CyberKnights

      Сумерки над доками Талвисоты — это даже не время суток, а состояние воздуха. Серый, тяжелый, пропитанный выхлопами грузовых дронов и вонью тухлятины. Солнце уже село за горизонт, но город ещё не зажёг огни — повисла та самая липкая пауза, когда дневная смена разбежалась по норам, а ночная ещё не выползла. В такие минуты доки выглядят особенно дохлыми: краны застыли, контейнеры громоздятся безымянными могильниками, только редкие искры сварки где-то вдалеке напоминают, что здесь ещё теплится жизнь.       Саша оставил мотоцикл в тени разгруженного контейнера. Далеко прятать смысла нет — здесь каждый кусок металла либо чей-то, либо скоро станет ничьим. Но привычка есть привычка: заглушить, проверить, не светится ли. Мотоцикл ответил довольным урчанием остывающего двигателя. Всё в порядке.       Он двинулся вдоль забора, перешагивая через лужи мазута, в которых, как в чёрных зеркалах, отражались редкие огни портовых кранов. Рабочие попадались редко — смена заканчивалась, последние люди в грязных комбинезонах спешили к остановкам, перекрикиваясь через плечо. Дроны-грузчики сновали над головами, таская контейнеры с механическим усердием, не обращая внимания на человека внизу. Для них все люди — просто помехи в системе навигации.       Урсус нашёл удобную точку — груда старых покрышек у стены полуразрушенного ангара. Забрался наверх, лёг на живот. Отсюда открывался вид на цель. Не идеальный, но достаточный. Склад Мальстрёма притулился в самом тёмном углу доков, подальше от лишних глаз. Двухэтажная коробка из гофрированного металла, проржавевшего до такой степени, что казалось — её держит только краска, которой уже не видно. Но это обманка. Саша знал: эти ублюдки вбухивают всё бабло не в фасад, а в начинку. Охрана, дроны, оружие — вот что для них важно.       Он прикрыл левый глаз, активируя имплант. Мир дёрнулся, поплыл, и через секунду склад оказался в тридцати метрах, а не в трёхстах. Десятикратный оптический зум — штука, за которую Саша был готов целовать того, кто придумал вживлять электронику прямо в глазницу.       На крыше — россыпь антенн, две турели («Кобры», старые, но злые) и три дрона-разведчика, висящих в воздухе с ленивой уверенностью хозяев жизни. Красные огоньки пульсировали в унисон — видимо, подвязаны к одному контроллеру. Это плохо для них, хорошо для него. Если грохнуть контроллер, они просто упадут с неба, как переспелые фрукты. Вот только самого контроллера нигде не было видно.       Внизу, у главных ворот, тёрлись двое. Наёмник всмотрелся в лица через прицел импланта. Типичные мальстрёмовцы — люди, которые обменяли плоть на металл и ни разу не пожалели. У первого вместо правой руки — тяжёлый механический протез, армейского образца, с торчащими кабелями и следами сварки. На лице — шрамы в тех местах, где кожа не прижилась к имплантам. У второго — половина черепа закрыта металлической пластиной, из-под которой тянутся тонкие трубки к баллону на поясе. Дышит через фильтр? Или просто качает в себя что-то, что заменяет кровь? Неважно. Они на посту, значит, умрут первыми.       Саша перевёл взгляд на окна второго этажа. За мутными стёклами угадывались силуэты. Кто-то ходил, кто-то сидел, кто-то жестикулировал, споря о чём-то. В одном из окон мелькнул яркий свет — видимо, включили паяльную лампу. Точно, там же могут пытаться вставить имплант прямо сейчас. Если это так, времени почти нет.       Он сканировал периметр, отмечая про себя каждую мелочь: запасной выход с торца был завален ящиками, но пролезть можно, вентиляция узкая, человек не пройдёт, но для гранаты самое то, патрули ходят по двое, но редко, сбиваются в кучу у входа, где стоит бочка с огнём. "Греются, суки" - подумал урсус.       — Двадцать, говорила Реджи, — пробормотал он себе под нос. — Ну-ну. Тут все тридцать, если не сорок.       Но это даже к лучшему. Больше целей — меньше шансов, что кто-то выживет и побежит за подмогой. А если побегут — значит, придётся бегать за ними, а Саша не любил бегать. Он любил, чтобы враги падали там, где стоят. Он уже собрался слезать, когда услышал шаги. Лёгкие, почти бесшумные, но цепкое ухо уловило хруст гравия под подошвами. Урсус не обернулся. Только усмехнулся в темноту.       — Явилась, — сказал он негромко.       Лаппланд вынырнула из-за штабеля контейнеров, как ночной хищник, уверенный в своей неуязвимости. Волосы растрепались, на куртке блестели капли то ли дождя, то ли пота, но глаза — холодные, собранные, уже сканировали окрестности быстрее любого оптического импланта.       — Долго же искать тебя, — бросила она, останавливаясь в паре метров. — Прячешься как крыса.       — Разведываю, — коротко ответил тот, даже не взглянув в её сторону. Он спрыгнул с покрышек, отряхнул куртку и только тогда повернулся к ней. — Слушай. Похоже, на втором этаже имплант. Я прочешу всё сверху, ты — снизу... Всё.       Лаппланд прищурилась.       — Это и есть весь план?       — А что, надо было нарисовать схему? — усмехнулся он. — Ты в Сиракузах тоже по схемам работала?       Она оскалилась, обнажив клыки, но в глазах мелькнул опасный огонёк.       — В Сиракузах я работала так, как хотела. И если мне что-то мешало — я это убивала.       — Ну вот, — Саша пожал плечами. — Убей всех, кто мешает, а я отвлеку часть на себя сверху и заберу имплант.       Лапланд хрипло рассмеялась. Коротко, зло, но в этом смехе уже не было прежней ярости — только дикий азарт, который горел в её глазах ярче любых огней доков.       — Cazzo, с тобой хотя бы не скучно.       Она шагнула в темноту, к складу. Саша проводил её взглядом — всего секунду, не больше. Белая грива мелькнула между контейнерами и растворилась в тенях, будто её и не было. Только лёгкий хруст гравия под подошвами ещё какое-то время доносился из темноты, но вскоре стих и он. Урсус развернулся и полез на крышу.       Он двинулся вдоль забора, держась в тени. Справа громоздились штабеля контейнеров — синие, красные, ржавые, с облупившейся краской и логотипами корпораций. Слева тянулась стена полуразрушенного ангара, за которой угадывалось открытое пространство доков — там гудели генераторы, перекликались рабочие, изредка взревывали двигатели грузовых дронов. Где-то там, в темноте, уже кралась Лаппланд, но Саша старался не думать о ней. Её дело — шуметь. Его дело — работать.       Он пересёк узкий проулок, прижимаясь к стене, и замер, услышав приближающиеся шаги. Из-за угла вывернули двое — типичные мальстрёмовцы в тяжёлых куртках, с дешёвыми имплантами, светящимися в темноте алым. Один нёс наперевес дробовик, второй лениво попыхивал сигаретой. Парень вжался в нишу, затаил дыхание. Они прошли в метре от него, даже не взглянув в его сторону. О чём-то переговаривались, но ветер уносил слова.       Саша выдохнул только когда их шаги стихли вдали. Впереди высилась гряда контейнеров, уходящая вверх на четыре этажа. Дальше, за ними — крыша склада. Можно было бы обойти по земле, но там патрули, прожектора и открытое пространство. Глупо. Урсус огляделся, прикидывая маршрут. Контейнеры стояли неровно, некоторые были сдвинуты, образуя наклонные плоскости и щели. Для обычного человека — почти непреодолимая стена. Для него — только разминка.       Он подошёл к нижнему ящику, примерился. Рванул вперёд, запрыгнул на выступ, ухватился за край. Подтянулся, перекинул тело. Металл под пальцами был холодным и шершавым, кое-где острые заусенцы, но ладони привычны. Дальше пошло легче. Урсус перепрыгивал с контейнера на контейнер, двигаясь по-звериному бесшумно. Внизу, в щелях между ящиками, мелькали огни, слышались голоса — патрули обходили территорию, не подозревая, что прямо над ними, в трёх метрах, скользит тень.       На третьем ярусе контейнеры кончились. Дальше шла глухая стена склада — гофрированный металл, никаких выступов, только редкие вентиляционные решётки. Но наёмник знал, что делать. Он активировал импланты. Лёгкое гудение — и из предплечий с тихим щелчком выскользнули клинки. Они не были предназначены для лазанья, но Саша давно понял: если воткнуть их в стену под правильным углом, они держат вес. Только надо аккуратно, чтобы не соскользнуть.       Парень разбежался по последнему контейнеру, отталкиваясь ногой от самого края, и прыгнул вперёд, в пустоту. На секунду время будто замерло — под ним зияла пропасть в пять метров, внизу мелькали тени, а впереди была только ржавая стена склада, готовая принять его. Он вонзил клинки одновременно, что есть силы ударив предплечьями по металлу. Лезвия вошли с оглушительным скрежетом, высекая сноп ярких искр, брызнувших в разные стороны. Руки едва не вырвало из плечевых суставов от резкой остановки — Саша повис на стене, раскачиваясь как маятник. Ноги болтались в воздухе, ища опору, но под ними была только пустота.       — Твою мать... — выдохнул он сквозь зубы, чувствуя, как клинки медленно проскальзывают вниз, прорезая металл. Оставляют за собой две длинные, кривые борозды.       Он дёрнулся, пытаясь зафиксироваться, но правая рука соскользнула — клинок вырвался из стены, и Саша едва не рухнул вниз, повиснув на одной левой. Лезвие жалобно взвизгнуло, выдерживая вес, но металл вокруг него начал прогибаться.       — Сука... Давно, я таких фокусов не вытворял...       Саша раскачался, ухватился правой рукой за край только что пробитой борозды, подтянулся, и, не давая себе времени на раздумья, снова вонзил клинок выше. На этот раз глубже, до упора. Лезвие вошло в металл, как нож в масло, и застряло. Надёжно. Снизу донеслись крики. Саша бросил быстрый взгляд вниз — там, в свете прожекторов, метались фигуры. Кто-то тыкал пальцем вверх, в сторону искр. К нему уже бежали другие.       — Шустро, — прохрипел Саша, перебрасывая левую руку выше.       Лезвия вонзались в стену снова и снова, каждый раз высекая новые снопы искр. Они сыпались вниз, подсвечивая его силуэт, делая его идеальной мишенью. Саша знал это, но останавливаться было нельзя. Где-то внизу хлопнул выстрел. Пуля взвизгнула рядом с ухом, выбив кусок металла в считанных сантиметрах от головы. Парень дёрнулся, но не остановился. Ещё рывок. Второй выстрел — пуля ударила в стену прямо под ним, осыпав ноги градом осколков. Третий — прошёл мимо.       — Да чтоб вы сдохли, — прошипел он, вколачивая клинки в металл с удвоенной яростью.       Мышцы горели огнём, дыхание сбилось, но он уже почти добрался. Край крыши был в метре над ним. Саша подтянулся, ухватился пальцами свободной руки за край, повис на одной руке. Лезвия выскользнули из стены, и он на мгновение повис над пропастью, удерживаясь только хваткой пальцев. Снизу снова заорали. Кто-то отдавал команды, кто-то палил уже очередями. Пули вгрызались в стену веером, но Саша уже перекинул тело через край, кубарем вкатился на крышу и замер, прижимаясь к холодному металлу всем телом.       Он лежал, тяжело дыша, слушая, как беснуются внизу. Но они уже не видели его. Крыша была пуста. Только ветер гулял над головой, да редкие огни портовых кранов мигали где-то вдалеке. Саша перевернулся на спину, уставился в чёрное небо. Грудь ходила ходуном. Пот заливал глаза.       — Щас бы пива холодного — усмехнулся он.       Где-то внизу, со стороны главного входа, вдруг раздался дикий вопль, а следом за ним — знакомый, хриплый смех, от которого даже у него, видавшего всякое, по спине пробежали мурашки. Урсус приподнялся на локтях, глянул в сторону звука. Там, в трёхстах метрах, у входа на склад, уже началось. Мелькали тени, слышалась стрельба, и этот смех — безумный, торжествующий, леденящий кровь.       — Ну наконец-то — усмехнулся он. — Вовремя, чокнутая.       Смех Лаппланд внизу резанул по ушам, но сейчас он звучал лучше любой музыки — значит, жива. Саша поднялся на ноги, отряхнул куртку и впервые по-настоящему огляделся. Крыша склада раскинулась перед ним — плоская, залитая тусклым светом прожекторов, утыканная антеннами, вентиляционными шахтами и техническим хламом. Ветер трепал волосы, доносил снизу запах пороха и металла. И крики. Много криков. Он перезарядил дробовик, дослал патрон в патронник. Металлический лязг прозвучал неожиданно громко в этой хаотичной симфонии.       — Ну, вперёд, — пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к тем, кто сейчас стоял у него на пути.       Два дрона, оставшиеся в воздухе, заметили движение. Их красные сенсоры развернулись в его сторону, и они синхронно рванули к нему, на ходу выдвигая стволы. Саша рванул с места — не побежал, а взорвался движением. Адреналин ударил в кровь, стирая усталость, стирая всё, кроме одной единственной цели. Первый дрон открыл огонь — очередь прошла веером, выбивая искры из металла за его спиной. Саша ушёл в перекат, вскочил и, не целясь, всадил заряд дроби прямо в летящую машину.       Термиты взорвались оранжевым цветком, оплавляя корпус. Дрон клюнул носом, задымил и рухнул вниз, с крыши, прямо в толпу мальстрёмовцев, которые как раз выбегали из главных ворот. Внизу заорали с новой силой. Второй дрон заходил с фланга, поливая очередью. Пули взвизгнули рядом, одна чиркнула по рукаву, оставляя дымящийся след. Саша развернулся, и рванул прямо на дрон.       В последний момент прыгнул, оттолкнувшись от вентиляционной шахты, взмывая в воздух. Клинки богомола выскользнули из предплечий с тихим шипением. В полёте он резанул наискось — сначала правым, потом левым. Лезвия вспороли корпус дрона, как консервную банку. Искры, масло, дым — всё это взорвалось фонтаном. Саша приземлился на крышу, перекатился и тут же вскочил, не глядя на то, что осталось от железной твари.       Внизу Лаппланд заливалась смехом, и этот смех становился всё ближе. Саша двинулся к первой турели. Та уже развернулась, наводя стволы. Он не сбавил шага. Просто шёл. Выстрел — и заряд дроби снёс турель с крепления вместе с куском обшивки. Вторая турель успела дать очередь — пули застучали по металлу вокруг, одна обожгла плечо, но Саша даже не поморщился. Он подскочил к ней, в прыжке вонзил клинок прямо в оптический прицел. Лезвие пробило бронестекло, вошло внутрь, и турель затихла, дёрнувшись в последний раз.       — Четыре, — выдохнул он, выдёргивая клинок.       Люк в центре крыши распахнулся. Оттуда, матерясь и стреляя на ходу, полезли люди. Трое. Пятеро. Семь.       Парень оскалился. Он рванул вперёд, навстречу. Первый выстрел из дробовика в упор — грудь ближайшего превратилась в кровавое месиво, тело отбросило назад, сбивая тех, кто лез за ним. Саша бросил дробовик, повисший на ремне, и полностью перешёл на клинки. Правое лезвие — в горло, левое — блокирует ствол автомата, разворот, удар ногой в колено, хруст, вопль, и тут же добивающий удар клинком в затылок. Саша двигался, как танцор, как спринтер, как пуля.       Один из них, здоровенный детина с гидравлическим протезом вместо руки, успел схватить Сашу за плечо. Саша даже не пытался вырваться — он просто вонзил клинок ему под челюсть, снизу вверх, до упора. Тело обмякло, и Саша отшвырнул его в сторону, как мешок с мясом. Последний охранник, тощий, с безумными глазами и кучей дешёвых имплантов, попытался сбежать обратно в люк. Саша не дал ему этого шанса. Он подхватил с пола чей-то автомат и, даже не целясь, выпустил очередь в спину. Тело кубарем покатилось по лестнице вниз.       Урсус стоял посреди крыши, тяжело дыша. Кровь стекала по клинкам, капала на металл. Ему на плечо упал чей-то палец. Он стряхнул его, даже не взглянув. Внизу Лаппланд всё ещё смеялась. Где-то совсем близко. Похоже, она в экстазе. Саша подошёл к люку, заглянул вниз. Там, в полумраке, мелькали тени, слышалась стрельба и этот безумный, заливистый смех.       — Я уже иду, — сказал он в пустоту. — Не скучай там без меня.       Он спрыгнул в люк. Приземление вышло жёстким — он рухнул на груду мешков, сваленных прямо под выходом с крыши, перекатился и мгновенно вскинул дробовик, сканируя пространство. Инстинкты, вбитые годами, работали быстрее мозга. Вокруг было темно. Почти. Тусклый свет пробивался снизу, из огромного ангара, который гудел, как растревоженный улей. Саша находился на узкой металлической площадке — что-то вроде технического балкона, опоясывающего второй этаж склада. Внизу, метрах в пяти, простиралось основное пространство: заставленное стеллажами, заваленное ящиками, контейнерами и старой техникой. Там мелькали тени, гремели выстрелы, и сквозь весь этот ад пробивался знакомый, хриплый смех.        Лаппланд была на месте. Саша перевёл дыхание, прижимаясь спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин всё ещё гулял по венам, но он уже брал себя в руки. Работа не закончена. Он выглянул с балкона, оценивая обстановку. Внизу, прямо под ним, кипела бойня. Лаппланд кружилась в толпе мальстрёмовцев, как бешеный волчок, оставляя за собой кровавый след. Мечи сверкали в тусклом свете, разрубая плоть и металл с одинаковой лёгкостью. Её окружало не меньше десятка, но она не просто держалась — она наслаждалась каждым мгновением.       — Неплохо идёт, — прошептал Саша, и на губах заиграла хищная усмешка.       Взгляд скользнул вдоль стены — туда, где в глубине этажа, метрах в сорока отсюда, горел свет в окне кабинета. Имплант был там. Сорок метров. И несколько дестяков врагов между ним и целью. Слева заскрежетал металл. Саша резко развернулся, вскидывая дробовик. Из-за угла вывалились двое — типичные мальстрёмовцы с перекошенными от ярости лицами и дешёвыми имплантами, светящимися алым в темноте.       — А вот и гости, — усмехнулся Саша и нажал на спуск.       Первый выстрел разнёс грудь ближайшего. Заряд дроби вошёл точно в солнечное сплетение, разрывая плоть, кроша рёбра, превращая внутренности в кровавое месиво. Тело отбросило назад, оно врезалось в перила балкона, перегнулось и рухнуло вниз, в самую гущу схватки. Оттуда донеслись вопли и маты — видимо, труп приземлился удачно.       Второй противник успел выстрелить. Пуля взвизгнула рядом, выбив искру из стены. Саша ушёл в перекат, уходя с линии огня, и, не вставая, выстрелил снова. Заряд угодил врагу в колено. Нога ниже сустава просто исчезла, разлетевшись ошмётками костей и мяса. Мальстрёмовец заорал, рухнул на пол и попытался ползти, оставляя за собой кровавый след.       Саша подошёл, остановился над ним. Посмотрел в глаза, полные боли и ужаса. Усмехнулся.       — Беги, — сказал он и выстрелил в голову.       Череп лопнул, как переспелый арбуз. Мозги, кровь и осколки костей веером разлетелись по стене.       Из двери справа выбежали ещё трое. Саша выстрелил, не целясь. Первого снял сразу — заряд вошёл в грудь, выбив фонтан крови. Второй попытался укрыться за ящиками, но Саша уже сближался. Клинки богомола выскользнули из предплечий с тихим шипением. Одним движением он перерубил врагу горло. Лезвие вошло в шею сбоку, вышло с другой стороны, рассекая артерии, трахею. Кровь хлынула фонтаном, заливая Саше лицо, грудь, руки. Он слизнул солоноватую жидкость с губ и отшвырнул тело.       Третий, увидев это, попытался сбежать обратно. Саша не дал ему шанса. Дробовик изрыгнул — дробь пробила лопатки, лёгкое, вышло из груди. Враг рухнул, ещё живой, ещё дышащий, сжимая руками торчащий из груди металл. Саша подошёл, глядя в затухающие глаза, добил прикладом в висок.       Внизу Лаппланд продолжала свой концерт. Судя по звукам, она добралась до главного входа и теперь разбиралась с теми, кто пытался сбежать. Крики, лязг металла, и этот безумный, заливистый смех, от которого кровь стыла в жилах даже у видавших виды наёмников. Саша двинулся дальше по балкону. Нужно было найти лестницу вниз, в основной ангар. Имплант ждал где-то там, в кабинете начальника.       Кровь стекала по стволу дробовика, капала на пол. Саша перезарядился, даже не глядя. Пальцы делали своё дело сами. Он провёл языком по губам — там всё ещё чувствовался солоноватый привкус. Чужой. Горячий. Он стёр его тыльной стороной ладони и двинулся дальше по балкону. Впереди, за штабелями ящиков, угадывались новые силуэты. Те, кто ещё не понял, что смерть уже пришла.       Но враги не кончались. Саша продвинулся ещё на несколько метров вдоль балкона, перешагивая через трупы, когда из темноты вынырнули ещё четыре. Краем глаза он видел окно кабинета — оно горело всё ближе. Метров двадцать, не больше. Саша встретил их улыбкой.        Парень встретил их улыбкой. Дробовик выплюнул заряд — один упал. Второй попытался выстрелить, но Саша уже был рядом. Клинок перерубил ствол автомата, второй — рассёк шею. Кровь хлынула на пол. Третий бросился в рукопашную, надеясь на грубую силу. Саша ушёл от удара, схватил его за голову и с силой вбил лицом в металлическую колонну. Хруст лицевых костей, зубы, кровь — всё смешалось в одно месиво. Тело обмякло.       Четвёртый попытался бежать — не к лестнице, а обратно, в глубь балкона. Туда, где была цель. Саша выстрелил ему в спину. Заряд дроби разнёс позвоночник в районе поясницы. Враг рухнул, парализованный, ещё живой, ещё орущий. Саша подошёл, поставил ногу ему на голову и нажал. Хруст. Тишина.       Саша вытер лицо свободной рукой, но кровь уже заливала глаза. Он перезарядил дробовик, проверил клинки. Дыхание сбилось, мышцы горели, адреналин начинал спадать, уступая место тяжёлой, выматывающей усталости.       Он насчитал десять, но из темноты уже лезли новые. Саша перезарядил дробовик, проверил клинки. Дыхание сбилось, мышцы горели, адреналин начинал спадать, уступая место усталости. А они всё лезли.       Из-за угла выбежали сразу пятеро. За ними — ещё трое. Из дверей, из проходов, отовсюду. Саша стрелял, рубил, бил, но они не кончались. Дробовик щёлкнул пустым магазином — Саша отбросил его, переходя на клинки. Кровь хлестала из ран, заливала пол, стены, потолок. Тела падали под ноги, он спотыкался о них, но продолжал двигаться, потому что остановиться значило умереть.       — Да, откуда вы лезете, твари?! — заорал он, всаживая клинок очередному в глаз.       Из темноты выходили новые, свежие, злые. Саша отступил к стене, тяжело дыша. Спина вжалась в холодный металл, и через куртку он чувствовал каждую заклёпку, каждый стык листов — они впивались в лопатки, но это было единственное, что сейчас удерживало его от того, чтобы сползти вниз. Грудная клетка ходила ходуном, лёгкие горели огнём, пытаясь выжать кислород из спёртого, пропахшего порохом и кровью воздуха. Каждое дыхание давалось с хрипом, с присвистом — адреналин всё ещё гулял по венам, но ресурс тела был не бесконечен.       Балкон превратился в бойню. Стены в кровавых потёках, ящики изрешечены пулями и забрызганы так, что не разобрать родного цвета. Под ногами хлюпало. Саша перевёл взгляд с ближайшего трупа — тот смотрел в потолок вытекшими глазами — на толпу впереди. Там ждали новые. А вокруг, куда ни глянь, лежали те, кто уже не встанет.       Справа, метрах в трёх, обрыв балкона и перила, за которыми — пустота. Слева, за штабелем ящиков, темнел проход к лестнице вниз. Но не туда. Не сейчас. Урсус поднял глаза и посмотрел вперёд, вдоль балкона. Там, за десятками спин, за стволами, за скалящимися мордами, горел тусклый свет. Окно кабинета. Метров пятнадцать, не больше. Между ним и этим светом — два десятка стволов.       Двадцать, а может и больше хищных шакалов, променявшие человечность на железо. Они выходили из теней, из-за стеллажей, из дверей, из проёмов, о существовании которых Саша даже не подозревал. Высокий, худой, с руками, заменёнными на гидравлические манипуляторы, за спиной которого гудели сервомоторы. Коренастый, с половиной лица, закрытой металлической пластиной, из-под которой тянулись тонкие трубки к баллону на поясе. Тощий, с горящими алым глазами и дергающейся челюстью — явно переборщил с боевыми стимуляторами. Они были везде.       Кольцо сжималось. Медленно, не торопясь. Они знали, что он никуда не денется. Зверь загнан в угол, и теперь можно не спешить, можно смаковать момент. Некоторые ухмылялись, обнажая металлические зубы. Кто-то поигрывал оружием — тесаками, цепями, имплантированными лезвиями, торчащими прямо из предплечий. Один, здоровенный детина с кувалдой наперевес, даже облизнулся, глядя на Сашу.       Внизу, в ангаре, Лапланд всё ещё дралась. Саша слышал её смех — он пробивался сквозь гул голосов, сквозь лязг металла, сквозь автоматные очереди. Она была где-то там, у главных ворот, судя по звукам, и у неё было жарко. Очень жарко. Но до неё не добраться. Между ними стояла стена из вооружённых до зубов психопатов, и каждому из них было плевать на жизнь — свою и чужую.       — Реджи, сука... — прохрипел Саша, чувствуя, как горечь подкатывает к горлу. — Я тебя, блядь, прибью...       В ответ — только тишина. Нейроинтерфейс молчал. Реджи было плевать. Ей платили за результат, а не за точность подсчётов. Один из мальстрёмовцев шагнул вперёд. Тощий, с безумными глазами и длинным тесаком в руке. На поясе у него болталась связка чьих-то ушей — трофеи, сувениры. Он улыбнулся щербатым ртом и поиграл оружием, наматывая круги перед Сашей, как шакал перед загнанным волком.       — Ну что, урсус, — протянул он, смакуя каждое слово. — Допрыгался? Щас мы тебя на запчасти пустим. Импланты твои вырежем — на рынке хорошие деньги дают.       Остальные засмеялись. Низко, зло, предвкушающе. Они сжимали кольцо, но не набрасывались — им нравилась эта игра. Традиционная забава шакалов перед тем, как разорвать добычу.       Саша выпрямился, насколько позволяли силы. Ноги дрожали, руки дрожали, перед глазами всё плыло от усталости. Кровь с лица заливала глаза, и он даже не пытался её вытереть — всё равно бесполезно. Дробовик в руке весил тонну, магазин был пуст, и он даже не помнил, когда выбросил последние гильзы. Клинки... клинки ещё могли работать, но мышцы уже не слушались.       — Давай, — оскалился тощий, подходя ближе. — Дёрнись напоследок. Хочу посмотреть, как ты подохнешь.       Саша смотрел на него. Смотрел сквозь пелену усталости, сквозь кровавую муть, застилающую глаза. И вдруг, внутри, что-то дрогнуло. Не мысль. Не чувство. Что-то глубже. Тёплая волна прокатилась по позвоночнику, от копчика до затылка. Дрожь в руках прекратилась. Мышцы перестали гореть. Усталость не исчезла, но отошла на задний план, уступая место чему-то другому. Чему-то, что жило в нём всегда, с самого первого дня, но редко выходило наружу.       — Тяжело? — раздался голос внутри. Не его. Чужой. Древний. Голодный.       Саша почувствовал, как губы растягиваются в улыбке. Не его улыбке — чужой. Слишком широкой, слишком неестественной для человека, который только что был на грани. Тощий с тесаком, стоявший в паре метров, замер. Его щербатая ухмылка сползла с лица, сменившись выражением, в котором смешались недоумение и животный страх.       — Что за херня? — прохрипел он, пятясь назад. — Глаза... у него глаза светятся...       Саша выпрямился. Движение вышло не резким, не судорожным — плавным, текучим, словно всё его тело вдруг стало послушным чужой воле. Вместо усталости пришло что-то другое. Холодное. Спокойное. Голодное.        — Отдыхай, — прошелестело внутри, с лёгкой насмешкой. — Дальше действовать буду я...       Саша хотел возразить, хотел рвануть контроль обратно, но тело уже не слушалось. Он мог только наблюдать. Голова медленно повернулась, обводя взглядом собравшихся. Фиолетовый свет в глазах пульсировал в такт сердцебиению. Каждый из мальстрёмовцев, поймавший этот взгляд, чувствовал, как по спине пробегает холодок. Кто-то попятился, кто-то, наоборот, сжал оружие крепче, пытаясь заглушить страх яростью.       — Эй, — крикнул кто-то из задних рядов, но голос сорвался на хрип. — Чего встали? Кончайте его! Быстро!       Тощий замахнулся тесаком — Саша видел каждую царапину на лезвии, каждую каплю пота, срывающуюся с его лба. Время будто сплющилось в лепёшку. Внутри раздалось довольно: «Вкусный...» Саша не побежал. Он просто оказался рядом. Дробовик ещё дымился после последнего выстрела — и в следующую секунду пальцы уже бросили цевьё, а из предплечий с тихим шипением выскользнули клинки. Никакого переключения, никакой паузы. Одно движение — и мир стал другим: резким, острым, быстрым.       Тощий даже не успел опустить руку. Саша врезал ему коленом в солнечное сплетение, сбивая дыхание, и одновременно — клинок правой руки вошёл в левый глаз, как в масло. Без хруста, почти без звука. Тощий дёрнулся, разинул рот, но крик не успел родиться — Саша уже провернул лезвие, рванул на себя и отшвырнул тело в сторону, даже не глядя, куда оно полетело. Важно было другое: те, кто стоял за ним. Их оставалось девятнадцать.       — В очередь, сукины дети. Процедура поглощения только началась! — оскалился он толпе.       Сзади, из-за ящиков, выскочили сразу трое. Саша развернулся, но не к ним — вверх. Укреплённые сухожилия метнули его на груду контейнеров, и пока враги ломились к тому месту, где он только что стоял, дробовик уже смотрел им в спины сверху. Бах! — и один из троих исчез в красном тумане, забрызгав ошмётками товарищей. Бах! — второй упал, подкошенный, с развороченным позвоночником.       Третий успел развернуться и вскинуть автомат. Саша спрыгнул прямо на него, приземляясь клинками в грудь. Лезвия вошли под рёбра, пропороли лёгкие, вышли наружу со стороны спины. Враг захрипел, выплёвывая кровь, а Саша уже перекатился, уходя от новой очереди. Счёт умер.       Цифры — для людей, для бухгалтеров. А здесь была только музыка. Они лезли со всех сторон, эти куски мяса в куртках, и Саша — или то, что теперь жило в его теле — двигался в этом потоке, как дирижёр в оркестре смерти.       Клинки плясали. Не мелькали — именно плясали, оставляя в воздухе мокрые росчерки. Артерии расходились с тихим шипением, выпуская пар на холод. Позвоночники под клинками хрустели так сочно, что хотелось зажмуриться от удовольствия. Куски плоти отлетали и шлёпались на пол, и каждый шлепок отдавался где-то внутри довольной вибрацией.       Одного он решил разобрать на части. Медленно, с чувством. Сначала правую руку — она отделилась легко, даже слишком, и это показалось смешным. Потом левую — пришлось чуть надавить, но когда кость хрустнула, по телу разлилось тепло. Враг упал на колени, уставился на культи, откуда хлестало так щедро, будто внутри открыли кран. Он заорал — пронзительно, вкусно. Саша дал ему проораться. Насладился звуком. Потом подошёл сзади, взял за волосы (мягкие, дурацкие, человеческие), запрокинул голову и полоснул по горлу. Кровь ударила фонтаном, тёплая, солёная, брызги попали на губы. Он облизнулся. Тело рухнуло, но это уже было неинтересно.       Другой, с безумными глазами, пытался стрелять. Саша перехватил его руку, глядя в зрачки, расширенные так, что они заняли пол-лица. Медленно, смакуя каждый миллиметр, вогнал клинок в правый глаз. Тот забился, захрипел, но рука не дрогнула. Клинок провернулся — хруст хрящика, влажный чавкающий звук, и глазное яблоко выскочило наружу, повиснув на тонкой нитке нерва. Красиво. Как ёлочная игрушка. Саша отрезал его, глядя в уцелевший глаз врага — в том плескалась такая бездна ужаса, что захотелось засмеяться. Из пустой глазницы хлестало, заливало щёки, а враг всё ещё жил, всё ещё пытался зажать дыру пальцами, и это было так забавно, что Саша позволил ему поваляться ещё пару секунд, прежде чем добить.       Третий, к сожалению, умер слишком быстро. Но это не беда — Саша продолжал рубить его тело. Просто потому что это было приятно. Клинки входили в мёртвую плоть с тем же удовольствием, что и в живую. Он крошил кости, перемешивал внутренности, пока под ногами не осталось только красное месиво, в котором плавали осколки и клочья одежды. Похоже на фарш. Почти аппетитно.       Кто-то попытался сбежать к лестнице. Глупый. Вкусный. Саша метнулся следом, перепрыгивая через трупы — они пружинили под ногами, и это было приятно. Догнал беглеца у выхода. Схватил за шиворот, развернул к себе. В глазах мальстрёмовца плескалось такое, отчего хотелось петь. Чистый, дистиллированный ужас. Саша смотрел в эти глаза и медленно, с расстановкой, вгонял клинок ему в живот. Медленно-медленно, чтобы тот прочувствовал каждую миллисекунду. Лезвие вошло в брюшину, пропороло желудок, и оттуда хлынуло тёплое, смешанное с кровью. Враг заорал, захлёбываясь собственным содержимым, а Саша, глядя в его затухающие глаза, провернул клинок. Расширил рану. Потом выдернул, и, пока тот оседал, перерезал горло — легко, как масло.       Вокруг творилась симфония. Стрельба, крики, мат, лязг — всё сливалось в единый гул, и Саша слышал в этом гуле каждую ноту. Пули взрывали стены, рикошетили, и некоторые попадали в своих — это было особенно смешно. Один из мальстрёмовцев, целясь в Сашу, снёс голову своему товарищу. Тот рухнул с развороченным черепом, и Саша расхохотался. Громко, открыто, заливисто.       — Браво! — крикнул он, и голос прозвучал не его.       Фигура мелькала среди них, как тень, как ветер, как смерть, которая вдруг решила поиграть в салочки. Он не думал — зачем? Тело знало само. Оно чувствовало врагов кожей, слышало их страх за милю, улавливало движение раньше, чем мозг успевал послать сигнал.       Из горла вырвался смех. Низкий, вибрирующий, чужой. Смех сытого хищника, который наконец дорвался до добычи. И от этого смеха у ближайших врагов подгибались колени. Они падали на них сами, без удара — просто потому что ноги переставали держать. А Саша шёл дальше. Смеясь. Пробуя кровь на вкус. Наслаждаясь каждым криком, каждым хрустом, каждой лужей, в которую ступали его ботинки.       — Куда же вы, сучки — прошелестел голос Саши, усиленный акустикой пустого ангара. — Мы ещё не закончили! Чем сильнее вы сопротивляетесь, тем вкуснее мясо!       Внизу, в основном зале, Лаппланд замерла на мгновение, услышав этот звук. Она только что разрубила очередного противника от плеча до грудины и теперь стояла, тяжело дыша, глядя вверх, на балкон второго этажа. Оттуда доносились крики, хруст, и этот жуткий, леденящий душу смех.       — Madonna santa, — выдохнула она, и на её губах заиграла безумная улыбка. — Что ж ты такое, урсус?       Вокруг неё сжималось кольцо из оставшихся мальстрёмовцев — человек десять, не меньше. Они видели, что их главный враг замер, отвлёкшись на звуки сверху, и решили воспользоваться моментом. Один из них, здоровенный детина с двумя клинками вместо рук, рванул вперёд, целясь ей в спину. Лаппланд развернулась быстрее, чем он успел моргнуть. Её меч рассёк воздух, и голова детины слетела с плеч, покатившись по полу, забрызгивая кровью стоящих рядом. Тело ещё бежало по инерции пару шагов, прежде чем рухнуть.       — Не до вас, щенки, — бросила она, и в её голосе звучало нетерпение. Она снова посмотрела наверх. — Эй, урсус! Мне там хотя-бы оставь кого-нибудь!       Сверху донёсся новый взрыв смеха, и вслед за ним — глухой удар чего-то тяжёлого о пол балкона. Саша тем временем продолжал свой танец. Он поймал очередного за горло. Тот дёргался, пытался вырваться, но пальцы сжимались всё сильнее, с наслаждением чувствуя, как под кожей бьется жилка. Саша приподнял его над полом — легко, будто тот весил не больше мешка с тряпьём. Заглянул в глаза. Хорошие глаза. Много страха. Вкусно. Клинок вошёл под рёбра медленно, чтобы враг успел почувствовать каждое мгновение. Лезвие пропороло диафрагму, вошло в лёгкое. Тот захлебнулся кровью, попытался что-то сказать, но из горла вырывались только булькающие хрипы. Саша держал его так несколько секунд, наблюдая, как жизнь уходит из глаз, как тело обмякает, как последняя теплая судорога пробегает по мышцам. Красиво.       Он отбросил его в сторону — туда, где уже росли горы трупов.       Цифры кончились. Счёт умер где-то после третьего десятка, когда стало ясно: эти всё равно не кончатся, пока он не перебьёт их всех. Мальстрёмовцы, те, кто ещё мог двигаться, в ужасе пятились, но балкон был узок, ящики и бочки загромождали проходы, и бежать было некуда. Они застревали в собственных ловушках, и Саша добирался до них одного за другим.       Одному он перерубил позвоночник ударом по спине — тот рухнул, парализованный, и ещё долго кричал, глядя, как Саша перешагивает через него к следующей жертве. Крик был хорош — высокий, чистый, почти музыкальный. Другому вогнал клинок в затылок — череп хрустнул приятно, с глухим внутренним эхом. Третьего, уже раненого, просто сбросил с балкона вниз, и тело с глухим стуком приземлилось прямо в гущу битвы, где Лаппланд как раз добивала очередную группу.       Она подняла голову, увидела падающее тело, и расхохоталась в ответ.       — Красиво идёт! — крикнула она, отбивая очередную атаку. — Эй, может, у тебя есть брат? Мне бы такого напарника!       Саша даже не обернулся. Внизу было неважно. Важно было здесь. Эти — последние. Они ещё дышали, ещё пытались прятаться за ящиками, ещё надеялись. Глупые. Вкусные. Последние прижались к стене, сжимая оружие побелевшими пальцами. Глаза — расширенные, бешеные, но в глубине застыл липкий ужас, который невозможно спрятать даже за самой злобной гримасой. Тот, что стоял ближе всех — здоровенный детина с половиной лица, заменённой металлической пластиной, и тяжёлым пулемётом в руках — сплюнул кровавую слюну и оскалился, обнажая стальные зубы.       — Чё вылупился, урод? — прорычал он, но голос предательски дрогнул. — Думаешь, если наших положил, так ты непобедимый? Я тебя, щас так нашпигую, мать родная не узнает!       Второй, тощий, с горящими алым имплантами глазами и нервно дёргающейся челюстью, судорожно перезаряжал пистолет-пулемёт. Патроны сыпались из трясущихся рук, и он, матерясь, пытался поймать их, не сводя взгляда с приближающейся фигуры.       — Заткнись! — прошипел он своему товарищу. — Не беси его, придурок! Видишь, что с ним? Это вообще не человек, это...       — Да плевать! — перебил третий, молодой, с совсем свежими имплантами, ещё не успевшими врасти в плоть. Он выхватил нож, полоснул себя по ладони, размазывая кровь по лицу — какой-то дикий ритуал, чтобы заглушить страх. — Кровь, понял? Он из плоти и крови! Сдохнет, как все! Щас я ему...       Он рванул вперёд, но ноги подкосились на скользком от крови полу, и он едва не упал, схватившись за ящик. Смех Саши — низкий, вибрирующий — прокатился по балкону, и этот звук был страшнее любого крика.       — Обожаю смелых — прошелестел голос, не принадлежавший человеку. — Они вкуснее.       Первый, с пулемётом, не выдержал — нажал на спуск. Очередь хлестнула веером, вгрызаясь в ящики, взрывая доски, высекая искры из металлических балок. Пуля чиркнула по плечу, оставляя кровавую полосу — не потому что промахнулся, а потому что Саша качнулся в сторону за долю секунды до того, как очередь должна была прошить его грудь. Пулемётчик вёл стволом, пытаясь поймать цель, но цель двигалась быстрее, чем он успевал реагировать. Саша не стоял на месте — он скользил, уходя с линии огня, пригибаясь, используя ящики как прикрытие, и всё это за какую-то секунду. Пулемётчик выпустил остатки магазина, но пули лишь взрывали пространство вокруг. Саша уже был в двух метрах слева от того места, где стоял секунду назад. Пулемётчик выругался, потянулся за новым магазином, и этой секунды хватило. Саша рванул вперёд, клинок взлетел.       Пулемётчик, бросив бесполезный магазин, перехватил своё оружие за ствол и, взревев, обрушил его на Сашу, как дубину. Удар пришёлся вскользь — Саша ушёл в сторону, но приклад всё же задел плечо, сбивая инерцию атаки. В ту же секунду тощий, с горящими алым глазами, метнул в него нож. Лезвие вонзилось в предплечье, разрезав куртку и кожу, но Саша даже не взглянул на рану.       — Заебал уже! — заорал тощий, но радость его была недолгой.       Саша выдернул нож одной рукой и, не глядя, метнул обратно. Лезвие вошло тощему в плечо, разрывая мышцы, и тот заорал, выронив пистолет. Но не упал — зубы стиснуты, в глазах бешенство, он рванул из-за спины монтировку и бросился вперёд, целясь Саше в голову. Молодой тем временем, воспользовавшись заминкой, метнулся в сторону, перекатился и, оказавшись за спиной Саши, полоснул ножом по ноге. Лезвие вошло глубоко, рассекая икроножную мышцу. Урсус пошатнулся — впервые за этот бой. Кровь хлынула из раны, заливая пол.       Но Саша развернулся быстрее, чем тот успел моргнуть. Клинок левой руки описал полукруг и рассёк молодому лицо — от лба до подбородка, выбивая глаз, рассекая нос, губы, обнажая зубы и челюстную кость. Кровь, ошмётки плоти, осколки зубов брызнули во все стороны. Молодой захлебнулся собственным криком, рухнул на колени и завалился набок, дёргаясь в конвульсиях.       Тощий с монтировкой обрушил удар на Сашу сбоку. Саша принял его на клинок — металл взвизгнул, высекая искры. Монтировка скользнула по лезвию и врезалась Саше в ребра. Хруст — одна, а может, две кости треснули. Саша выдохнул воздух, но не остановился. В ответный удар вложил всю злость, всю ярость, всю кровь, кипевшую в жилах. Клинок вошёл тощему в живот, пропорол брюшину, вспорол кишечник. Тощий заорал, выпустил монтировку, вцепился в руку Саши, пытаясь оттолкнуть, но пальцы скользили по залитой кровью коже. Саша проворачивал клинок медленно, смакуя, глядя в безумные глаза, горевшие алым даже сейчас.       — Сдохни, — прохрипел тощий, выплёвывая кровь. — Сдохни, мразь...       Он рванул из кармана гранату, выдернул чеку. Саша вырвал клинок, отшвырнул его в сторону и рванул прочь, укрываясь за ящиками. Взрыв разнёс тощего на куски, забрызгав кровью и ошмётками весь балкон.       Пулемётчик, перезарядивший наконец своё оружие, выпустил остатки магазина в ящики, за которыми укрылся Саша. Пули взрывали дерево, металл, высекали искры. Одна пробила укрытие насквозь, чиркнув по щеке, оставляя глубокий порез.       — Выходи, сука! — орал пулемётчик, всаживая последние патроны. — Выходи, я тебя...       Он не договорил. Саша вылетел из-за укрытия с другой стороны, куда пулемётчик не успел развернуть ствол. Клинок взлетел и опустился, перерубив руку с оружием. Пулемётчик заорал, глядя на культю, из которой хлестала кровь, и в тот же миг второй клинок вошёл ему в горло. Саша стоял над ним, даже не сбив дыхание. Кровь хлестала из раны на ноге, но он словно не замечал. Трое врагов лежали у его ног — один разорван взрывом, второй с разрубленным лицом, третий с перерезанным горлом.       Фиолетовый свет в глазах пульсировал ровно, спокойно. Слишком спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого из ноги только что хлестала кровь, а сломанные рёбра скрежетали при каждом вдохе. Саша чувствовал это каждой клеткой — чужое присутствие, которое теперь полностью распоряжалось его телом. Он был где-то глубоко внутри, запертый в тёмном углу сознания, как пассажир на заднем сиденье автомобиля, который несётся в пропасть, а водитель даже не смотрит на дорогу. Только здесь вместо дороги была груда окровавленных тел, а вместо пропасти — нечто гораздо более страшное.       — Ты... что ты делаешь? — попытался крикнуть Саша, но голос прозвучал жалким шёпотом где-то на задворках разума. Личность даже не обратила внимания. Или просто проигнорировала.       Тело наклонилось. Медленно, почти лениво, как сытый зверь, который не торопится, потому что знает — добыча никуда не денется. Пальцы правой руки, ещё секунду назад сжатые в кулак, разжались, и ладонь потянулась к ближайшему трупу — к тощему, с развороченным взрывом животом. Кровь там уже запеклась тёмной коркой, но внутренности всё ещё влажно блестели в тусклом свете. Саша почувствовал, как пальцы коснулись края раны. Тёплая, липкая влага. И в то же мгновение по всему телу разлилось странное ощущение — не боль, не холод, а что-то среднее между глубоким удовлетворением и животным голодом, который вдруг начал затихать, насыщаться.       — Нет... Да сколько можно... — прошептал Саша, но голос утонул в нарастающем гуле.       Сознание поплыло. Картинка перед глазами задрожала, пошла рябью, как старый телевизор с разбитым кинескопом. Звуки стали глухими, далёкими, словно кто-то накрыл голову толстым одеялом. Саша чувствовал, как тело делает ещё одно движение — наклоняется ниже, ближе к этой рваной ране, и в тот же миг тьма сомкнулась над ним, мягкая и тёплая, как объятия.       Сколько это длилось? Секунду? Минуту? Час? Саша не знал. Не мог знать. Когда сознание вернулось, он не сразу понял, где находится. Перед глазами всё ещё плыли разноцветные круги, в ушах стоял глухой звон. Он моргнул раз, другой, третий — картинка начала проясняться. Всё тот же балкон. Всё те же трупы. Тощий лежал в той же позе, раскинув руки, глядя в потолок невидящими глазами.       Но что-то изменилось.       Урсус чувствовал это кожей. Не мог объяснить, но чувствовал. Воздух вокруг стал другим — тяжелее, гуще. И запах. Запах крови, который и так висел здесь плотной пеленой, теперь казался... насыщеннее. Свежее. Он опустил взгляд на свои руки. Они снова висели вдоль тела, расслабленные, пальцы чуть подрагивали. Кровь на них — та же, что и была. Или нет? Саша не мог понять. В полумраке балкона, при тусклом свете пробивающихся через разбитые окна лучей, всё выглядело одинаково красным.       Он перевёл взгляд на ногу. Туда, где только что зияла глубокая рана от ножа молодого. Штанина была разорвана. Вокруг дыры темнели пятна засохшей крови. Но под ними... под ними была чистая, целая кожа. Ни пореза, ни шрама, ни даже намёка на то, что минуту назад здесь была рана, из которой хлестала кровь.       Саша провёл рукой по рёбрам. Там, где треснули кости от удара монтировкой, сейчас не было даже боли. Он надавил сильнее — ничего. Целый. Предплечье, в которое тощий метнул нож, тоже не болело. Саша с удивлением уставился на руку, ожидая увидеть там след от ранения, но куртка была разорвана, а под ней — чистая, бледная кожа.       Он снова посмотрел на тощего. Труп лежал в той же позе. В той же луже крови. Но что-то в его позе... Саша не мог понять, что именно. Может, рука лежала иначе? Может, голова была чуть повёрнута? Может, рана на животе казалась глубже? Или это игра света? Саша смотрел на тело несколько долгих секунд, пытаясь уловить разницу, но чем дольше смотрел, тем сильнее сомневался. Всё было как будто на месте. И в то же время — не совсем.       — Твою мать, — выдохнул он, и его передёрнуло. Не от холода — от липкого, неприятного чувства, разлившегося внутри.       В груди, где-то глубоко, довольно заурчала Личность. Это чувство было невозможно с чем-то перепутать — сытость, удовлетворение, почти эйфория, разливающаяся по телу тёплой волной. Саша ненавидел это чувство. Ненавидел каждый раз, когда оно приходило.       — Ты... — начал он, но договорить не успел.       Снизу, из ангара, донёсся смех Лаппланд. Он ворвался в тишину, как порыв ветра — громкий, заливистый, совершенно неуместный в этом царстве смерти. Эхо заметалось между стеллажами, отразилось от стен, подпрыгнуло под высоким потолком и покатилось дальше, заглушая последние всхлипы умирающих и шипение перегретых ламп. Казалось, сам воздух завибрировал от этого звука — дикого, торжествующего, полного той особенной радости, которая бывает только у тех, кто только что вышел из мясорубки и обнаружил, что всё ещё жив.       Саша дёрнулся, как от удара током. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, выгоняя из головы остатки того странного, чужого тумана. Он моргнул, прогоняя наваждение, и прислушался.       — Che spettacolo! — донеслось снизу, и в этом возгласе слышалось неподдельное восхищение происходящим. — Да вы тут все перевешались, что ли? Эй, урсус! Ты там живой ещё?       Голос Лаппланд звучал хрипло, но в нём не было ни следа усталости — только азарт, удовлетворение и лёгкая насмешка, которую она, кажется, не умела прятать даже в такие моменты. Парень выдохнул, провёл рукой по лицу, стирая кровь, и только сейчас заметил, что пальцы дрожат. Не от страха — от перенапряжения. И от того, что только что произошло там, за ящиками, чего он не мог объяснить даже самому себе.       — Живой, — крикнул он в ответ, прочищая горло. Голос прозвучал ровно — намного ровнее, чем следовало бы после такого боя. — Спускаюсь.       Саша уже сделал шаг к лестнице, когда что-то внутри — не мысль, а скорее липкий холодок вдоль позвоночника — заставило его замереть. Он не сразу понял, что именно его остановило. Звуки? Внизу всё ещё грохотала Лаппланд. Запахи? Здесь воняло смертью так, что хоть противогаз надевай. Но что-то было не так. Что-то в самой атмосфере этого угла балкона, куда он почему-то не хотел оборачиваться.       Он заставил себя повернуть голову. Тощий лежал там же. Всё та же поза, всё та же пустая глазница, уставившаяся в потолок. Всё тот же развороченный живот, из которого вывалились внутренности. Всё та же лужа крови, расползающаяся по полу.       Ничего не изменилось. Или изменилось? Саша принюхался. Кровь — она везде, она пропитала воздух до состояния, когда кажется, что дышишь ржавчиной. Но здесь, в этом углу, запах был другим. Не сильнее, не слабее — просто... другим. Более тёплым, что ли? Будто только что пролитым, а не тем, что уже час подсыхает на бетоне.       Он мотнул головой, прогоняя наваждение. Чушь. После такого боя любая херня в голову лезет. Урсус отвернулся и решительно зашагал к лестнице. С каждым шагом странное ощущение таяло, растворялось в гуле собственного дыхания и грохоте, который всё ещё доносился снизу. Ботинки хлюпали по лужам, оставляя за собой тёмные следы, и он старался не думать о том, почему спина перестала болеть там, куда пришёлся удар монтировкой.       Саша спустился по лестнице, перешагивая через трупы, и вышел в основной ангар. Здесь было тише. Намного тише, чем наверху. Гул генераторов где-то в глубине здания, редкие хлопки горящих ламп, шипение пара из пробитых труб — и этот запах. Запах смерти, пропитавший всё вокруг так плотно, что, казалось, его можно было резать ножом. Кровь залила бетонный пол сплошной тёмной лужей, в которой отражался тусклый свет прожекторов. Ноги утопали в этом месиве, и каждый шаг отзывался липким, чавкающим звуком.       Лаппланд стояла посреди этого кровавого моря, уперев руки в бока, и с довольным видом оглядывала поле боя. Вокруг неё громоздились тела — штук двадцать, не меньше. Они лежали в самых неестественных позах: кто-то скорчился, обхватив руками распоротый живот, кто-то замер с вывернутой головой, кто-то так и застыл с занесённым для удара оружием, так и не успев его опустить. Кровь, внутренности, осколки костей — всё это перемешалось в одну жуткую мозаику, которую Лаппланд, судя по выражению лица, рассматривала с нескрываемым удовольствием.       Кто-то из раненых ещё шевелился. Один из мальстрёмовцев, молодой парень с развороченной грудью, пытался ползти к выходу, оставляя за собой кровавый след. Лаппланд заметила это краем глаза, лениво подошла и, даже не глядя, одним точным ударом меча пробила ему затылок. Тело дёрнулось и замерло. Без спешки. Без эмоций. Словно рутинная работа, которую она выполняла тысячу раз.       Услышав шаги, она обернулась. На лице заиграла кривая усмешка, но когда взгляд упал на Сашу, усмешка на секунду дрогнула. Совсем чуть-чуть — может, Саше даже показалось. Но он знал, что не показалось. Лаппланд умела скрывать эмоции, но не настолько хорошо, чтобы он не заметил.       — O, bello! — воскликнула она, вытирая меч о чью-то куртку. Лезвие оставляло на ткани тёмные, влажные полосы. — А ты жив. Я уж думала, ты там наверху решил остаться на вечное поселение.       Саша остановился в паре метров от неё. Только сейчас, спустившись с балкона, он начал выходить из того странного, мутного состояния, в котором пребывал последние минуты. Дрожь пробежала по телу — мелкая, противная, от которой свело мышцы. Он провёл рукой по лицу, стирая кровь, и пальцы действительно дрожали. Он сжал их в кулак, спрятал в карман, чтобы Лаппланд не заметила. Внутри, где-то глубоко, всё ещё чувствовалось то странное спокойствие — сытое, удовлетворённое, чужое.       — Смотрю, ты тут тоже не скучала, — криво усмехнулся Саша, кивая на груды тел. Голос звучал на удивление ровно, хотя внутри всё ещё боролись опустошение и тот чужой, сытый покой.       Лаппланд убрала мечи в ножны и, не обращая внимания на его попытку отшутиться, деловито прищурилась.       — Красиво стреляли, красиво рубились. А теперь к делу, урсус. — Она ткнула пальцем в его сторону. — Имплант где? А то я тут не ради спортивного интереса задницу рвала.       Саша моргнул.       Имплант...       Мысли ворочались тяжело, как камни. Он попытался вспомнить, когда в последний раз видел эту чёртову пробирку. До боя? Во время? Провал — пустота. Только фиолетовая пелена и ощущение чужого, сытого довольства.       — Ты чего завис? — голос Лаппланд резанул по ушам. — Потерял, что ли?       Саша машинально похлопал по внутреннему карману куртки. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, цилиндрическое. Он вытащил пробирку — целую, даже без трещин. Стекло тускло блеснуло в рассветном свете, внутри поблёскивала мутноватая жидкость, в которой плавало что-то маленькое, металлическое.       — Вот он, — сказал Саша, и голос прозвучал чересчур ровно.       Лаппланд выхватила пробирку, поднесла к глазам, покрутила, разглядывая на свет. Довольно хмыкнула:       — Цела. И раствор не вытек.       Она отдала имплант обратно ему в руку, и уже хотела отвернуться, но вдруг замерла. Медленно обернулась, прищурилась.       — А чего ты так долго шарился? Забыл, куда положил?       Саша пожал плечами:       — Заебался там. Сам не помню, как её взял.       Лаппланд усмехнулась — криво, без веселья.       — Бывает. Когда в раж входишь, мозги отключаются. — Она кивнула на выход. — Ладно, главное, что цела. Пошли отсюда, пока сюда не набежали те, кто поумнее этих отморозков.       Они вышли из ангара, и ночной воздух ударил в лицо — густой, тяжёлый, пропитанный запахом мазута, ржавчины и перегретого металла. Саша остановился у мотоцикла, положил руку на сиденье. Металл под пальцами был холодным, покрытым мелкими каплями ночной влаги. Он стоял и смотрел на свои руки. Кровь засохла коркой, въелась в складки кожи, забилась под ногти. Чужая. И своя. Теперь уже не разобрать.       Лаппланд опустилась на корточки у стены ближайшего контейнера, прислонилась спиной к прохладному металлу. Мечи, всё ещё не убранные в ножны, лежали поперёк колен. С их лезвий медленно, тягуче капало красное, собираясь в маленькую лужицу на асфальте. Она смотрела на эти капли, не отрываясь, словно видела в них что-то, чего не видел Саша.       — Знаешь, — вдруг сказала она, не поворачивая головы, — в Сиракузах всё было по-другому. Там смерть пахнет по-своему. Старой кровью, вином, предательством. А здесь... — Она повела носом, принюхиваясь. — Здесь смерть пахнет железом и мазутом. Как заводской цех. Даже не верится, что люди умирают точно так же.       Саша молчал. Он не знал, что на это ответить, да и нужно ли было отвечать.       — Ты когда-нибудь думал об этом? — продолжила она, и в её голосе не было привычной насмешки. Только усталость. Глубокая, выматывающая, какая бывает, когда адреналин схлынул, а тело ещё помнит каждый удар, каждый выстрел. — О том, почему мы это делаем?       — Деньги, — коротко ответил Саша.       — Деньги, — эхом отозвалась Лаппланд. — Да. Деньги. А ещё — потому что не умеем по-другому. Потому что этот город высасывает из тебя всё, а взамен даёт только право стрелять первым. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, безрадостной. — Говорят, если долго смотреть в бездну, бездна начинает смотреть в тебя. Херня это всё. Бездна — она внутри. А ты просто учишься с ней жить.       Урсус перевёл взгляд на неё. Ночью её силуэт казался размытым, почти призрачным. Белые волосы растрепались, закрывали половину лица, но он видел её глаза. В них не было безумного блеска, который она обычно носила как маску. Только пустота. Такая же, как у него самого.       — Насмотрелась? — спросил он.       — Насмотрелась, — кивнула она. — На сегодня хватит.       Лаппланд поднялась, убрала мечи в ножны одним плавным, отработанным движением. Посмотрела на Сашу, на мотоцикл, потом на тёмные закоулки доков, уходящие в сторону города.       Саша взглянул на часы, встроенные в нейроинтерфейс. Цифры горели в углу поля зрения: 21:47. Почти десять. Он провёл рукой по лицу, стирая засохшую кровь, и с удивлением понял, что пальцы почти не дрожат. Странно. После такой мясорубки должно было трясти минимум час.       — Клиент будет здесь с минуты на минуту, — сказал он, переводя взгляд на Лаппланд. — Тебе лучше свалить до его приезда. Такие встречи лишних свидетелей не любят.       Лаппланд медленно поднялась. Движения давались ей с трудом — мышцы затекли, пока она сидела на корточках, а адреналин уже давно выветрился, оставив только гудящую усталость. Она поправила куртку, проверила, на месте ли ножны.       — Когда бабки ждать? — спросила она коротко.       — Как только Реджи переведёт. Я скину на нейроинтерфейс.       Она кивнула. Помолчала секунду, потом усмехнулась:       — Смотри не кинь, урсус. А то я знаю, где ты живёшь.       — Угроза принята, — ровно ответил Саша.       Лаппланд хмыкнула, развернулась и, не оглядываясь, зашагала в сторону города. Её силуэт быстро растворился в сером и тёмном тумане, смешался с тенями контейнеров и исчез. Только звук шагов ещё несколько секунд доносился из темноты, а потом стих.       Саша остался один.       Он постоял ещё минуту, прислушиваясь к себе. Тело ломило. Каждая мышца гудела от перенапряжения, в висках стучало, во рту всё ещё чувствовался тот странный, металлический привкус. Но внутри, где-то глубоко, разливалось чужое, тягучее спокойствие. Личность молчала, но он чувствовал её присутствие — как сытый зверь, свернувшийся клубком и довольно урчащий где-то на границе сознания. Он быстро отогнал эту мысль. Слишком много всего. Потом разберётся.       Он сел на мотоцикл, завёл двигатель. Рёв мотора на секунду разорвал тишину доков, эхом заметался между штабелями контейнеров и стих, когда Саша сбросил газ. Руки сами легли на руль, пальцы сжали резиновые накладки, но ехать он не спешил. В груди всё ещё гудела та странная, чужая пустота. Не боль, не усталость — именно пустота, будто внутри выжгли всё, что могло чувствовать. Даже мысли ворочались медленно, нехотя, как старые шестерни, в которые давно не капали масло.       Парень сидел и смотрел перед собой. Там, за контейнерами, горели огни портовых кранов. Они раскачивались на ветру, бросая длинные тени на ржавый металл, на лужи мазута, на груды мусора, который здесь никто никогда не убирал. Высоко в небе, над всем этим хаосом, висела луна — огромная, бледная, равнодушная. Талвисота встречала ночь так же, как провожала день: равнодушно, грязно, с привкусом гари и выхлопов.       Саша полез во внутренний карман куртки. Пальцы нащупали холодное стекло, он вытащил пробирку, поднёс к глазам. В мутноватой жидкости плавала маленькая металлическая искра. Целая. Он покрутил её в пальцах, проверяя, нет ли трещин. Вроде всё в порядке. Он сунул пробирку обратно в карман, застегнул куртку. Пальцы на мгновение замерли на молнии — он заметил, что они больше не дрожат. Совсем. Будто и не было того боя, будто не хлестала кровь из раны на ноге. Только разорванная куртка напоминала о том, что случилось.       Он достал сигарету, прикурил. Глубоко затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие, смешиваясь с тем металлическим привкусом, который всё ещё не проходил. Выдохнул — серая струя растворилась в ночном воздухе. Где-то вдалеке, за контейнерами, послышался звук двигателя. Негромкий, ровный. Клиент. Вовремя. Саша выбросил сигарету, раздавил ботинком. Поднялся с мотоцикла, сунул руки в карманы и приготовился ждать...