Still Locked On You

      Он не спал — не мог, не хотел, не нуждался в нем, как не нуждался во многом другом. Сон был для тех, кто мог позволить себе забыться: провалиться в короткую дрему или же долгий миг, упасть в крепкие объятия темноты и не бояться того, что она может дать взамен. Он просто лежал на кровати и бездумно смотрел в потолок — ровный, он почти отсвечивал все, что происходило на улице: Блэйд видел, как свет фонарей перебивался покачиванием деревьев. Кажется, ветер становился только сильнее. И он чувствовал — чувствовал кожей, как воздух становился прохладней, как собирался комками и, проникая через открытое окно, оседал на его лице. Чувствовал это так же отчетливо, как и глухую вибрацию внутри — она раскачивалась колоколом, била им в ушах, отдавая эхом по всем внутренностям с тихим бурлящим звуком. Мара.       Он был не один. Она лежала рядом — не как мысль, не как воспоминание, она, почти осязаемая, почти живая, с почти нежными руками, тянущимися к его сердцу как к замочной скважине, а затем эти руки погружались в его грудь по локоть, пачкаясь в крови, черной, как деготь. Но она не касалась. Пока нет. Она не вторгалась в его сознание — просто играла перед нападением, она просто была той тенью, что удлинялась за закатах и следовала за ним, что сейчас занимала свободное место на кровати и дышала — хрипло, тяжело, слишком громко для этой тишины, от которой что-то лопалось в ушах.       Глухая вибрация не заканчивалась. Колокол продолжал звенеть. И звук его проходил насквозь, резонируя с пульсацией в теле.       Он не поворачивал головы — это было не нужно — он знал всё наверняка. Она тянулась к нему. Медленно, почти ласково, почти невесомо, точно никогда не рвала когтями его грудь, не выламывала ребра и не тянула за плоть, точно никогда не хотела касаться его старых ран для проверки — зажили ли? — только чтобы провести в ней когтем, сорвать корочку, прорезать ее тонкий слов и жадно погрузиться в тепло. Он чувствовал ее присутствие, как она возилась рядом, не могла найти себе места и все крутилась — иронично, заместо него самого; он чувствовал, как ее присутствие сгущается где-то у изголовья кровати, как все больше принимает человеческий лик — без тела, лишь с формой чего-то более древнего, более родного, чем любая плоть, чем старые рубцы. Она слишком была его — кровью, плотью, мыслью. Была той частью, которую он не мог ни выжечь, ни забыть.       Она коснулась его сердца — не физически — нет, это было бы слишком просто — она коснулась его иначе — там, где старые раны уже давно затянулись коркой, потревоженной совсем недавно. На этот раз она не давила, не рвала — просто лежала и одновременно кружилась рядом, как зверь, который не торопится нападать, но и не уходит. Выжидает. И в этом её молчаливом присутствии было что-то почти успокаивающее — слишком привычное напоминание о том, что он не один.       Блэйд закрыл глаза. Он чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее, как тишина приобретает неестественную плотность, как его собственное дыхание кажется слишком чужим, будто он слушает кого-то другого. Он не знал, сколько ещё сможет лежать вот так — не двигаясь, почти не дыша.       Не сейчас. Он не мог. Не мог провалиться, не мог умереть, отдавая ей контроль. Не в этом доме.       Блэйд резко поднялся. Движение было слишком быстрым, от чего бульканье в ушах стало лишь громче. Он не хотел давать ей времени, не хотел позволять этому присутствию закрепиться здесь и пустить корни — глубоко вовнутрь его сознания. Он знал: если останется ещё хоть на миг — она начнет говорить. Отнюдь не словами — образами, ощущениями, касаниями — всеми старыми ранами, которые она так любила любезно вскрывать.       Блэйд принялся собираться — судорожно, почти механически, его пальцы быстрее, чем он успевал понять. Он переодевался в привычную одежду, трясущимися руками накладывал бинты — потому что они пригодятся, они скроют, они помогут и сберегут. Не его — так других. И было в этом что-то гипнотизирующее — в том, как его тело покрывалось белой тканью чистых бинтов, слой за слоем, скрывая совершенно всё. Блэйд откладывал неизбежное — момент нападения Мары — она уже давно сидела на кровати бесформенным комком и ждала. Он чувствовал её взгляд — липкий и тяжелый, как смола, — он ощущал его на своей спине, на затылке, на шее. Она не двигалась, не приближалась, не издавала ни звука — просто ждала. Знала, что он не останется, знала, что он выйдет, знала, что ночь — её время, и она последует за ним.       Блэйд затянул последний узел и замер на мгновение. Он не чувствовал себя защищённым — но чувствовал себя готовым.       Он шагнул к двери, открыл ее осторожно, без скрипа, и тихо двинулся по коридору. Блэйд миновал гостиную, миновал комнату Кафки, которая наверняка и сама долго не спала, комнату Светлячка, которой он ещё недавно приносил теплого молока с медом перед сном, и комнату Волка, которая к его благу сегодня не видела кошмаров и не скучала, а потому не врывалась в его комнату, чтобы спать под боком того, кто бы сам не смог.       Вскоре, он толкнул входную дверь и вышел в ночь. И холодный воздух ударил ему в лицо, выжигая легкие и остатки той липкой тяжести в них. Он сделал шаг. Второй. Третий. Сзади раздавались такие же — след в след. Он остался один на пустой улице, один на один с ней.       Фонари покрывали дорогу желтым светом, кроны деревьев глухо шумели, и звон, тот самый звон колокола становился все больше похожим на биение сердца — частым, глухим и рваным.       Мара была рядом. Он чувствовал её дыхание на своей шее, её присутствие на границе сознания. Она шла за ним, наблюдала, ждала. Как и всегда.       Блэйд шёл, и его шаги звучали слишком громко в ночной тишине. Он не знал куда — просто двигался вперёд, прочь от квартиры, прочь от тепла, от заботы, от всего, что было слишком настоящим для него. Свет фонарей разбивался о влажную дорогу, раскалывался там, где тени тянулись к нему пальцами самой Мары, где воздух пах сыростью и чем-то древесным, горьким.       Он думал о том, что, возможно, ему нужно было остаться. Но не тогда, когда она сидела на его кровати и ждала, когда он ослабит хватку хоть немного и позволит ей взять контроль.       Он не знал, сколько прошло времени — минуты, часы — всё смешалось в одну вязкую массу. Но когда он остановился, то понял, что оказался там, где началось всё, что вывернуло его наизнанку — у его дома. Огромная территория была пустой — никакой охраны.       И Мара зашептала.       Голос её был тихим, едва различимым — он просачивался в сознание, как вода сквозь трещины в камне, как ветер скользящий через щели в стенах. Она не говорила словами — она показывала образы: его самого, стоящего у ворот, его же, переступающего порог, его же, идущего по коридору, где горел тусклый свет. Блэйд сжал челюсти. Он знал — это не видение. Это искушение. Мара хотела, чтобы он вошёл, и тогда она бы получила контроль. — Никакой охраны, — повторила она.       Звук урчащий, тягучий, хлюпающий раскаленной смолой. — Замолчи, — тихо рыкнул Блэйд.       Но Мара не замолкала. Она становилась громче, плотнее, ощутимее — он чувствовал, как она обвивается лианами вокруг его ног, как поднимается выше, к груди, к шее, как касается его лица невидимыми пальцами, заставляя поднять голову и посмотреть туда, куда он точно не хотел смотреть — на одну из комнат, где еле заметно горел свет. — Старый идиот… — выругался Блэйд не то на себя, не то на него.       Или Цзин Юань был поразительно хитер, или поразительно глуп.       Он приближался к двери, чувствуя, как Мара сжимается комком под ребрами, затихает, но не исчезает — она ждала, затаившись, наблюдая за тем, как он сам подходит к тому, от чего бежал. И та оказалась открытой.       Он точно идиот.       Блэйд переступил порог, и тишина внутри дома показалась ему ещё более натянутой и густой, чем всё то, что было в ночи — что-то оседало на плечах неумолимой тяжестью, что-то давило, сжимало виски — голова уже раскалывалась, отдавая лишь большим звоном и вибрацией на кончиках пальцев. Он закрыл за собой дверь — тихо, почти бесшумно — потому что бежать все равно было уже поздно, потому что Мара уже скреблась когтями по внутренностям.       Свет лился откуда-то из глубины дома — блеклый, размытый, обугливающий края его ран, и воздух, тот самый, что был пропитан запахами трав, тянулся, кажется, с кухни. Он сделал шаг — тихий, невесомый, точно не чувствовал ни себя, ни поверхности под подошвой ботинок, затем — ещё один, почти крадущийся, осторожный, как если бы он был готов сорваться прочь в тот же миг, как если бы Мара могла это позволить. Какой вздор. Она бы не дала, она бы только сжала пальцы крепче на его сердце, и толкнула бы вперед — потому что скука всегда была ей омерзительна.       Цзин Юань слышал его шаги — точно слышал — иначе не мог, но все равно избрал этот путь безумия и саморазрушения. Он всегда делал так, когда дело касалось его.       Он сидел за столом кухни, с чашкой во внезапно замерзших ладонях, безрезультатно пытаясь согреть хоть какую-то часть себя, но ничего не происходило — тепло проходило насквозь, не задерживаясь, ничуть не грея леденящий душу ужас их встречи. Блэйд тихо вынырнул из мрака на свет — сделал ещё несколько тихих шагов и остановился напротив. Цзин Юань медленно открыл глаза, и золото его глаз прибавило жара Мары. Блэйд фыркнул, нахмурился недовольно и подал голос: — Ты поразительный глупец, Цзин Юань, — почти зашипел он, — Никакой охраны и открытая дверь? Серьёзно?       Цзин Юань чуть вскинул брови. — Ты сейчас меня отчитываешь ?       Блэйд нахмурился ещё сильнее — это была ничуть не забота с его стороны, это был чистый гнев. — Твой выбор, — тут же бросил он почти безразлично, почти холодно — так, что пальцы покрылись коркой льда, так, что заледенело и всё нутро, — Это будет прекрасной утренней новостью, когда каждый узнает, что их прославленный Генерал был задушен в собственном доме лишь потому что забыл закрыть дверь.       Цзин Юань знал — он этого не сделает — слишком хорошо знал, но золото уже окрепло, золото уже обожгло взглядом, и что-то зажглось в глазах Блэйда — Мара. Она блеснула неподдельным интересом и слабой улыбкой в ответ на эту храбрость. Цзин Юань смотрел на него, и во взгляде его ничуть не было ни страха, ни сожаления — одна лишь леденящая душу решимость. — Ты прав, — его голос стал сталью, — Это мой выбор.       Быть раненным, быть убитым — потому что это всегда лучше чем та тишина, в которой он погряз, чем всё то, в чем он утонул, позволив себе сорваться, позволив себе опошлить все искренние и чистые когда-то чувства и эмоции. Всё это было отвратительно, всё это проедало его изнутри, разрывая на части.       И Блэйд замер. Он склонил голову набок, считывая эмоции непроницаемой бесстрашной маски, и его глаза расширились — мелко заблестели жадным интересом изголодавшегося хищника. Блэйд наклонился чуть вперед, точно ослышался, точно в комнате потянуло сладковатым, до приторного вкуса дурмана на кончике языка. И его губы сами растянулись в еле заметной улыбке — где-то на грани страстной игры лезвий под кожей— где-то между Марой и ним.       Блэйд сделал шаг в сторону — не к двери, как хотел, а к нему, обходя стол, точно хищный зверь, ищущий слабое место своей жертвы. — Вот оно что… — протянул он почти с довольным урчанием — почти ласково, почти нежно, — Я так и знал, — Цзин Юань не шелохнулся, и в неподвижности этой было что-то вызывающее, — Генерал сходит с ума.       Он наслаждался этим открытием, наслаждался этой нарастающей в груди болью, которая гудела в голове сотней колоколов, наслаждался всем тем, что сдирало с него кожу живьем — до хрипа заместо шумного дыхания, до почти рычания и судорожного смеха от спазма в легких. И Блэйд смеялся — тихо, с дрожью, чуть рыча как бешеный пёс. Он все еще смотрел на то, как переливается золото в чужих глазах, как оно всё больше предостерегает, мелькая холодом, смотрел с болезненным блеском, смотрел звериным голодом, пребывающим на грани неподдельного интереса к настоящей уязвимости; он наклонил голову чуть дальше — почуял кровь и теперь решал, стоит ли нападать. Стоит.       Блэйд облизнул пересохшие губы — медленно, почти невольно, как будто пробовал этот момент на вкус, эту мимолетную власть на грани смертной казни, которую он сейчас пожирал всем своим нутром. Он сделал шаг — еще один осторожный шаг, и Цзин Юань поднялся. Не отступил — только золото его глаз слабо потемнело. Он просто стоял, просто смотрел, как Блэйд приближается к нему — как обходит стол крадущимися шагами, как приближается, сокращая расстояние между ними, как останавливается в шаге от него. — Оно сожрет нас обоих, — сошел он на шёпот, выхватывая его дыхание.       Блэйда откровенно вело, и эти слова оглушали.       Коротко, четко, без малейшего интереса, без мельчайшего содрогания голоса, тела, воздуха — как оно есть, в своей изуродованной сотнями орудий форме, комком пропитанных кровью внутренностей, которая Мара выжирает червями. Цзин Юань смотрел на него так же устало — идентичным зеркалом, сокровенно вымотанным обликом оболочки в которой кто-то существует. — Разве это не вопрос времени? — он хмурился в ответ, спрашивая очевидное.       И это ничуть не вопрос — этот разговор совсем не здесь и не сейчас — он где-то намного дальше, намного глубже, где-то под кожей, за тканями, венами, костями, где-то в крупицах космоса и звездной пыли, где-то... — Ты знаешь, — голос Блэйда непривычно спокойный, замогильный, веял колючим и липким холодом, — И я тоже знаю.       Кто пытается напугать? Кто здесь хищник и кто сойдёт на ужин?       Цзин Юань не реагировал — провокации лишь пустой образ под алым бантом, точно преподнесенный к празднику деликатес. Он отвечал ровно — искренне, как есть, как много раз думал, как много раз жил, как много раз наедине говорил в треснутое как он сам стекло: — Каждый умер по-своему.       И Блэйд не может удержаться от искушения. — И как умер ты?       И Цзин Юань ответил — честно, предельно честно. — Вслед за тобой.       Блэйд сошел на раздраженный рык — он ненавидел все это: ненавидел эти игры, это его спокойное лицо, все его мелкие жесты и действия, как он еле заметно задерживал дыхание, точно всё ещё был тем шумным ребенком, часто болтающим лишнее, тем, кто приносил в кузницу не ясно где сорванные цветы после тренировок, и тем, кто улыбался на его ругань за это так же ярко, как горели эти глаза сейчас. Блэйд зажмурился, пытался вытряхнуть всё это из головы, пытаясь вытряхнуть её, согнать прочь, но Мара все еще держала его в объятиях.       Маска на лице Цзин Юаня еле заметно треснула — он видел всё — все его колебания, дрожь его тела, то, как были напряжены плечи, то, как тряслись сжатые в кулаки руки. Но уже через мгновение Блэйд потянулся к нему — и в этом движении не было ни ожидаемой угрозы, ни сокровенное нежности — только висящее между ними лезвие ножа, грозившееся упасть в любую сторону. Он коснулся пальцами его подбородка, и маска треснула — Цзин Юань растерялся — а затем провел ими до шеи, где бился пульс — не быстрый, не напуганный, только ровный, храбрый в своем отчаянии. — Инсин…       Голос его мигом сорвался на рык — глухой и рваный, словно он пытался вырвать из себя само имя, которое Цзин Юань осмелился произнести. Он тут же бросился на него — сжал пальцы на шее — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать ускорившийся пульс. И Цзин Юань ответил мгновенно — механическая защита, почти инстинктивное движение, отточенное годами — Блэйд не успел отреагировать, как уже через секунду он рухнул на стол спиной. Цзин Юань удержал его руки за кисти, фиксируя их в своих и золото его потемневших глаз холодно осмотрело его запыхавшееся гневное лицо, и Блэйд фыркнул ему в лицо.       Голова загудела с новой силой, боль в висках усилилась, но Мара, прячущаяся по углам его сознания, лишь больше захватила тело. — Генерал… — протянул он.       Сбито, хрипло, почти с урчащим придыханием, ничего не имеющим общего с усталостью — это было что-то другое — что-то, что Мара подбросила ему, как кость голодному псу, заставляя его чувствовать, как её присутствие внутри него становится гуще, плотнее, как она поднимается из глубины, заполняя собой каждый сантиметр его тела. И Блэйд знал — это была не его воля. Это была она. Она помнила всё. — Блэйд, — в голосе Цзин Юаня послышалось опасливое предостережение.       Но Блэйд уже не слышал ничего кроме шепчущей Мары. Он дёрнулся в его хватке — коротко и резко, но Цзин Юань всё ещё сжимал его запястья, прижимая их к себе. И было в этом сопротивлении что-то почти электрическое — их тела соприкасались через ткань одежды, и Блэйд чувствовал, как тепло проникает сквозь неё, как оно смешивается с жаром Мары, которая пульсировала внутри него. Она не ждала — она играла. Блэйд чувствовал, как она распускается внутри новым бутоном, как тянется к чужому телу и теплу. Она не требовала крови — не сейчас — она требовала всего, что выворачивало наизнанку за секунду. Мара засмеялась — тихо, довольно — а затем толкнула его к краю, и он поддался вперед, сокращая расстояние между ними.       Цзин Юань дернул его за руки, точно хотел встряхнуть. И взгляд Блэйда на миг стал яснее. — Кто из вас делает это?       Он открыл рот и слово вырвалось из его груди почти само: — Я.       Но Цзин Юань слышал лишь отчетливое «мы». Так же чисто, как слышал тот второй голос, звучащий в унисон — шепчущий, рокотавший с опасной жадностью. — В следующий раз, — его голос был твердым, почти безжалостным, как никогда, — говори честно.       Блэйд смотрел на него, чувствуя, как Мара внутри него закипает с новой силой, как она тянется к его словам, к его голосу, пытаясь снова взять контроль. Он сжал челюсть, пытаясь удержать себя, пытаясь отделить её голос от собственного.       Цзин Юань отшатнулся — резко, почти рывком, точно это его ударило током, точно это прикосновение вмиг стало для него попросту невыносимым. Воздух в его легких стал слишком густым, слишком тяжелым — он не знал как смотреть на него, как смотреть на неё, и просто закрыл глаза, пытаясь отдышаться.       Это не страх, это не ненависть — это что-то острое, слишком похожее на горе, слишком режущее горло. — Однажды… — процедил Блэйд, сквозь зубы и хриплые смешки, — Помяни мои слова, Цзин Юань, однажды тебя это погубит.       Он почти чувствовал ту боль под ребрами, ту боль в груди, от которой он уже хотел выть — что-то копошилось внутри, впивалось в легкие и сердце так привычно и по-родному болезненно. — Определенно.       Цзин Юань стоял, прикрыв глаза и чувствуя, как каждое слово впивается в него, оставляя следы, которые заживут не скоро — если вообще заживут. Он слышал его хриплый голос, слышал ту боль, которая пряталась за словами, слышал, как Мара шепчет это сквозь него, и это разрывало его изнутри. Когда он наконец открыл глаза, он увидел, как искажается в этой незримой борьбе лицо Блэйда — борьбе между ним и Марой внутри. И собственное сердце от этого зрелища сжалось в один кровяной ком. Цзин Юань искал выход — судорожно, дергано, так же, как и бегал его взгляд по чужому лицу. И он нашел. — Тебе бы освежиться, — сказал он, и голос его был ровным, почти спокойным.       Он шагнул вперёд резко, коротким и отточенным движением — он не давал себе времени на раздумья, не позволял себе усомниться — и схватил Блэйда за руку — крепко, почти грубо, а затем потянул его за собой, не оглядываясь, не давая ему возможности сопротивляться. Блэйд дёрнулся больше из привычки, но Цзин Юань держал его крепко, сжимая пальцами запястье — он тащил его через коридор к двери ванной. Он толкнул дверь ногой и та с грохотом ударилась о стену.       Цзин Юань втащил его внутрь, слабо дернул вперед и Блэйд, пошатнувшись, ухватился за край ванной. Чужие ладони легли на его плечи, чуть надавливая, призывая сесть на край, и Блэйд удивительно послушно выполнил требование — и Цзин Юань на мгновение замер, чувствуя, как его пальцы всё ещё сжимают его плечи, как его собственное дыхание сбивается, как он пытается удержать себя от того, чтобы не сделать то, что просилось наружу. — Ты хочешь облить меня водой? — спросил Блэйд, и его голос был хриплым, почти насмешливым, — Это поможет? Ты думаешь, это поможет?       Цзин Юань не ответил. Он в последний раз посмотрел на Блэйда, сидящего на краю ванной, на его искажённое лицо, на его глаза, в которых плескался нездоровый проблеск Мары, и чувствовал, как внутри него что-то ломается — не громко, не резко, а тихо, как в ночи сухая ветка под ногой. А затем резко развернулся, схватил душ и одним быстрым движением повернул кран. И вода хлынула в лицо охотнику — ледяная, обжигающая, почти режущая кожу, и Блэйд дернулся — не от боли, вовсе нет, лишь от неожиданности, от этого резкого контраста с жаром Мары, пульсирующим внутри. Цзин Юань выключил воду так же резко как и включил, и в этой наступившей тишине были слышны лишь стекающие с чужого лица капли воды — они срывались вниз, со лба, огибая скулы, щеки, подбородок и шею, методично капая на холодный кафель. Почти звонко. Блэйд медленно открыл глаза, смотря на него таким взглядом, точно это не он сейчас под действием Мары сходил с ума, а наоборот, Цзин Юань неожиданно предал его и облил водой. А затем он рассмеялся. Просто взял и рассмеялся. Намного мягче, тише, безопаснее.       Помогло.       Он смеялся почти беззвучно, но это был тот смех, по которому Цзин Юань до смерти скучал, и ощущение от того осело горечью на языке. Он стоял и смотрел на него в таком неверии, точно встретил не то впервые, не то спустя вечность — и то, и другое было верным. Цзин Юань почувствовал, как напряжение начинает отпускать и его, а затем позволил себе один облегченный смешок — тихий, еле различимый, почти слабый, как и он ослабший вмиг. — Ты… — Блэйд вздохнул полной грудью, — Ты идиот.       Он смотрел на него, и его губы всё ещё подрагивали от смеха. Блэйд провёл ладонью по лицу, смахивая капли, и его пальцы задрожали — от слабости и облегчения. — Ты не представляешь, как сильно я себя ненавижу, — неожиданно произнёс Цзин Юань, и Блэйд стих.       Он молчал несколько секунд, прежде чем поднял на него взгляд. — Мне это подходит больше, — Блэйд чуть нахмурился, — Может, найдешь себе что-то пооригинальнее?       Цзин Юань не слышал его. Больше нет. — Ничего, — продолжил он, — Я вполне ненавижу себя за двоих.       Он опустил душ на место и тяжело вздохнул — плечи его прогнулись под невидимым грузом и вся его генеральская выдержка сошла на нет, обнажая что-то хрупкое и крайне израненное. Блэйд замер. Он видел это, наверное, впервые. — И что тогда делать мне?       Вопрос был риторическим, даже ничуть не шутливым, но Цзин Юань ответил. Наверное, когда следовало молчать. Он не думал, он сказал самое первое и самое важное, что звучало на повторе в голове, что вибрировало под ребрами и было выжженным на коже, что крутилось на языке слишком долго для того, что должно было быть просто сказано. — Любить?       Цзин Юань чуть улыбнулся — осторожно, совсем робко, почти глупо и так наивно, так трепетно и хрупко. И ответа не последовало. С каждым проходящим ударом сердца, слишком быстрым и звонким для этой ужасающей и леденящей тишины, это самое сердце погружалось в рыхлую сырую землю — ещё немного, и его забьют последние гвозди в гроб с глухим звуком; с каждой проходящей секундой он все больше чувствовал себя полным идиотом, он все больше видел возрастающий шок, граничащий с ужасом в чужих глазах, и оттого собственное сердце начинало ещё болеть сильнее.       Блэйд выглядел… странно — смех его стих, губы дрогнули в последний раз, и, наверное, лучше бы он накричал на него, лучше бы Мара проснулась именно сейчас, потому что он молчал и дальше, не в силах подобрать слов. Блэйд смотрел на него, на его внезапно слишком осунувшееся и уставшее лицо, на его глаза, где больше не было ни привычной храбрости, ни решимости, никакого стойкого стержня, движущего прославленного генерала вперед — только бесконечная боль. И он почувствовал, как что-то обрывается внутри него.       Он не знал, что ответить. Он не знал, как реагировать на это слово — «любить», — которое повисло между ними разгоряченным клинком. Он хотел бы сказать что-то, хотел бы хоть отмахнуться, хотел бы сделать вид, что, возможно, не расслышал, но все слова застряли в его горле точно колючая проволока, и он просто продолжил сидеть, глядя на человека, который только что сказал ему то, что он никак не мог принять. Ничего. Он не чувствовал ничего. Только глухую пустоту, которая разливалась внутри, заполняя собой всё пространство, которое ещё совсем недавно занимала Мара — даже она отступила — не исчезла, нет, лишь затихла, наблюдая, как он пытается справиться с этим осознанием. Сам. И в этой пустоте ему было ещё страшнее, чем в любом безумии. Он смотрел на Цзин Юаня и видел его — на самом деле его: его уставшие и чуть покрасневшие глаза, его напряжённые плечи, его руки с дрожащими пальцами, которые он сжал в кулаки, чтобы скрыть хоть что-то, его губы, которые всё ещё подрагивали от той глупой улыбки, которую он позволил себе показать и о которой сейчас непременно жалел.       И Блэйд понял. Понял всё, что пытался не замечать все те годы. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово, каждую глупость этого мальчишки. И это было ужасно. И он молчал — долго, слишком долго, чувствуя, как воздух между ними становится тяжелым и вязким, на этот раз совсем иначе, как каждое мгновение этой тишины впивается в Цзин Юаня. Его глаза потускнели вмиг — больше никакого опаляющего Солнца, никакого света — только смертельная усталость, только ровная безжизненная пустота. В нем угасло всё.       И Цзин Юань не выдержал.       Было слишком поздно что-то менять — он уже не мог вернуться назад и удержать себя от того, чтобы обнажиться до костей. Он знал, он ведь прекрасно знал чем всё это закончится. Все слова застряли в его горле, и он тяжело сглотнул, чувствуя всю горечь сказанного и неозвученного одновременно — всё это поднималось откуда-то из глубины, сжимая сердце и внутренности в плотный с трудом дышащий узел. — Ночь почти закончилась, — только и сказал Цзин Юань.       А затем резко развернулся и двинулся прочь.       Он чувствовал, как его ноги стали совсем ватными, как каждое движение стало отдавать болью во всем теле, точно весь груз этих лет обрушился на него и раздавил. Жаль, не до конца. Он вышел в коридор, и шаги его были тихими настолько, точно он сам пытался исчезнуть, не оставив и следа о своем существовании. Цзин Юань дошел до спальни, погружаясь в полный мрак комнаты, а затем опустился на кровать. Он лег почти сразу и матрас прогнулся под его весом, окутывая удушающей темнотой — дышать было непозволительно трудно — каждый вдох отдавал в груди глухой болью, и он не знал, как справиться с этим бесконечным ощущением пустоты. Цзин Юань не знал сколько времени прошло — может, пара минут, может, намного больше — время тянулось слишком медленно, но в какой-то момент он услышал шаги. Они звучали тихо, смешиваясь с его тяжелым дыханием, а затем зазвучали все ближе и ближе, и сердце непроизвольно забилось быстрее.       Цзин Юань не смотрел в сторону звука, не поднимал головы и лишь зажмурился, пытаясь согнать очередное наваждение, точно оно было ночным кошмаром, точно всё это исчезнет и он проснется другим человеком — как ещё было всего несколько дней назад.       Но шаги не исчезли — они приблизились и остановились у кровати, и затем он почувствовал, как матрас прогибается под тяжестью чужого тела — Блэйд лёг рядом и Цзин Юань чувствовал, как плечо охотника касается его плеча через ткань одежды. Он не открыл глаз. Он боялся, что если откроет, то всё это исчезнет. — Ты уверен? — тихо спросил Блэйд.       И Цзин Юань пожелал провалиться под землю.       В этом голосе не было прежнего удивления или страха — это был просто вопрос, который он заслужил озвучить вслух. — Это неправильно.       Будь у него хоть немного больше сил, он бы поспорил с ним. Прямо как в юности. Но сейчас… Сейчас он чувствовал лишь как усталость давит на него, как голосовые связки отказывают, превращая дыхание в сиплый вдох, как каждое слово застревает в горле так и не родившись. Он бы хотел повернуться к нему с прежней легкостью давно ушедших дней, посмотреть в глаза цвета васильков и сказать, что это единственное правильное в его жизни. — Спокойной ночи, Блэйд, — только и сказал он.       Цзин Юань впервые осознанно отвернулся от него, уставился в темноту комнаты и, не пытаясь разглядеть и капли света, закрыл глаза, пытаясь провалиться в глубокий очищающий сон.       И рядом, не сразу, прозвучало лишь: — Спокойной ночи, Цзин Юань...