил шлем и поднялся.       — Договорились, — кивнул он, уже надевая шлем. — Через полтора часа, жду тебя в секторе семь, у доках. И, Лаппланд... — он чуть приспустил шлем, чтобы его было слышно. — Если что, кишки я предпочитаю выпускать сам. Так что без обид.       Дверь звякнула колокольчиком, и урсус скрылся в утреннем тумане. Лаппланд осталась сидеть за столом, глядя на пустую чашку из-под кофе, к которой она так и не притронулась. Пальцы сами собой сжались в кулак, когти снова царапнули пластик, оставляя едва заметные полосы — сегодня уже вторые. Она перевела взгляд на дверь, за которой исчез Саша, и задержала дыхание, пытаясь унять бешеный стук в груди.       — Cazzo... — выдохнула она сквозь зубы.       Слово прозвучало тихо, почти беззвучно, но в нём было всё: и злость на этого самоуверенного медведя, и злость на себя за то, что пришлось согласиться.       Официантка-робот с безмятежной улыбкой на металлическом лице проплыла мимо, собирая посуду с соседних столиков. Её движения были отточенными, безликими — подхватить тарелку, протереть стол, скользнуть дальше. На Лаппланд она даже не взглянула. Для неё все посетители были просто единицами в системе обслуживания: заказал — оплатил — ушёл. Если бы эта железка знала, что «посетительница» всего двадцать минут назад мысленно прикидывала, с какой стороны удобнее перерезать глотку её последнему клиенту, улыбка, наверное, сползла бы. Но роботам плевать. Они просто выполняют программу.       Лаппланд проследила за ней взглядом — от стойки до дальнего столика, где робот аккуратно протирал поверхность, не пропуская ни миллиметра. В кафе было тепло, пахло синтетической выпечкой и кофе, но внутри Лаппланд всё ещё горела. Горела от унижения, от вынужденной слабости, от того, что этот урсус — этот наглый, самодовольный зверь — поставил её на место так легко, будто она была нашкодившим щенком.       Она резко встала, опрокинув стул. Металлический грохот разнёсся по залу, несколько голов повернулись в её сторону, но быстро потеряли интерес — в Талвисоте каждый сам за себя, и чужие проблемы никого не волнуют. Лаппланд не стала поднимать стул. Пусть эта железка убирает. Она направилась к выходу, но на полпути остановилась. Обернулась к стойке, где робот замер, ожидая оплаты. Голографический экран на его груди мягко пульсировал голубым.       — Уже оплачено, — бросила Лаппланд, кивнув в сторону столика. — Клиент расплатился.       Робот моргнул экраном — раз, другой. Секунда ушла на проверку данных, на сверку с сетью, на подтверждение транзакции.       — Подтверждаю, — произнёс он ровным, синтезированным голосом. — Счёт закрыт. Благодарим за посещение. Желаете что-нибудь ещё?       — Желаю, чтобы этот урсус подавился своими тридцатью процентами, — буркнула она, толкая дверь.       Робот ничего не ответил.       На улице моросил мелкий дождь — не ливень, а противная, липкая морось, которая пробирается под куртку и заставляет ёжиться даже самых стойких. Лаппланд подняла воротник, сунула руки в карманы и быстро зашагала прочь от кафе. Куда — она и сама не знала. Просто подальше от этого места, от этого столика, от этого разговора. Шаги гулко отдавались по мокрому асфальту. Вокруг сновали прохожие — кто-то спешил по делам, кто-то прятался под козырьками остановок, кто-то просто стоял и курил, глядя в никуда. Лаппланд не видела их. Перед глазами всё ещё стояла его ухмылка — кривая, хищная, довольная. Он знал, что выиграл. Знал с самого начала.       — Порка мадонна... — выдохнула она, останавливаясь под навесом какой-то забегаловки.       Дождь барабанил по ржавому козырьку, создавая монотонный шум, который хоть немного заглушал мысли. Лаппланд прислонилась к стене, закрыла глаза. Вдох-выдох. Нужно успокоиться. Нужно собраться. Полтора часа у неё есть, чтобы прийти в себя, вернуться домой за мечами, приехать в доки, придумать, как не дать этому медведю сесть ей на шею окончательно. Семьдесят на тридцать — это хреново, это унизительно для неё, но это лучше, чем ничего. И если она покажет себя в деле, если этот заказ пройдёт гладко, может быть, в следующий раз условия будет ставить она...