Still Locked On You

      Он не помнил спутанных дорог, которыми шел, он не помнил как скоро под рукой оказалось прохладное дерево гладкой ручки двери, но Блэйд схватился за нее точно мог тотчас провалиться в Ад. Может, это было тем, чего он жаждал, но пальцы предательски сжали слабый материал до жалобного треска — сами. Он мог бы выругаться, мог бы бесчисленный раз проклясть себя и свою сгоревшую от Мары душу, но внутри разгоралась лишь усталая ярость полная отчаянного бессилия.       Как же он устал.       Дверь отворилась сама — слабо приоткрылась, тихо звякнув замочной скважиной, и полумрак коридора встретил его неожиданно тихой пустотой. Медленно светало. Блэйд с усилием подтянул себя на ступеньку — невыносимо тяжело, точно его ноги впитали всю тяжесть этого мира — и слабо толкнул дверь. Достаточно тихо, почти бесшумно, та даже не скрипнула, но для него этот звук показался выстрелом, или гильотиной звякнувшей где-то над головой. За тонкими шторами уже вовсю разливался рассвет, понемногу освещая квартиру — ту самую, что Кафка выбила в аренду за бесплатно. Ее способности всегда впечатляли. — А вот и ты.       Ее голос раздался откуда-то из глубины, может, с кухни, может, с гостиной. Блэйд так и не разобрал, так и не запомнил расположение комнат этого временного дома. Дома… Он фыркнул и пошатнулся, опираясь о ближайшую стену. Можно подумать, у него когда-то был дом. Заскрипел пол — тихо, почти невесомо, будто кто-то крался. Но Кафка — никогда. Она шла ровно, несла себя и все свое холоднокровие близкое к безумию вперед ничуть его не стесняясь. Он бы спросил, когда-то бы спросил: как она узнает, как она чувствует, но проще было поверить в силы нитей этой паучихи. — Ты задержался.       Ее глаза блеснули почти искренним интересом совсем рядом. Она остановилась рядом, на расстоянии шага — слишком расслабленная для того преступника, которого он знал: в темном халате, с полотенцем на ещё мокрых после душа волосах, с чашкой горького, как самая темная ночь, кофе. Кафка не торопила, почти не ждала, и только поднесла маленькую чашку к губам, делая небольшой глоток, а затем отступила в сторону, давая ему пространство. И в жесте этом не было ни жалости, ни сочувствия, ни даже интереса — только уважение к его праву молчать. Кафка прекрасно разбиралась: слишком хорошо видела насквозь, слишком знала, когда стоит надавить — совсем слабо, но уверенно, как стоит тянуть поводок дикого пса; слишком знала, когда стоит отпустить и дать ему подойти самому — он в этом не откажет, он предсказуем во всех играх. И за это Блэйд был почти благодарен. Почти — потому что благодарность была одним из тех чувств, что он утратил слишком давно, что он похоронил одним из первых.       Он не успел ничего сказать, не успел издать и звука, прежде чем щелкнул замок одной двери — самой дальней, самой тихой, а затем открылась так резко, что если бы не крепкие петли, то она точно бы рухнула. Послышался топот — громкий, тяжелый, сбивчивый от гнева. Совсем скоро из-за угла выглянула Серебряный Волк. Почти сонная, очевидно, после долгой ночи игр, взлохмаченная, как если бы крутилась в кровати всю ночь хлеще хомяка в колесе, с горящими от недосыпа и злости глазами. Она шагнула вперед, держа в руках клинок, и в глазах этих было столько эмоций, что отражаясь зеркалом о лезвие его меча они отнюдь не тускнели. — Забери свой металлолом! — рявкнула Волк, сократив расстояние за несколько быстрых шагов.       И, если бы Блэйд не выставил руки вперед, она почти сунула меч ему в грудь— он едва успел перехватить рукоять — пальцы сами сомкнулись на ней рефлекторной хваткой. Волк открыла рот, ткнула его пальцем в грудь, а затем, не найдя слов, зашипела и сжала побелевшие пальцы в кулак, и в этом жесте было столько неподдельной злости, что она впервые казалась ему совсем иной. Она фыркнула с дерзостью подростка и, резко развернувшись на пятках, почти улетела прочь.       Дверь захлопнулась слишком громко для начавшегося утра. Блэйд остался стоять у стены. Кафка вздохнула и как можно тише закрыла за ним дверь. — Она волновалась, — сказала охотница так, точно это объяснила бы все, но Блэйд не шелохнулся — он был слишком потерян, — Ты же ее знаешь, — а затем добавила привычным тоном, — Мы планировали твой побег, но, смотрю, ты справился сам.       Сам.       Он поднял клинок, провел по нему большим пальцем — без пореза, просто рассматривая лезвие и собственное кривое отражение в нем. — Встречи со старыми друзьями всегда оставляют шрамы на твоём сердце, Блэйди.       Блэйд поднял на нее взгляд — впервые за это утро, и увидел в них лишь сочувствующее понимание. И впервые это показалось ему не отвратительным. Может, потому что в сравнении со всем остальным за последние сутки это было наименьшим кошмаром, а, может, потому что это была она. Блэйд шумно втянул воздух сквозь зубы — голова болела, и медленно выдохнул — так, словно вместе с воздухом из него выходили остатки сил.       Кафка придирчиво оглядела его усталое лицо, его привычные темные круги под глазами и кровяные разводы на волосах и одежде. На местами рваной одежде. — Снимай, — почти приказала она, — И приведи себя в порядок. Твои новые бинты не скроют крови.       Новые бинты. Блэйд и забыл о них, забыл обо всем, что было связанно с опаляющим его золотом. Он поморщился и опустил клинок, который заботливые руки тут же забрали из его. Кафка молчала, но он прекрасно читал ее бездушное «Я отнесу», не сказанное вслух. — Хорошо, — выдавил из себя Блэйд.       И голос его прозвучал хрипло, слишком чуждо, точно совсем не принадлежал ему. Слишком послушно, слишком по-человечески для того, кто сегодня снова умер. Но иначе Блэйд не мог — Кафка смотрела на него — пристально, без реакций, так, как умела только она: со своей странной полуулыбкой, отдаленной напоминающей холодную заботу. Она ждала, она не отводила взгляд, и терпение ее было тяжелее любого давления, потому что в нем по-прежнему не было и капли осуждения.       Он ненавидел это чувство — чувство слишком напоминающее неловкий стыд, но сил сопротивляться уже не было. Их просто не осталось.       Блэйд сделал шаг, затем еще — тяжелые, как свинец, и пошел вперед. Ему нужно было в душ, нужно было смыть с себя хоть часть той тяжести, что он испытывал. Ноги не слушались, плечи онемели, как когда-то онемела его душа, и, не забудь он о боли, точно бы испытал целый спектр новых ощущений. Но Блэйд умел это игнорировать, и делал это мастерски. Он уверенно прошел мимо Кафки, чувствуя на себе лишь ее взгляд — спокойный, внимательный, совсем не давящий, но оттого лишь более ощутимый. Она молчала — знала наверняка, он ненавидел себя сейчас особенно ярко: за то, как сломлено он выглядел, за то, что Мара сожрала его внутренности до такого опустошения, за то, что сегодня он не мог спрятаться.       Дверь в ванную приоткрылась сама. Или, может, ему просто показалось. Здесь уже было тепло и влажно, остатки пара оседали на его прохладном от улицы и смерти лице, окутывая и безрезультатно пытаясь согреть. Тепло не проникало — там, внутри, в грудной клетке, по-прежнему зияла ледяная пустота.       Блэйд вошел, закрыл за собой деверь и закрыл глаза, и в темноте перед ними заплясали пятна — отголоски всего, что было совсем не с ним. Чуть погодя, он заглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел, кажется, чужак — с совсем осунувшимся лицом, с тёмными провалами под глазами, с волосами местами слипшимися от крови, с рваными рукавами одежды, почти превратившимися в лохмотья. Он не узнавал себя, даже привычного другого себя. И в этом была странная, почти извращённая свобода — смотреть на незнакомца и не чувствовать ничего.       Руки слушались плохо, пальцы скользили по застёжкам, и пуговицам, путались в ткани, но он справлялся. Он раздевался тяжело. Неумело. Местами ткань прилипла к бинтам, и Блэйд зашипел, когда материал потянул засохшую корку. Это было не больно, нет, отнюдь не больно. Он привык. Так было всегда. И будет.       С каждым слоем бинтов все больше обнажалась его кожа — бледная и испещрённая старыми шрамами. Блэйд невидящи смотрел на своё отражение — пустое, уродливое, маячащее на грани жизни и смерти, и на миг ему захотелось разнести зеркало на сотни осколков. Снова. Но он был не один, он делил это место с другими, он должен был уважать их право на этот дом. Зеркало только ухмыльнулось — знало наперед. Блэйд отвернулся. Он не мог смотреть на это — слишком много правды, слишком много всего, что он пытался похоронить.       Некогда чистые бинты слегли на пол неясным серым месивом с примесью багрового. Последним оставались самые белые — на его руке. Наложенные так отвратительно аккуратно, так тошнотворно нежно, с неподдельной заботой в том, чтобы проверить натяжение и запечатать край.       Блэйд вцепился в его край до побелевших пальцев и пожелал сорвать в один момент— не вышло — он запутался, он так чертовски запутался, что бинт обвис в его руках изуродованными и порванными лоскутками. Он не глядя стряхнул их с себя.       Это было грубо, почти агрессивно, жаль он не сорвал остальные — сдираясь вместе с засохшими корочками, те бы открыли раны. Кровь все равно выступила снова — тонкими алыми нитями обхватила руку. Эти раны были слишком мелкими для воздействия Мары — та активировалась, как правило, посмертно. И было во всем этом что-то от глухого равнодушного удовлетворения — он сдирал чужую заботу, возвращая себе привычную пустоту.       Кровь скатывалась по запястью, собиралась каплями на кончиках пальцев и падала на кафель — редкие, мерные удары, похожие на тиканье часов.       Один. Два. Три.       Он шагнул в душевую даже не посмотрев на направление температуры, и вода обрушилась на него ледяной стеной. Почти лавиной, неестественно обжигая кожу, перехватывая дыхание и вырывая из легких судорожный вдох. Блэйд не дёрнулся, не отстранился — он просто стоял, позволяя ледяным струям бить по его лицу, по плечам, по груди и спине. Тело неконтролируемо содрогалось само — холод проникал внутрь, дотягивался иглами до костей и сердца, и в этом было странное облегчение — это отрезвляло, это было по-настоящему, это было честно.       Он стоял под водой долго — пока дыхание не выровнялось, пока дрожь не прекратилась, пока вода не перестала казаться ледяной. Она сама смывала кровь и грязь, и только отдышавшись, Блэйд решился ей помочь.       Вода стекала по телу — по бледному, испещрённому шрамами полотну. Он смотрел на них, на каждый порез — свой и чужой, где долгожданный приз не мог найти его, смотрел на свои руки, на заметные вены, на раны, что уже затянулись, и на те, что заживали только сейчас — холодная вода слишком просто сдалась. Блэйд не чувствовал ни боли, ни пощипывания кожи — только холод. Он прислонился лбом к прохладной стене, позволяя себе просто стоять, просто дышать, просто существовать — без мыслей, без воспоминаний, без этого тягучего липкого чувства, которое пыталось пробить его ледяную корку насквозь. Впрочем, может, это было бы его спасением. Но вода просто продолжала литься, омывая его, словно пытаясь смыть не только грязь, но и само его присутствие в этом мире. И на мгновение Блэйд почти поверил, почти пожелал стереть себя полностью.       Почти?       Он замер. Почему почти? Блэйд нахмурился и выключил душ. Вода все равно стала слишком привычной и начала даже теплеть. В своих мыслях он шагнул наружу, ступая босыми ногами на холодный кафель, и потянулся за полотенцем, вытираясь им наспех. На стиральной машине лежала одежда — простая, домашняя, которую Кафка или занесла, или оставила ранее. Скорее второе. И как он не заметил? Он оделся медленно, ощущая, как чистая ткань касается кожи — мягко и почти ласково. И это явно было лучше многого другого. Что же касалось его обычной одежды — ее явно стоило застирать. Блэйд устало осмотрел привычные ткани: местами виднелись рваные дырки от чужого оружия, где-то — от своего собственного, и все это стоило зашивать, очевидно, не его дрожащими в мелкой моторике руками. Голова все ещё болела, ему все ещё нужно было сделать слишком многое, и, более не теряя времени, он встал у раковины — в конце концов, крови на одежде было не так и много.       Наверное, он был плох в бытовых делах — во всех этих каждодневных рутинных вещах, которые проживали в своей спокойной жизни многие люди. Впрочем, его жизнь, а если быть точнее — ее подобие, всегда была не такой. Но сейчас, наблюдая за тем как мыльная пена поглощает раковину, как одежда выпускает из себя засохшие пятна, окрашивая воду в бледно-розовый, он чувствовал странное облегчение — это заземляло. Кажется, такой термин однажды использовала Светлячок.       Он опустил руки в воду, почувствовал, как ткань становится мягче под пальцами — кровь растворялась быстро и почти легко. Блэйд смотрел, как исчезают пятна, как вода становится чище, как его одежда возвращается к своему первоначальному состоянию, но продолжал тереть ее снова и снова, сосредоточенно, методично, не позволяя мыслям уходить в сторону. Только вода, только ткань, только его руки, погружённые в пену.       Он закончил совсем скоро. Теперь стоило отжать. Ткань выпускала воду совсем медленно, почти неохотно, и Блэйд сжимал ее, выкручивал до побелевших пальцев, пока мелкие капли продолжали просачиваться между пальцев. Они падали обратно, звонко ударяясь о раковину в мучительной тишине — гулко, с медленным дрожанием на поверхности.       И звон этот охом раздавался в голове. Во всяком случае, сейчас она была пуста — больше никаких видений, никакого помутнения, никакой Мары. Хотя бы сейчас.       Раздался робкий стук в дверь. — Все хорошо?       Светлячок… Блэйд замер, услышав ее голос — осторожный и тихий, ещё с примесью тяжелого сна, немного неуверенный, как и всегда, когда боялась потревожить, когда не знала, как подойти, когда чувствовала чужую боль, но не решалась вторгаться — не потому что Блэйд мог навредить ей, им, а из уважения к его непрекращающейся боли.       Звон капель стих и тишина повисла густым слоем паутины. Он слышал свое дыхание — сбитое, рваное, будто он только начал дышать. Блэйд не знал, что сказать, не знал, что стоит ответить, не знал, что делать с этим тихим голосом, с этой почти наивной заботой ещё совсем ребенка — ребенка где-то очень далеко, глубоко, который не имел права на выбор, на свою жизнь, который слишком быстро вырос, если так вообще можно сказать. Они обе были такими. Вот только Волк больше не проверяла его так — потому что когда-то Мара была слишком близко, когда-то он позволил себе отступить, позволил себе попытки утонуть в ванной, позволил провести лезвием рядовой бритвы по руке, и Мара захлестнула его. Она сожрала его настолько, что хриплый хохот рвался из груди слишком сильно. Кажется, он был один, кажется, Кафка была на задании и все равно не смогла бы помочь. Наверное, он разбил бы зеркало снова, только чтобы не видеть собственного лица. И бедная девчушка ворвалась к нему — напуганная, дрожащая не от страха, а волнения, и грозилась бросить включенный фен в воду, потому что только так Мара могла бы отступить — наесться до отвала и дать вздохнуть. Она видела, как это делала Кафка — как закрывала его тело от чужих глаз, когда он был слишком не в себе, слишком ранен. А затем звучал выстрел.       Блэйд знал — такого не утаить.       Тогда, в ванной, ему хватило лишь увидеть ее лицо — и Блэйд взял себя в руки насколько мог. А после отмывал некогда белую ванную от крови. Один.       Он не умел извиняться, но знал как работают действия — как помогают сладости и свежая выпечка, особенно домашняя. Так Волк могла хоть немного расслабиться, так он мог хоть ненадолго искупить вину. — Да, — наконец хрипло ответил Блэйд.       За дверью послышался облегченный вздох. Он издал такой же. Блэйд повесил одежду сушиться, вытер руки и осторожно приоткрыл дверь.       Светлячок стояла сбоку, не мешаясь, и все не знала куда деть руки — она неловко крутила безделушку-кольцо и чуть не выронила его под чужим взглядом. Внутри что-то свернулось комком и Блэйд подал голос: — Доброе утро.       Звучало вполне буднично, ничуть не грозно, и девушка улыбнулась да приветливо махнула рукой. — Доброе, — она закатала рукава длинной кофты, кажется, домашнего свитера — из-за проклятия она всегда слишком мерзла, — Чайник почти вскипел.       Блэйд кивнул. И движение это вышло почти естественным, без той скованности, что давила на него ранее. Светлячок улыбнулась шире, почти радостно, и в улыбке этой было столько света, что Блэйд на мгновение отвел взгляд — это все было не для него. Слишком ярко, слишком тепло, слишком по-человечески.       И все же… Сколько было времени?       Блэйд чуть нахмурился, сделал несколько шагов прочь от ванной в поисках часов — кажется, они были на одной из стен. Светлячок быстро осознала его поиски и сказала: — Сейчас девять, — и добавила после, — С хвостиком.       Блэйд остановился. Ему казалось, он был здесь совсем недолго.       А затем в голове возник немаловажный вопрос. — Ты тоже не спала?       Светлячок замялась, прикусила губу, и Блэйд понял — она точно не спала. Может, ее мучили боли, может, она просто была с Волком. И Блэйд поймал себя на мысли, что надеется лишь на второе. — Чайник вскипел, — сказала она вместо ответа, и это был её способ уйти от вопроса.       Блэйд не стал настаивать. Наверное, просто не услышал щелчка. Светлячок быстро скрылась — пошла на кухню. Наверняка, на столе уже стояли чашки, был разрезан дрожащей рукой на дольки лимон и, судя по запаху, в заварном чайнике были цитрусы и мед. И он вдохнул поглубже, пропуская через себя этот слабый осадок тепла.       Ничто бы не растопило его, ничто бы не сломало то, что уже сломано.       Сам собой его взгляд зацепился за дверь одной из комнат — дверь, которую ещё недавно чуть не сорвал с петель гневный ураган. Волк… Блэйд стоял в коридоре и буравил дерево взглядом, точно это оно было виновато во всех мелочах их жизни. Он сделал шаг — хмуро, несколько неуверенно; затем ещё один — тише, чтобы успеть убедить себя в необходимости этих жестов. Обратного ответа не последовало — нутро молчало и Мара тоже. Еще несколько шагов ноги двигались сами, в тишине, и Блэйд остановился прямо перед дверью. Он поднял руку и пальцы его застыли в воздухе, не решаясь коснуться дерева. Там, за дверью, была тишина, прерываемая лишь методичным кликаньем. Она не играла, нет, в такие моменты она шумная, звонкая, веселая, самодовольная, порой грубая, показывающая не самые приличные жесты в экран, но не такая, как сейчас. — Волк, — сказал он тихо, и голос его прозвучал отрешенно, — Я знаю, ты не спишь.       Звук прекратился и за дверью повисла тишина. Затем раздался шорох, скольжение колесиков стула, снова шорох и шаги, приближающиеся к двери. Та открылась тихо, с легким щелчком, и Волк предстала перед ним с совсем растрепанной прической, чуть сползшей на бок. — Чего тебе? — спросила она с порога.       Все ещё недовольно, все ещё холодно. — Чай, — как ни в чем не бывало ответил Блэйд.       Волк придирчиво осмотрела его с головы до ног и обратно, а затем сложила руки на груди. — Тебе повезло, что я не заставляю сейчас маленьких мальчиков плакать, — под маленькими она определено имела в виду взрослых жителей Лофу Сяньчжоу, и не только, а затем спросила как истинный подросток — Печенье будет?       Блэйд невольно хмыкнул. — Если вы его купили. — Купили, — уверенно заявила девушка, — И они ещё оставались вчера.       Волк уверенно отпихнула его в сторону, вышла в коридор и принюхалась — действительно, пахло скорым чаепитием. Значит, не соврал. Будто бы Блэйд вообще умел врать. А затем взяла его за руку и потянула вперед, на кухню. Мужчина на миг споткнулся, но пошел следом, и вся тяжесть мира сползла с его плеч — идти было легче, проще, приходилось почти поспевать за ней. — Знаешь, ты не обязан меня проверять, — вдруг сказала Волк, сжимая пальцами его ладонь, — Все нормально, я понимаю, тебе сложно… с нами. — Я знаю.       Волк выдохнула и рывком потянула его за собой в арочный проем кухни и Блэйд схватился за стену, чудом избежав скольжения по полу. И откуда в этом маленьком теле столько силы? Но девушку уже было не остановить — она отпустила его, видимо, как слишком медленного союзника, или же балласт, и рванула к шкафчику, где обычно хранились сладости. Светлячок испуганно дернулась, когда мимо нее пронесся этот голодный ураган. — Там же ещё осталось? — с надеждой поинтересовалась Волк, открывая дверцу.       Она встала на носочки, навалилась животом на столешницу и кончиками пальцев чудом подцепила край упаковки — Блэйд даже не успел предложить помощь. Вернее, как предложить — молча сделать это за нее.       Она подтянула его за край, с самодовольной ухмылкой сняла с полки, залезла рукой внутри и… — Там одно! — вдруг вскрикнула Волк, и Светлячок дернулась так, что чудом не разлила заварку мимо чашки, — Кто вообще оставляет одно?!       Светлячок медленно моргнула, а после прищурилась с предостережением. — Ты.       Блэйд вздохнул — это было в ее стиле. — Я могу… могу поделиться, — Волк поджала губы, уже представляя как придется делить это одно несчастное печенье с шоколадной крошкой на двоих минимум. — Не нужно, — Блэйд подошёл ближе и опустился на стул, — Иначе лопнешь. — Именно, — подхватила Светлячок, — Лучше попроси Блэйда сделать нормальные, домашние.       Блэйд моргнул, а Волк перевела на него взгляд. Хитрый взгляд. — Блэйд, — обратилась она осторожно, и села на соседний стул, пододвигаясь со скрежетом по полу, — Сделай печенье, а?       Блэйд переваривал услышанное. Он медленно перевел взгляд со Светлячка на Волка, чьи глаза уже сияли одним большим шрифтом с подписью «голод». Она обернулась к Светлячку с таким видом, точно они уже всё обсудили и пришли к единому мнению. Блэйд вдруг понял, что уже проиграл — он не знал, как это произошло, в какой момент, но он чувствовал это — они сговорились против него. — Вам бы поесть что-то более полезное, — наконец сказал он. — Да? — Волк заулыбалась, — Тогда, может, и обед приготовишь ты?       Светлячок кивнула. — Моральная компенсация, — заявила она, — За пропажу.       Блэйд слишком медленно осознавал то, как его дурят. Обычно это хотя бы происходило не так быстро и он просто принимал правила их игр перед выбором повара — камень, ножницы, бумага, кажется. — Тебе же не сложно, — сказала Светлячок, — Мы поможем. Мы все вместе сделаем. — Вместе? — переспросил Блэйд, и это слово прозвучало почти неуверенно даже за привычной усмешкой. — Ну да, — пожала плечами Волк, — Я буду контролировать процесс, Светлячок будет мешаться, а ты — делать.       Блэйд вздохнул. — И никаких потрошков? — Кафка возникла рядом почти внезапно.       О нет… Они точно сговорились.       Блэйд вздохнул снова. — Не кормить же этим этих… — Троглодитов? — заботливо подсказала Волк, запихивая в рот чипсину. — Детей, — поправил ее Блэйд и перетянул вскрытую неизвестно когда пачку на другой конец стола, — Я говорил про сладкое, не про эту гадость, — почти с укором отозвался он на чипсы.       Волк с самым невинным видом захрустела последними чипсинами, которые успела перехватить ранее. Кафка с ее идеальной улыбкой прислонилась к стене рядом с аркой — она скрестила руки на груди и явно наслаждалась моментом, когда Блэйд оказывался в меньшинстве. Снова. — Я не говорил, что буду готовить, — почти возразил Блэйд, переводя взгляд на Кафку.       Это было совершенно бесполезно — она подошла к столу истинной хищницей в этой комнате, села на свободный стул, и изящно пододвинула к себе чашку. Молча. — Звучало как согласие, — тише заметила Светлячок, поджимая губы.       Ей невыносимо хотелось смеяться, но пока их шаткий план не получил штамп «одобрено», она держалась из последних сил. — Так и было, — подтвердила Волк, снова пытаясь дотянуться до пачки чипсов, но Блэйд с лёгкостью отодвинул её дальше, даже не глядя. — «Вместе», — напомнила Кафка, делая глоток, — А «вместе» — это значит, ты — делаешь, мы — вдохновляем.       Блэйд вздохнул.       Сколько раз он сдавался в этой игре? Как давно он стал выбрасывать одно и тоже?       Но никогда его не ловили настолько нагло.       Блэйд вздохнул ещё раз — тяжело, с явной обречённостью, и этот вздох был таким красноречивым, что Волк довольно и почти безжалостно фыркнула, а Светлячок наконец позволила себе тихий смех. Он посмотрел на них, на эту троицу, и на Кафку, которая уже взяла в руки телефон, наверняка в поисках рецепта. Она улыбалась скромно, лишь уголками губ, не позволяя себе полноценной усмешки, но Блэйд прекрасно видел в уголках ее глаз след улыбки. Тихо звякнула посуда — Светлячок почти тайно насыпала сахар в чашку — сладости меда ей совсем не хватало.       Он покачал головой, и губы его растянулись в привычной домашней усмешке. — Хорошо. — Меньше драмы, Блэйди, — подхватила Кафка.       И правда, он сказал это слишком отрешенным и потерянным тоном, ничуть не совпадающим с видом, с той почти прозрачной тенью улыбки, которая возникала на губах того, кто мог творить.

***

      Ему казалось, дверцы шкафчиков и ящики открывались бесконечно, а звон посуды был громче обычного — они накрывали на стол сами: Светлячок раскладывала тарелки идеально ровно, по рисунку тонкой скатерти, Волк звенела столовыми приборами, и Блэйд слишком поздно заметил лишние. Он не должен был, он не хотел, ему было не нужно, но стоило только сделать вдох, как Кафка опустила руку на его плечо. — Позволь им позаботиться о тебе, — тихо сказала она, а затем поставила рядом с его тарелкой стакан, — Нам.       Блэйд замер. Он не был готов — все было привычно: он готовил — они ели, иногда он составлял им компанию, чтобы убедиться в правильном вкусе, но никогда не расценивал это так. — Надеюсь, мясо без крови,— подала голос Волк, — Твоей, в смысле.       Стало быть, это тоже была забота. Достаточно явная, если откинуть шутки.       Голова загудела — глухо, настойчиво, напоминая отдаленный гром, резонирующий с ударами сердца. Он слышал. И видел. Видел, как заботливо Кафка вынимала из его руки нож, потому что он чистил и мелко резал овощи слишком долго, потому что пальцы стало сводить судорогой, которую он не замечал бы до первых нескольких порезов, как откладывала его на край раковины и сама заправляла салат чем вздумается, как Светлячок поправляла его тарелку на миллиметры влево, потому что рисунок на скатерти требовал симметрии, и с какой осторожностью и внимательностью Волк разливала по их стаканам сок. Блэйд замер, затем, медленно моргнул, и Кафка рядом усмехнулась — она наконец видела то, что желала — он позволял солнечному свету скользнуть по его лицу.       Он медленно осознавал — они никогда не воспринимали это одолжением, никогда мучением — наоборот, только частью той жизни, которую каждый жаждал. Которую Мара могла использовать иллюзией, чтобы дать надежду, а затем разбить вновь. — Чего застыл? — Волк ткнула его локтем в бок, и Блэйд почти очнулся, — Всё остынет, если будешь так стоять.       В ее глазах не было и капли гнева, даже намека на него, как и не было ничего кроме волнения, с которым она смотрела на него — боялась, он снова уйдет, снова станет тем, кто не замечает.       Блэйд медленно сел за стол. Он уставился в тарелку, свою тарелку — отличную от других, белую, с цветами желтых оттенков, ту самую, что когда-то они покупали для Светлячка, потому что так надеялись поднять настроение и аппетит. Он усмехнулся. Это работало.       Он все ещё мог отказаться, мог встать и уйти, но вот Кафка опустилась рядом с бокалом вина, Светлячок пододвинула ему стакан с апельсиновым соком, а Волк, набравшая себе в тарелку салат, спихивала к нему часть овощей. — Ты же знаешь, я капризная, — как ни в чем не бывало отозвалась она.       Знал. Но Волк делала так всегда, пусть и любила то, что он готовил. Когда-то Блэйд потратил много времени, чтобы выяснить чем же кормить ее — заядлого любителя быстрой и вредной пищи. — Я готовлю для вас, — начал Блэйд, — Я знаю, что вы едите, что оставляете, и когда просите добавки тоже. И ты, Волк, — девушка замерла и медленно перевела на него взгляд пойманного за шкирку зверька, — никогда не оставляешь авокадо.       На мгновение ее рука с забитой вилкой застыла в воздухе, и несчастный названный авокадо соскользнул обратно в тарелку. В ее глазах проскользнуло удивление, смятение, и даже легкое смущение.       Кафка поставила бокал на стол и тихо рассмеялась, и в смехе этом не было насмешки, только искреннее удовольствие от того, что он заметил и сказал. — Забавно, — сказала она, — Ты готовишь для нас так давно, и замечаешь мелочи так редко… Тебе стоит делать это чаще, Блэйди.       Блэйд перевел взгляд на нее — в этих словах была правда, которую он избегал слишком старательно, правда, которую он боялся принять, потому что быть привычным чудовищем казалось правильнее. Он начал готовить им, потому что когда-то так сказала Кафка. Просто. Между делом. Хотя они прекрасно справлялись сами. Ему никогда не нужно было быть человеком в полном смысле этого слова — ему не нужно было есть, спать —он был оружием, и то, что нож в его руке порой лежал даже лучше привычного клинка, казалось ему лишь забавным совпадением, не более. — Иногда я думаю, — медленно выговорил он, — почему я делаю это?       Он спрашивал не их — себя. Вопрос повис в воздухе, оседая на занавесках, на тарелках простых и с жёлтыми цветами, на бокале с вином, который Кафка так и не допила. Он не ждал ответа, он не был уверен, что хочет его услышать — потому что тот мог оказаться слишком простым, слишком очевидным, слишком человеческим для того, кто привык считать себя сломанным клинком.       Ему никогда не нравилась та иллюзия семьи, что возникла между ними — потому что с ними это слово было слишком неполноценным. Как и он сам. Но…       Блэйд молча уставился на свои руки, на пальцы, которые ещё не так давно держали нож, резали мясо для полноценного блюда, а затем овощи к нему в качестве гарнира и салата, как месили тесто для печенья, которое сейчас стояло в духовке; на руки, которые умели убивать, которые убивали — и продолжали убивать, когда это было нужно. Но сейчас они просто лежали на столе, рядом с тарелкой, в которой лежало немного салата и кусок мяса, который кто-то успел ему положить. И между этими двумя состояниями — убивать и готовить — внутри не было никакой разницы.       Кафка отпила немного вина и посмотрела на него поверх стекла — всё так же без слов, спокойно, выжидающи, как и всегда, когда видела его колебания. — Ты так хочешь.       Слова этом раздались в его голове, и Блэйд усмехнулся. Не горько, не насмешливо — почти удивлённо. Он не знал, когда в последний раз чего-то хотел, по-настоящему хотел — чтобы это не было необходимостью, не было помутнением рассудка, не было… ничем, кроме искренности, ничем, кроме света из окна, окрашивавшего золотым края тарелок. Все это было не ради семьи или же ее иллюзии, и уж тем более не попыток искупить что-то из прошлого, настоящего, или же будущего — это было невозможным, непосильным. Но ему нравилось. Нравилось видеть, как расслабляются их плечи, стоит подать на стол тарелку с едой, нравилось улавливать их предпочтение в продуктах, соли, остроте, сладости, пряностях и прочем, нравилось быть блеклой частью того комфорта, что он мог дать им — закрыть спиной от того мира, которым они живут.       Он не искал оправдания для себя из прошлого, не пытался залечить бездонные раны. Это бы не сработало, да и не должно было — он знал, что кровь на его руках никуда не денется, что Мара завтрашним утром никуда не исчезнет, а останется лежать на свободной части кровати, ковыряя его сердце; но он также знал, что они видели его таким — видели его в крови, видели, когда он сходил с ума, видели, как он закрывал их своим телом и умирал, чтобы они могли жить. Они видели всё, и всё равно смотрели на него тем же взглядом, что и всегда — совсем не как на оружие, совсем не как на чудовище, не того, кто должен искупать свою вину до конца времён. Они смотрели на человека. Человека, рядом с которым было безопасно.       Кафка чуть наклонилась к нему, и добавила тихое: — Красота в глазах смотрящего.       И была права. Никто не оправдывал его — ни они, ни он сам — они все жертвы и герои серой морали, но никто из них не стремился утопить его. Никто. ***       Ее бокал вина никогда не пустел. Или, может, ему просто так казалось. Кафка не пила быстро — она умела растягивать момент, умела любоваться и вкушать — долго, сладко, и никто не торопил ее в этом. Она расположилась на диване, и стоило Блэйду посмотреть в его направлении, как она тут же махнула рукой, подзывая его. Он двинулся не сразу и тогда Кафка мягко хлопнула ладонью по своим коленям — жест, который не требовал слов — приглашение, которое он мог принять или отклонить. Но она знала, что примет. Всегда принимал, когда был слишком уставшим, чтобы держать спину прямой.       Блэйд не заставил себя ждать. Он, словно чуть поколебавшись — как и всегда — подошел и опустился на диван, устраиваясь так, чтобы положить голову ей на колени, и это движение вышло почти привычным — они делали так не раз, не два, и каждый раз это казалось достаточно безопасным. Он смотрел в потолок, в его бесконечную ровную гладь, как если бы мог насквозь видеть небо, и почувствовал, как пальцы Кафки касаются его лица — сначала осторожно, почти невесомо, подушечками пальцев разглаживая морщины возле нахмуренных в задумчивости бровей, затем по напряжённым скулам и щекам. — Чем я могу помочь? — спросила она, и её голос был таким же мягким, как её прикосновения. — Хочешь, можешь поделиться, хочешь, я могу узнать сама.       Она предлагала это так легко, так просто, так буднично, будто залезть в чужую голову — дело обычное, будто это не требует ни усилий, ни нарушения границ. И Блэйд знал — она могла. Могла вытащить на свет всё, что он прятал.       Но не сейчас.       Блэйд чуть мотнул головой — отрицательно. Кафка не настаивала. Она просто продолжала гладить его лицо — медленно, успокаивающе, как гладят испуганное животное, чтобы оно перестало дрожать. Её пальцы скользнули по его подбородку, чуть приподняли его, заставляя встретиться с ней взглядом, и в её глазах не было ни любопытства, ни желания выведать тайну — всему свое время. — У тебя ранимое сердце, Блэйд.       Ее пальцы поднялись к вискам, принимаясь плавно массировать кожу — мягко, круговыми движениями, иногда надавливая, чтобы согнать накопившуюся усталость, которую она видела за мили. И было в этом что-то успокаивающее — быть вот так, без слов и объяснений, просто быть тем, кто позволил себе устать.       Волк фыркнула так громко, что ее было слышно с кухни. — Знаете, — начала она, — Это крайне несправедливо — оставлять меня вытирать посуду, когда печенье уже готово и стоит рядом.       Кажется, она хлопнула влажным полотенцем об столешницу — звук был глухим и почти сердитым. — Повесь, — почти механически отозвался Блэйд через пелену тишины — негромко, но ровно.       Кафка чуть шикнула — даже не на Волка, а на него — а после принялась перебирать его волосы. И в этой вновь воцарившейся тишине он совсем не услышал как к ним присоединилась Светлячок — она села с краю и принялась зашивать рваные края рукавов его уже высохшей одежды. Разве что, почувствовал момент, когда Волк прошаркала мимо них и плюхнулась рядом с ней — она шептала что-то тихо, про то, что он вечно теряется, вечно забывает телефон с трекером, и что-то про «пришить». — Пришить? — громче переспросила Светлячок, и, судя по ойканью, Волк ткнула ее в бок.       Блэйд хотел глянуть на них, подслушать этот подозрительный диалог, но Кафка не дала — начала массировать кожу головы и все спутанные мысли разбежались по разные стороны. Наверное, стоило просто побыть в этой тишине.       Так он и сделал.