Глава 16. Непорочный
12 января 2024 г., 19:13
Чонин уставился на лицо Хёнджина, его глаза были почти такими же прилипчивыми, как и руки, он цеплялся за блондина так, словно только благодаря старшему ещё не плюхнулся на землю. Так оно и было, конечно, но не в этом заключалась суть проблемы. Хёнджин старался не обращать внимания, но эти огромные карие глаза ужасно отвлекали.
— Хён, — прошептал Чонин, прислонившись головой к его плечу. — У меня есть секрет, который я хочу тебе рассказать, — признался младший, и его горячее дыхание коснулось щеки Хёнджина, когда он наклонился, чтобы добавить, — Это супер-секрет, поэтому ты никому не должен рассказывать.
— Обещаю, что никому не расскажу, — сказал блондин, следя за пьяными выходками Чонина. Было проще простого дать ему волю, позволить говорить всё, что хочется, и подыгрывать. Всё, что угодно, лишь бы он не трогал Хёнджина хотя бы минут пять.
Хотя старший всё равно не был уверен, сможет ли выдержать, если Чонин надуется на него, прикусывая нижнюю губу и глядя сквозь ресницы, и сумеет ли игнорировать младшего целую минуту, прежде чем сам забудет, почему вообще разозлился. Чонин, к своему счастью, был слишком красив. А сегодня даже больше, чем обычно.
— Я тебе не доверяю, — пробормотал Чонин, покрепче сжав руку Хёнджина, когда они свернули за угол и вышли на узкую улицу. — Ты похож на сплетницу.
— Кому бы я мог проболтаться? — спросил Хёнджин, на мгновение остановившись, чтобы снова застегнуть молнию на куртке Чонина, которую тот медленно расстёгивал.
— Сынмину, — ответил младший, внимательно следя за движениями Хёнджина. — Ты бы ему вообще всё рассказал. — Блондин вздохнул, чувствуя, что путь от Минхо до квартиры Чонин займёт в десять раз больше времени, чем обычно.
— А если я поклянусь не рассказывать Сынмину твой секрет? Это поможет? — спросил Хёнджин, осторожно ведя Чонина за собой по улице. Тут парень покачнулся и сошёл с тротуара на проезжую часть, и старшему пришлось подтянуть юношу обратно.
Хёнджин был рад, что сейчас глубокая ночь и вокруг не так много машин.
Чонин на мгновение задумался, но потом покачал головой.
— Нет. Я тебе не доверяю. И больше ничего не скажу, — ответил младший, продолжая качать головой, отчего она закружилась, и парень, споткнувшись, упал в руки Хёнджина.
Блондин вздохнул, чувствуя себя крайне разочарованным.
Он был вымотан не на шутку. Ему приходилось бороться не только за то, чтобы удержать младшего в вертикальном положении. Всё тело покалывало, умоляя о чём-то, чего он не мог дать, — и всё из-за Чонина.
Хёнджин не мог поверить в то, каким дразнящим стал парень, как только выпил. А если учесть, что он к тому же стал ещё более цепким, и добавить в эту гремучую смесь Хёнджина — получится просто самое ужасное сочетание. Чонин провёл всю ночь, прижимаясь к парню так, словно ему за это платили. Всё тело Хёнджина гудело от призрачного ощущения рук, которое до сих пор оставалось на его груди и спине. И так легко было представить, как эти сильные руки скользят по его телу…
— О чём думаешь? — спросил Чонин, заметив, что старший уже давно не реагирует на его бессмысленные бредни. Он быстро протянул руку, чтобы погладить Хёнджина по щеке, и захихикал, когда тот устало вздохнул.
— О том, что я больше никогда не позволю тебе пить, — ответил Хёнджин, не обращая внимания на Чонина, который ныл, едва заметно ударяя парня по плечу и жалуясь, что он вообще-то ничуть не пьян.
Парень и в самом деле подумывал о том, чтобы никогда больше не подпускать младшего к алкоголю — по крайней мере, в его присутствии… Нет, это была ложь. Чонин мог делать всё, что ему заблагорассудится, но если он снова напьётся, Хёнджин позаботится о том, чтобы они остались наедине и один из них набрался смелости разобраться во всей херне, что между ними творилась, чтобы ему не пришлось страдать в одиночестве.
Особенно учитывая то, что Чонин всю ночь не унимался, задирал футболку, нежно касался мягкой кожи живота, по несколько минут подряд смотрел на его губы и всю ночь извивался на коленях у Хёнджина. Неудивительно, что блондин готов был взорваться. Но он не будет складывать Чонина пополам и трахать до смерти, пока они не сходят на свидание, не поцелуются по-настоящему и он не получит от Чонина романтическое и идеальное признание, о котором Хёнджин мечтал всё свободное время.
К сожалению, в данный момент эти мысли не казались ему важными, поскольку тело всё ещё помнило, как Чонин был приклеен к нему и как извивался на коленях, не замечая, что делает с Хёнджином. Старший едва мог ходить прямо, и это, к сожалению, не из-за алкоголя, как ему хотелось бы. Как только он доберётся до друзей, собственноручно придушит каждого за то, что не помогли ему.
Хёнджин был рад, что протрезвел, потому что на то, чтобы не тянуть к младшему свои отвратительные лапы, у него ушло всё пьяное самообладание. И всё же он был бы более чем счастлив провести ночь без постоянных нежностей. Тёплые руки Чонина оставляли огненные отпечатки везде, где прикасались, где гладили голую кожу, видневшуюся из рванных джинсов, всё больше и больше возбуждая Хёнджина и не давая ему того, чего он так отчаянно хотел.
У него было много партнёров: кто-то надолго, кто-то всего на одну ночь, но что бы он ни делал, какие бы странные и извращённые вещи ни пробовал — ничто так не заводило, как вид того, как Чонин глядит на него, широко распахнув большие карие глаза, а его руки скользят по животу Хёнджина.
Он мечтал о том, чтобы эти глаза смотрели на него вот так, с таким желанием и потребностью, а в голове возникали образы того, на что способен этот маленький красивый ротик, и как он будет ощущаться, обхватив чл…
— Хёнджин, ты очень красивый, — прохрипел Чонин, пошатываясь рядом и отрывая парня его от грязных мыслей и мечтаний, которые будут развлекать бедную руку старшего ещё долгое время.
Хёнджину оставалось только крепче держаться за Чонина, который, покачиваясь, не желал идти по прямой линии. Джин убьёт Феликса за то, что тот бросил его и сбежал с Чанбином, как только они вышли из квартиры Минхо. Он всё ещё слышал отголоски смеха друзей, издевающихся над ним, и не находил в этом ничего весёлого.
— Прекрасный! — воскликнул Чонин, внезапно остановившись и с силой подтащив Хёнджина к себе. Парень сглотнул, когда младший потянулся к нему, жадно поглаживая щёки, и с обожанием уставился на него.
Хёнджин почувствовал, как всё внутри него затрепетало. В том, как Чонин смотрел на него, было что-то такое, что заставляло чувствовать себя… любимым. Младший глядел на него так, словно он был всем его миром, словно между ними было что-то больше, что-то сильнее, чем влюбленность и влечение, и это заставило Хёнджина ощутить себя ещё более растерянным.
— Бля-я-ять, ты такой красивый, — невнятно произнёс Чонин, слегка покачиваясь, глядя на Хёнджина и с любовью поглаживал его по щеке. — Я хочу укусить тебя за щеку, — вдруг сказал младший, каким-то образом умудрившись не удивить Хёнджина. Из всей той белиберды, которую он нёс всю ночь, эта была ещё адекватной. — Как яблочко, — добавил он, сощурившись и сосредоточив взгляд на щеке Хёнджина. На мгновение парень забеспокоился, что Чонин и правда может просто наклониться и впиться в него зубами. — Это было бы нормально? — спросил он, с восхищением глядя на старшего. В глазах Чонина уличные фонари сверкали как звёзды.
Хёнджин хотел нарисовать его, трахнуть до потери сознания, любить до конца времён, а потом снова нарисовать. Он просто знал, что может часами рисовать, рисовать и рисовать Чонина, увековечивая каждую его частичку.
— Мне кажется, ты слишком много выпил, — сказал Хёнджин, напрягаясь и чувствуя, что вся его одежда слишком тесная. Он попытался потянуть младшего за руку, чтобы заставить двигаться. Нужно было отвести его домой и уложить спать, чтобы самому наконец сбежать домой и принять очень долгий и очень холодный душ. — Нужно было остановиться чуть раньше. Ты пьян.
Хёнджин убьёт Джисона за то, что тот просто продолжал подливать и совсем не давал Чонину протрезветь. Этот мелкий хомяк-засранец точно знал, что делает.
— Я абсолютно трезв, Хёни, — проворчал Чонин, нахмурившись и покачиваясь. — Никогда в жизни не был трезвее, — неубедительно добавил он, выглядя при этом так, словно пытается сосредоточиться на двух Хёнджинах вместо одного того, что был перед ним.
Блондин на полном серьёзе собирался при первой же возможности подсыпать всем соль в кофе за то, что они заставили его пройти через всё это, ведь все прекрасно знали, как Хёнджин относится к младшему.
— Смотри, киса! — неожиданно воскликнул Чонин, а его глаза загорелись от радости. Он вырвал свою руку из хватки Хёнджина и бросился бежать. Страх наполнил старшего, когда он бросился за своим глупым возлюбленным, проклиная себя за то, что не удержал его, но тот упал на землю прямо в кусты, где спряталась кошка.
Хёнджин вздохнул, увидев слегка полноватого домашнего кота, который улизнул, пока Чонин ворковал у куста. Назвать это старое животное кисой, наверное, было комплиментом всей его жизни.
— Хёнджин, там котик, котик, котик, — засмеялся Чонин, хлопая в ладоши как маленький ребенок. Старший покачал головой, поднимая того с земли и отводя подальше от куста.
Если Бог и существовал, то явно был мстительной маленькой сучкой, раз заставил Хёнджина пережить всё это за одну ночь.
— Ага, но давай поздороваемся с кисой утром, — сказал Хёнджин, закатив глаза так сильно, что стало больно. Он действительно собирался после этого потребовать причисления к лику святых и стать первым святым геем. Он это заслужил. — Сначала мы пойдем домой и поспим. Я уверен, что котёнку тоже нужно спать, — добавил он с самой мягкой улыбкой, встретив веселый взгляд Чонина.
Блять, какой же он милый.
— Ты будешь спать со мной? — спросил Чонин, глядя на старшего широкими, как блюдца, глазами. Его губы были приоткрыты: мягкие, пухлые и идеальные в свете уличного фонаря. Вот они, прямо перед Хёнджином, нужно лишь наклониться и поцеловать его. Чонин медленно моргнул, длинные ресницы отбросили тени на его щёки — и мысли Хёнджин отправились прямиком в ёбаную канаву.
— Иисус, блять, Христос, — пробормотал Хёнджин себе под нос, ему стало жарко. Слишком жарко для такой холодной погоды. Голова услужливо напомнила ему, как он целовался с Чонином, как чувствовал его губы, когда они прижимались друг к другу, как рука младшего ощущалась на его теле... И всё, о чём он мог думать — так это о том, как бы он себя чувствовал, если бы поддался и просто взял Чонина, как того хотелось.
Но он не мог.
Хёнджин был глубоко, безнадёжно влюблён в него, и хоть раз в жизни ему хотелось сделать всё правильно. Он был уверен, что Чонин отвечает взаимностью, возможно, не так отчаянно, как Хёнджин, но он знал, что между ними что-то есть. Что-то, что может стать гораздо большим.
— Я очень сомневаюсь, что ты вообще отдаёшь себе отчет в том, что говоришь. — сказал Хёнджин, прикусив губу и стараясь сдержать себя. Он хотел выругаться, но младший уже неодобрительно смотрел на него.
— Я всё понимаю, — проворчал Чонин, скрестив руки на груди и глядя на парня, и снова слегка покачнулся, напоминая, насколько он пьян. Сейчас было не время использовать в своих интересах человека, с которым Хёнджин, как бы страшно это ни звучало, мог бы провести оставшуюся часть своей жизни. — Я просто пригласил тебя в свою постель поспать, а ты упоминаешь имя Христа всуе. Невежливо. Хёнджин, грубиян. Ты мне больше не нравишься, — он надул щёки, глядя на старшего.
Чонин был чертовски милым, когда злился.
— Ты такой ребёнок, когда пьян, — рассмеялся Хёнджин, ткнув парня в щёку. Ему хотелось поцеловать его, но ещё больше желал романтики. Вот бы только проклятая погода захотела сотрудничать, Хёнджин смог бы признаться в любви и поцеловать парня, когда пойдёт снег. Как мечтал Чонин.
— Я не ребёнок, — защищался младший, спотыкаясь, пока Хёнджин тащил его к квартире. Было холодно, и он не хотел, чтобы Чонин заболел. — Я взрослый мужчина. И я могу делать всё, что захочу — сказал он, прижимаясь к старшему так, что тому стало трудно думать.
Чонин был просто чертовски совершенен, и это причиняло боль.
— Да, я очень хорошо осведомлён об этом, — ответил Хёнджин, сухо сглотнув, и слегка оттолкнул от себя парня. Ему нужен был воздух, холодный душ или просто какое-то облегчение, потому что Чонин затуманивал его мысли желаниями, а Хёнджин хотел быть хорошим. Он хотел быть очень порядочным для Чонина, самым лучшим и единственным.
А когда они всё-таки перейдут к чему-то большему, чем целомудренные поцелуи, старший хотел бы быть хорошим, терпеливым и дать Чонину всю ту романтику, о которой тот мечтал в свой первый раз, всю ту любовь, которой сам был лишён во всех своих предыдущих отношениях. Он хотел, чтобы всё было правильно, хорошо и идеально. Но прямо сейчас Чонин только всё усложнял.
— Инни, тебя точно никто не примет за ребёнка, — напряженно произнёс он, всем телом ощущая желание прижать Чонина к ближайшей поверхности и зарыться в него. Его щёки раскраснелись от осознания того, что он зашёл так далеко, что младшему, скорее всего, даже не придётся прикасаться к нему, прежде чем он кончит.
— Ты выглядишь ещё красивее, когда краснеешь, — сказал Чонин, протягивая руку, чтобы снова дотронуться до Хёнджина. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, но не менее соблазнительным. В его словах звучала грусть, будто сквозь эту тоску просачивались осколки разбитого сердца, и Хёнджин задавался вопросом, какие мысли роятся в этой маленькой хорошенькой головке. — Это несправедливо, Джинни. Знаешь, что со мной происходит, когда ты так смотришь на меня? — Спросил он, склонив голову набок, и старший мог только уставиться на него, застыв на мгновение.
Мог ли Чонин иметь в виду… Да не-е-ет… Верно?
— Нет, — ответил Хёнджин, и по его спине пробежала дрожь. Старший должен был отодвинуться от парня, не давать ему ласкать его так, будто они были возлюбленными, а не просто незнакомцами, которые каким-то образом стали друзьями и, возможно, если он правильно понял знаки, скоро станут чем-то большим. — Что мне с тобой делать, Инни? — Он посмотрел в глаза Чонину и наклонился, желая услышать, что тот скажет. Младший улыбнулся и подошёл ближе.
— Ты заставляешь моё сердце биться чаще, — прошептал он, как будто это был секрет. Хёнджин прикусил губу, всё ещё возбужденный, но очень довольный, когда Чонин наклонился ближе, соблазнительно улыбаясь. — А потом бабочки атакуют мой желудок. Это очень неприятно, но в то же время потрясающе — признался парень, и старший сам почувствовал тот самый трепет. Неожиданно младший прижался лицом к его шее, дыхание обдало чувствительную кожу, заставив бедное сердце Хёнджина пропустить удар.
— Ты так приятно пахнешь, — со вздохом произнёс Чонин, дотрагиваясь губами кожи, и этим мягким прикосновением заставил закипеть и без того бурлящую кровь Хёнджина. — От тебя всегда хорошо пахло. Даже в старших классах. Но мне больше нравится, когда у тебя длинные волосы. Это гораздо сексуальнее, — добавил он, затаив дыхание. Хёнджин старался вести себя хорошо, очень старался, но не смог сдержать вырвавшийся у него стон, когда Чонин наклонился ближе, уткнувшись холодным носом в шею и заставляя думать о многом, о чём не следовало, учитывая, что младший был пьян в стельку и не имел ни малейшего представления о том, что вообще делает с Хёнджином.
— Нам действительно стоит отвести тебя домой, — сказал старший, мягко отталкивая Чонина. Он кашлянул, и голова помутилась от желаний. Блондин потянул парня за куртку, чтобы не осталось никаких возможностей вновь прикоснуться к его слабому телу. У Хёнджина есть пределы, и они давно были исчерпаны. Это было ёбаное чудо, что он вообще ещё стоял на ногах, несмотря на то, что был вне себя от похоти, когда Чонин стягивал с него одежду, усевшись сверху.
Он схватил Чонина и потащил его вниз по улице, торопясь уложить своего «хочу, чтобы он был моим парнем» спать.
— Что-то не так? — спросил Чонин, пытаясь снова прижаться к Хёнджину. Руки у него были как у осьминога, и он проникал своими пальцами везде и всюду. Хёнджин отстранился, понимая, что больше не выдержит. Он не был святым. От него не ускользнуло то, как глаза Чонина расширились и наполнились слезами, — парень, должно быть, был близок к срыву.
— Пойдём, Чонин, нам нужно домой, чтобы уложить тебя в постель, — сказал Хёнджин, стараясь не смотреть на парня, его голос был напряжён от подавляемого желания. Если бы блондин дал слабину, то просто позволил бы младшему снова прижаться ближе, но он и так был на последнем издыхании. Он этого просто не переживёт.
— Я тебе не нравлюсь. Ты даже не хочешь спать со мной, — дрожащим голосом произнес Чонин, внезапно остановившись. Хёнджин мог только удивленно посмотреть на него, недоумевая, откуда всё это взялось. Младший буквально сидел на нём всю ночь, чувствуя, как сильно Хёнджин хочет его, а теперь был близок к истерике из-за того, что тот просто сохранял небольшую дистанцию между ними.
— Я столько лет любил тебя, но тебе я даже не нравлюсь, — сказал Чонин, слова быстро вылетали из его уст, и Хёнджин едва понимал его из-за того, что паника наполнила вены. — Ты хоть знаешь, что сделал со мной, Хёнджин? Сколько я страдал из-за тебя? — спросил Чонин, глядя на парня заплаканными глазами. Сердце Хёнджина разрывалось от того, как грустно выглядел младший, и выпрыгивало из груди от услышанного признания. Этого не могло быть на самом деле. Этого не может быть. — Я сказал отцу Киму, что ты мне нравишься. Сказал, что у меня были нечистые мысли о тебе, и ты испортил мне жизнь!
— Чонин, о чём ты говоришь? — спросил Хёнджин, не зная, что делать. Он вспомнил отца Кима. От одного только имени старший закипал от ярости. Но с какой стати Чонину рассказывать ему о Хёнджине? Парень не возвращался в Пусан с Чусока. — Ты в порядке? — добавил блондин, явно беспокоясь за младшего.
Чонин выглядел по-настоящему расстроенным, но явно не хотел, чтобы Хёнджин ему помогал.
— Моя жизнь была хорошей, — сказал Чонин, и его голос задрожал, когда он посмотрел на Хёнджина широко раскрытыми глазами, в которых плескалось разбитое сердце. — Моя жизнь была идеальной. Я был идеальным сыном, идеальным ребёнком, а потом… — он тяжело дышал, его лицо исказилось от гнева. — А потом мне пришлось влюбиться в тебя.
Старший почувствовал, что весь его мир остановился. Он часто заморгал, когда до него наконец дошло, о чём говорит парень, и маленькие кусочки огромного паззла наконец встали на свои места, открывая общую картину.
Желудок Хёнджина скрутило.
— Я любил тебя, Хёнджин, — повторил Чонин дрожащим голосом, сжимая руки в кулаки. — Я так чертовски сильно любил тебя. Я часами смотрел на тебя, всё время пытался с тобой поговорить, а потом ты просто умер. Оставил меня одного. Оставил меня оплакивать тебя. Мне было семнадцать, Хёнджин, но ты просто, блять, умер, а я всё ещё продолжал любить тебя!
Хёнджин не знал, что делать.
— Инни, — вздохнул блондин, глядя на него широко раскрытыми глазами, и сердце гулко забилось в груди. Это было неправильно. Так не должно было быть. Это не могло быть правдой, Хёнджин не мог быть прав. Он не хотел быть правым. Потому что если это так, если то, что пытался сказать Чонин, было тем, о чём думал Хёнджин, то… Блять.
— Нет, ты не можешь говорить. Ты умер. Для тебя нет слов! — злобно прошипел Чонин, отталкивая протянутую старшим руку. Она безвольно упала на бок, ужас распирал его грудь, а младший смотрел на него глазами, полными слёз. Этого не было на самом деле. Этого не могло быть. — Нет, Хёнджин, не трогай меня. Не смотри на меня. Ты не понимаешь. Ты просто сбежал, а я был проклят и наказан за свою любовь. Ты хоть знаешь, как я тебя оплакивал? — Чонин икнул, слова так и сыпались из него.
Хёнджин застыл, как парализованный, глядя на парня, и каждое слово, вылетавшее из его уст, как камень на ноге, всё глубже утягивал на дно в отчаяние. Это было ненастоящим.
— Я плакал по тебе целый год, — всхлипывал Чонин, слёзы заливали его глаза. Старший хотел вытереть их, чтобы убрать всю печаль и боль, но его снова оттолкнули. — Я так много плакал. Так много, так много… Но я должен был быть в порядке. Потому что если я не был в порядке, люди задавали вопросы и злились. Но я не был в порядке, Хёнджин, у меня было разбито сердце. Ты умер, и я больше никогда никого не смог бы полюбить, потому что если это не ты, то это не любовь, — признался младший, и Хёнджин искренне считал, что чувствовать нож прямо в животе было бы менее болезненно, чем наблюдать, как вся душевная боль Чонина выливается из него.
Ведь Хёнджин не знал. Он вообще ничего не знал.
— Ты просто бросил меня! — Чонин рыдал, всё его тело сотрясалось, а старший мог только стоять, застыв, не в силах ничего сделать. Глаза наполнились слезами, ведь Чонин разрывал его мир на части, кусочек за кусочком. — Я любил тебя всем сердцем. Я бы умер за тебя, умер бы с тобой, а ты просто решил умереть в одиночку, — он икал, его слова были почти неразборчивы, но Хёнджин понимал каждое это болезненное слово.
— Я даже не успел попрощаться с тобой, — всхлипывал младший, по его щекам катились слёзы. — А я так тебя любил. Я не мог дождаться, когда увижу тебя в школе. Суббота была сущим адом, потому что я знал, что не смогу тебя увидеть, а воскресенье… — Чонин взволнованно вздохнул, его красивые глаза смотрели с таким гневом и болью, что блондину захотелось умереть. Но он не мог, потому что если его смерть так повлияла на Чонина, то Хёнджин станет бессмертным.
— Воскресенья были самыми лучшими, — прошептал Чонин, съёживаясь, и на его лице появилась самая грустная, самая тоскливая улыбка. Старшему стало больно дышать, горло сжалось от эмоций, о которых он и не подозревал. — Потому что в этот день я сидел за тобой в церкви. Я видел, как ты шёл к причастию, как становился на колени и получал благословение, как улыбался, уходя. Видел, как ты купался в свете витражей, и я любил тебя. Я очень любил тебя, но ты меня погубил.
Хёнджин ошеломлённо смотрел на него и молчал.
— Я пытался забыть тебя. Пытался стать таким, каким меня хотели видеть люди, потому что если у меня не было тебя, то какой в этом смысл? Я мог бы просто остаться в одиночестве. Было так легко притворяться, что мне не нравятся мальчики, потому что, Хёнджин, никто не похож на тебя. Никто не сможет стать таким же богоподобным, как ты. Никто не сможет заменить то ощущение рая, которое я испытываю, находясь рядом с тобой, — икнул Чонин, рыдания отчаянно пытались вырваться наружу. Хёнджин увидел, как руки его любимого дернулись, словно он желал дотронуться до него, и старший хотел, чтобы он протянул их, чтобы найти утешение, чтобы почувствовать, что Хёнджин рядом, живой и здоровый, но Чонин продолжал держать руки при себе. — И как раз в тот момент, когда я стал тем, кем меня хотели видеть люди, ты снова ворвался в мою жизнь, — закончил Чонин, полностью сдавшись, и по его холодным щекам покатились новые слёзы.
Блондин едва мог дышать.
— Чонин, дорогой, пожалуйста, — умолял парень, подходя ближе. Его собственный голос звучал отстраненно, хрипло и так ранимо, как не было уже много лет.
Он не хотел этого слышать. Не в таком состоянии. Не тогда, когда Чонин был пьян и не понимал, что говорит. Это было неправильно, так неправильно, что он вот так раскрыл свои секреты. Он явно не хотел, чтобы Хёнджин узнала об этом, и такие тайны не должны были выбалтываться на улице в состоянии алкогольного опьянения. Такими секретами нужно было делиться в уютной домашней обстановке, когда Чонину было тепло и безопасно в объятиях старшего, когда старший мог вытереть его слёзы, сцеловать его печаль и напомнить, что рядом, что жив и дышит, как всегда.
— Пожалуйста, остановись. Не стоит говорить всё это, когда ты пьян, — сказал Хёнджин, его пальцы дергались от желания протянуть руку и прижать Чонина к себе. — Пожалуйста, любимый, только не так, — осторожно попросил парень, и слёзы сами собой начали наполнять глаза.
— Я просто хотел быть нормальным, Хёнджин, — прохрипел Чонин, и рыдания никак не помогали ему в его пьяных речах. — Я просто хотел, чтобы моя мать гордилась мной. Но я не могу этого сделать, когда ты заставляешь моё сердце биться так быстро, — он ударил себя по груди, впиваясь пальцами в ткань куртки. — Когда из-за тебя всё греховное для неё кажется мне таким райским. Ты заставляешь меня хотеть столько всего, а я всё равно чертовски люблю тебя, и это, блять, несправедливо, — плакал Чонин, и Хёнджин не мог не плакать вместе с ним.
Он не знал. Он не знал, что кто-то скучает по нему, что он оставил что-то ценное в Пусане, когда его выгнали. Он просто не знал, потому что если бы он знал о Чонине, знал, что между ними может быть, то даже Бог не смог бы удержать Хёнджина от возвращения к нему.
— Потому что ты прекрасный, удивительный человек, который творит искусство и музыку, а я — просто тупой маленький я, который даже не может сказать своей маме, что не хочет возвращаться домой, не чувствуя себя при этом дерьмом! — закричал младший, снова разбив сердце Хёнджина. Он не был маленьким, он не был глупым. Он был смелым, умным, от него захватывало дух и… Чонин был всем для Хёнджина.
Больше, чем Хёнджин мог выразить словами.
— Нет, Инни, — сказал Хёнджин и дрожащими руками осторожно потянулся к Чонину, боясь, что спугнёт его, как раненое животное, если будет двигаться слишком быстро. — Пожалуйста, Чонин, что всё это значит? — спросил старший. Он не понимал. Он не понимал, почему именно сейчас, почему он рассказал ему всё это… почему он не рассказал ему всё это раньше? Хёнджин чувствовал себя бессильным перед душевной болью Чонина, потому что парень никогда не видел такого горя, никогда не чувствовал такой печали… Он даже не был способен любить кого-то так сильно, чтобы его смерть разорвала весь мир на части, не мог даже представить, что будет любить кого-то всем своим существом…
Пока не встретил Чонина. Старший знал, что именно этот парень может стать для него такой любовью.
— Я, блять, люблю тебя, чёрт возьми, и это несправедливо! — прокричал Чонин громко и болезненно. Хёнджин поморщился, понимая, что от такого крика у него заболит горло. Младший не должен так расстраиваться, не должен убиваться горем. Хёнджин не мог этого вынести. Слишком больно было видеть Чонина в таком состоянии. — Вот в чём дело. В том, что ты можешь жить так, как я хотел, быть свободным и встречаться с синеволосыми накачанными идиотами.
Хёнджин замер, хмуро глядя на Чонина, и теперь был ещё более озадачен, чем раньше.
— Синеволосый… ты говоришь о Ёнмине? — удивлённо спросил Хёнджин. Как Чонин вообще узнал о нём? Хёнджин виделся с ним несколько раз, надеясь забыть о младшем. Но ничего не вышло, потому что старший не мог перестать думать о Чонине, а сам хоть и был мудаком, но не настолько, чтобы таскаться за парнем, с которым у него нет будущего и с которым он даже не может быть вместе, не думая о другом. — Я не видел его уже несколько недель, и мы не встречались.
— Но он тебе нравился, а я нет, и это несправедливо, потому что я люблю тебя, — подчеркнул Чонин, и его слова прозвучали так искренне, что у Хёнджина встал ком в горле. Он сомневался, что кто-нибудь когда-нибудь говорил ему, что любит его, вот так: искренне, правдиво, без скрытых мотивов, без плотских потребностей. И всё же эти слова были такие грубые и честные. «Я люблю тебя» так легко сорвалось с губ Чонина. — Я бы не оставил тебя с твоими родителями, не флиртовал бы с тобой и не… не выпендривался своими мышцами.
— Что, ты всё ещё говоришь о Ёнмине? — спросил Хёнджин, теряясь между желаниями плакать и смеяться, потому что да, прекрасное телосложение Ёнмина было причиной того, что Хёнджин хотел его, оно не было похоже на мягкое, но сильное тело Чонина, его большие глаза не были похожи на глаза Чонина… И всё же Хёнджин не мог думать ни о ком, кроме младшего. — Я не думаю, что он выпендривался своими мышцами. По крайней мере, не передо мной, — добавил блондин с язвительной улыбкой.
Чонин просто смотрел на него, глаза были красными и полными такой боли, что старший и сам мог почувствовать её.
— Я люблю тебя, — икнул Чонин, невнятно выговаривая слова сквозь слёзы. Хёнджин снова почувствовал себя так, словно его ударили кулаком в живот. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, — повторял он, как молитву, и воздух выходил из его лёгких с дрожью, когда он оторвал взгляд от парня, чтобы посмотреть на небо.
Хёнджин хотел что-то сказать, что угодно, но мог только смотреть на него, совершенно ошеломлённый.
— Ты как солнце, — сказал Чонин с такой мягкой улыбкой, что у Хёнджина заныло в груди. — Я — мёртвая звезда, сломанная, ущербная и бесполезная, а ты — ярчайшее солнце, дающее жизнь целой планете, освещающее мир миллионов людей. Мы находимся в одном мире, но нас разделяют световые годы, — продолжал младший, а его глаза были такими грустными, когда улыбка погасла, что старшему захотелось ударить что-нибудь. И прежде всего себя.
— Инни, пожалуйста, — снова заговорил Хёнджин, пытаясь подойти ближе. Ему нужно было прикоснуться к Чонину, нужно было утешить его. В груди словно защемило. Когда тот не стал протестовать, старший придвинулся ближе, и его рука легла на плечо парня. Ему хотелось большего: целовать Чонина, обнимать, любить… Но тот всё ещё был пьян. Он выбалтывал секреты, которые не предназначались для ушей Хёнджина, говорил то, что блондин не должен был знать. Хёнджин хотел сказать Чонину, что чувствует то же самое, что ещё не поздно, что он любит его, но слова не сходили с его губ, страх сковывал лёгкие и замораживал слова на губах.
— Я так старался не быть грешным в глазах своих родителей. Изменился, вырвал из себя всю свою суть, слепил из неё деформированное месиво, и для чего… Вот мы здесь, Хёнджин. Я всё ещё люблю тебя, и мы всё ещё на расстоянии вечности. Это так глупо, — безнадёжно сказал Чонин, продолжая смотреть на тёмное небо над головой. — Я такой глупый.
Мрачные и опасные подозрение начали расцветать в голове Хёнджина. Ядовитые корни впивались в мозг, тошнота наполнила его. Нет, он не мог быть прав, не мог, потому что если он это так, то он ещё более слепой, чем думал. Блондин знал, что не должен спрашивать, знал, что ответ ему не понравится. Чонин всё ещё был пьян, всё ещё говорил вещи, в которых, как знал Хёнджин, никогда бы по-трезвому не признался, но ему нужно было знать.
Ему нужно было знать…
— Чонин, твоя первая любовь… Это был я? — спросил Хёнджин, нежно поглаживая плечо парня. Его руки тряслись, голос дрожал, но он сомневался, что Чонин это заметил, тот был глубоко погружён в свои страдания. — Это на меня ты всё время смотрел в церкви?
Он не хотел, чтобы это было правдой, ведь если это так… Если Хёнджин был первой любовью Чонина…
— Я так боялся заговорить с тобой, — прошептал Чонин, глядя в небо, оранжевый свет уличных фонарей был похож на звёзды в его глазах. — Боялся, что люди узнают. Я был уверен, что ты сможешь узнать о моём греховном влечении. А потом ты просто умер, и я даже не мог оплакать тебя, потому что мне всё равно нельзя было тебя любить.
Чонин закрыл глаза, и Хёнджин почувствовал, что его вот-вот тошнит. Каждое слово словно нож вонзалось в его сердце, высасывая кровь. Это было несправедливо.
— Отец Ким постоянно говорил мне, что я должен отпустить тебя. Он всегда твердил, что это мои нечистые желания убили тебя. Что Бог наказывает меня, забирая то, что я люблю, — признался Чонин, и Хёнджин глубоко вздохнул, пылая ненавистью к своему старому священнику. Как он смеет перекладывать вину за «смерть» Хёнджина на плечи несчастного ребёнка, прекрасно зная, что парень был очень даже жив и здоров? Как он посмел использовать чудовищную ложь его родителей, чтобы причинить боль Чонину? — Но я просто, блять, не смог остановиться, и вот я снова здесь. Я должен был быть твоим другом, а вместо этого я хочу только делать с тобой все эти нечестивые вещи.
— Чонин, ты пьян, — снова заговорил Хёнджин, притягивая парня к себе. Если б он мог, то навсегда бы спрятал его, оградил бы от всего мира, чтобы больше никто не мог причинить ему боль. — Думаю, нам стоит поговорить обо всём этом, когда ты протрезвеешь, хорошо? — сказал блондин дрожащим голосом, на что Чонин вздохнул и обмяк, гнев и слёзы, казалось, покинули его, когда он выплеснул всё своё сердце наружу. Старший прижался к нему так крепко, что испугался, как бы не причинил ему боль.
Чонин ничего не сказал, только кивнул и, к счастью, не сопротивлялся, когда парень потащил его по улице к квартире. Он прижимал Хёнджина к себе, пока они шли, и обещания никогда не отпускать его срывались с губ вместе с обильными слезами.
Хёнджин словно впал в анабиоз, голова гудела от слов Чонина, он не мог думать, не мог ничего чувствовать. Всё, что он знал, — это то, что не отпустит этого парня. Не сможет. Чонин любил его, любил годами. Мальчик в церкви, к которому Хёнджин слегка ревновал, был им самим. Человеком, которого Чонин любил с тех пор, как его нежное сердце стало достаточно взрослым, всегда был Хёнджин.
Он не знал, что с собой делать, и вместо переваривания случившегося сосредоточился на том, чтобы вернуть Чонина домой.
— Ой-ёй, — пробормотал Чонин, когда они наконец-то добрались до двери, и Хёнджин прижал парня к своей груди, чтобы тот не упал на пол. — Ну вот, опять сердце зашлось, Хёни, ой-ё-ёй, — хихикнул он, уткнувшись в шею парня и глубоко вдыхая.
На этот раз Хёнджин позволил ему. И даже дал себе разрешение наклониться ближе к прикосновению и почувствовать дыхание на своей коже.
— Хм, у меня то же самое, — признался старший, наполовину таща, наполовину неся Чонина к двери. Сердце в груди и правда прыгало так, словно кто-то играл им в бадминтон. — Оно всегда ведёт себя так, когда ты рядом.
— Надо дать им возможность повеселиться вместе, — хихикнул Чонин, слепо следуя за старшим после того, как тот перенёс его через порог и помог снять обувь. — Это будет оглушительный концерт, — почти истерично засмеялся он, сползая на пол и шаря руками по всему телу Хёнджина, пытаясь найти хоть какое-то подобие равновесия.
— Когда протрезвеешь, — напряженным голосом пообещал Хёнджин, снова подхватывая Чонина на руки и вынося его из коридора. Парень закричал, обхватив блондина руками, и стал бить его ногами, пока тот пытался открыть дверь в спальню. — Пожалуйста, ради всего святого, веди себя хорошо.
— Не могу, — рассмеялся младший, слегка подпрыгнув, когда Хёнджин повалил его на кровать. — Я непослушный мальчик, — сказал он, заворачиваясь в одеяло, как огромное и милое буррито.
— Да уж, — согласился Хёнджин и, покачав головой, поспешил на кухню, наполнил стакан воды и принес его парню, который всё ещё катался по кровати и по-детски лепетал с растениями.
Старший с жалостью посмотрел на орхидеи, присев на край постели.
— Инни, любимый, иди сюда и выпей водички, — сказал Хёнджин свертку на кровати. Глаза Чонина показались из-под одеяла, и он стал похож на лису как никогда раньше.
Хёнджину захотелось его поцеловать.
— Я устал, — ответил Чонин, медленно моргая. Он выглядел таким мягким и очаровательным. Потребовалось немного усилий и, возможно, обещание, что утром он сможет укусить Хёнджина за щеку, если выпьет всю воду, прежде чем младший развернулся и, маневрируя, перекатился к Хёнджину. Одним махом опустошив стакан, он облизнул губы, откинулся на кровати и вытянул ноги.
— Теперь спи, — со вздохом сказал старший, натягивая на Чонина одеяло. Он не решился предложить ему раздеться, боясь, что тот просто разденется догола, а на это у Хёнджина вряд ли хватило бы силы воли.
— Ты останешься? — пробормотал Чонин, глядя на Хёнджина, уткнувшись лицом в подушку. Он поднёс руку парня к своим губам и запечатлел на ней поцелуй с громким причмокиванием. — Я не люблю быть один… И я люблю тебя, — застенчиво хихикнув, сказал он и сжал руку Хёнджина. — Я тебя очень люблю, поэтому ты не должен уходить.
— Я останусь, — ответил старший. Его ладонь покалывало в том месте, где её держал Чонин. — Конечно, останусь, — добавил блондин. Он не собирался оставлять парня одного. А вдруг ему станет плохо? Вдруг он проснется один и испугается? — И я знаю, что ты меня любишь, — сказал Хёнджин, и эти слова наполнили его странным чувством.
— Это грех, — сонно пробормотал Чонин, цепляясь за руку парня и стараясь не заснуть. — Грех любить тебя, — добавил он со вздохом, и Хёнджину снова захотелось плакать. — Но это слишком хорошо, чтобы сопротивляться этому.
Он даже не мог отрицать того, что говорил Чонин. Младшему было грешно любить его, и, видит блядский Бог, он достаточно расплатился за это. Он нёс на себе вину за «смерть» Хёнджина и за то, что тот злился на своих родителей и свою старую религию. Нёс все их заблуждения.
Хёнджин не мог поверить, что Чонин всё это время был влюблён в него.
— Так не должно быть, — прошептал Хёнджин, протягивая руку, чтобы коснуться волос младшего. Они были как шёлк под его пальцами, и Чонин улыбнулся, произнеся тихое «Я люблю тебя», после чего погрузился в сон, оставив Хёнджина в тишине квартиры и собственных мыслях. — Любовь не должна причинять боль, — сказал он, понимая, что это скорее идеал, чем правило. — Это не должно быть больно, Чонин.
Как и у младшего, у Хёнджина в личной жизни всегда было много боли.
Он любил своих родителей, но они любили только его презентабельную часть. Любил своего первого парня, но тот любил только тело Хёнджина, вернее, любил его только до тех пор, пока ему было что терять. Хёнджин любил и своего второго парня, пока тот не решил, что ему нужно быть натуралом и мужчина явно не вписывается в эту картину. Он любил и своего последнего парня, любил его, несмотря на ложь, измены, издевательства. Любил до тех пор, пока от самого себя не осталась лишь оболочка, и только потом решил порвать с ним.
Любовь причиняла боль, но так не должно было быть.
Хёнджин предчувствовал, что любовь к Чонину не будет такой вредоносной. Но это всё равно было страшно.
— Блять, — прошептал он, глядя на спящего Чонина. Он выглядел таким невинным, поджав губы и тихонько дыша. Даже слишком невинно, учитывая то, какой угрозой он был всю ночь. — Блять, — повторил он, смотря на парня, и в его груди не было ничего, кроме боли и пустоты. Старший хотел заползти к нему в кровать, завернуться в одеяла, пахнущие Чонином, прижаться к нему, впиться ногтями в любимого человека, чтобы тот не смог убежать, соединить их души или сотворить ещё какую-нибудь хрень, чтобы их нельзя было разлучить.
Но он этого не сделал.
Они были «просто друзьями», и ему оставалось только сидеть на краю кровати Чонина с сердцем в руках, глядя, как рушится его мир и переворачивается всё, что, как ему казалось, он знал.
Он знал, что между ним и Чонином что-то есть. Младший понравился ему ещё тогда, как впервые увидел того на диване Минхо. Его сразу же привлекли крепкое, но изящное телосложение, красивые черты лица и игривая улыбка, которая пропала при появлении Хёнджина. Чонин выглядел надёжно, как тихая гавань, в которой он смог бы отдохнуть. Потом был первый поцелуй, второй, и всё последующее. Но несмотря на всё это искра, которую Хёнджин чувствовал между ними, не угасала.
Потом они стали незнакомцами, затем друзьями, лучшими друзьями, но этого было недостаточно, этого никогда не будет достаточно с Чонином. Каждый раз, когда они находились вместе, для Хёнджина это было как сладкая пытка, потому что он хотел большего, нуждался в большем.
Чонин был идеален.
Чем больше Хёнджин узнавал его, тем более совершенным тот становился. Они как будто подходили друг другу: Чонин сглаживал его острые грани, а Хёнджин исцелял раны в жизни младшего.
Он смотрел на Чонина, испытывая ужас от эмоций, бурлящих в его груди. Слишком рано для таких чувств, слишком много для того времени, которое они знали друг друга. Хёнджин не мог представить, что потеряет его. Он не мог. Это было бы больнее, чем все предыдущие разы. И это пугало.
Потому что Хёнджин всегда был тем, кого оставляли позади.
Именно по этой причине он не пытался продвинуться дальше дружбы. Именно поэтому Хёнджин держался на краю, как трус, потому что он мог пережить потерю Чонина как друга, но сомневался, что сможет пережить потерю такого партнёра. Зачем Чонину оставаться с ним? Зачем этому замечательному, идеальному, удивительному парню выбирать Хёнджина? Что ж, теперь блондин, по крайней мере, знал.
Потому что Чонин любит его. Любит его уже много лет.
И, как всегда, он последним увидел то, что было прямо перед его носом.
Бурная реакция на новую встречу с Хёнджином. Печаль, застывшая в глазах, когда тот смотрел на него. То, как он ожил в руках Хёнджина, когда они поцеловались в первый раз, и то, как он впечатался в его душу, когда они поцеловались во второй. То, почему он хотел, чтобы они были незнакомцами. То, почему он взял яблоко и почему принял повторное знакомство.
Потому что всё это время младший любил его.
— Я чувствую то же самое, Чонин, — признался Хёнджин, жалея, что они не могли поговорить об этом, когда парень был трезв. Тогда Хёнджин смог бы сцеловать его слёзы и убедить, что всё будет в порядке. — Поверь мне, Инни, когда придёт время, я расскажу тебе, — добавил он, протягивая руку, чтобы нежно погладить парня по щеке. Словно цветок, тянущийся к солнцу, Чонин повернулся к нему.
Хёнджин прикусил губу. Всё его тело болело, когда он осторожно убрал руку и встал с кровати. Старшему хотелось разбиться, выплакать всю душу за Чонина, а потом и за себя. Он чувствовал, как расходятся швы, которыми так тщательно скреплял себя. Блондин взял стакан и пошёл на кухню, чтобы наполнить его вновь, после чего опустился на диван и одним махом опустошил половину.
Удивлённое «это был непрямой поцелуй» Чонина, прозвучавшее ранее ночью, пронеслось в его мозгу, и Хёнджин чуть не выплюнул всю воду, закашлявшись. Он делал вещи гораздо хуже, чем питьё из одного стакана, со своими прошлыми парнями, но Чонин сказал это так, что ситуация стала настолько интимной, будто это было чем-то очень важным.
Хёнджин почувствовал, как его щёки разгорелись.
— Пиздец, — пробормотал он в темноту квартиры.
Блондин закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Старший понимал, что должен что-то предпринять. Возможно, Чонин снова признается ему, но по тому, как он говорил сегодня, было очевидно, что парень считает Хёнджина недостижимым. Сама мысль об этом была нелепой, потому что он всегда был в восторге от младшего.
Чонин, похоже, был единственным, кто не осознавал этого факта.
Хёнджин вздохнул, открыл глаза и уставился в потолок. Оставалось только одно. Он любил Чонина, даже если не был готов признаться в этом никому, кроме себя, а тот любил Хёнджина. Кто-то из них должен был столкнуть их с этого края, и этим кем-то будет Хёнджин.
Идеальный первый снег, о котором мечтал Чонин, может пойти на хрен, подумал парень, доставая из кармана телефон и открывая приложение для заметок, готовый к составлению плана.
Чонин хотел, чтобы первый поцелуй был как во сне, и Хёнджин ему это устроит.
