168 °С - Falcon class

Ёсан ожидал более скорой реакции Сонхва, однако тот продолжал держать лицо и делать вид, будто он в полном порядке. И именно это переводило жизнь Ёсана в режим неприятного ожидания — не может быть, что всё в порядке. Было непросто продолжать жить так, будто ничего не случилось, при этом не спуская с Сонхва взгляда. Ёсан не допустит, чтобы в тёмный холодный час любовь всей его жизни оказалась в одиночестве и без поддержки. Он разделит каждую секунду и заберёт на свои плечи всё, что сможет. Казалось бы, довольно просто, верно? Отчего Ёсан чувствует столько страха и переживаний и будто торопит события? Наверное, потому что он довольно много лет нежился на зелёном душистом лугу в море цветов под самым тёплым солнцем, в окружении высоких нерушимых скал. Сонхва является и его цветами, и его солнцем, и его горами. А сейчас законы его мироздания рухнули, но сам мир — нет. И страшно стоять под высокой скалой, видеть в её основании маленькую трещину и понимать, что рано или поздно она беззвучно упадёт и расколется. Не за себя страшно, а за то, что у этой скалы нет шансов не рухнуть. У неё нет выбора. Это неизбежно, и ей придётся упасть и расколоться. Кан готов оказаться под завалом, но у него нет даже права допустить обрушение. Он должен стать титаном, должен подпереть сильной спиной, должен… Как бы судорожно Ёсан ни думал, он сразу с горечью осознал, что ничего не выйдет. Это был маленький камушек, который сорвался к его ногам и стал предвестником обвала. Не будет единого падения большой скалы — Сонхва развалится по кускам, не допуская возможности сберечь и предотвратить. Нет, Ёсан постарается. Маленький-маленький камушек, который сразу же привлек внимание Ёсана. Едва ли заметный. Сонхва перестал перебивать. И Ёсан будто получил удар под дых, видя, что Сонхва его спокойно слушает и начинает говорить только, когда Кан замолкает. Можно было бы порадоваться? Человек, не знающий этих двоих, принял бы это за хорошую новость. Но для Ёсана это означало лишь то, что у Сонхва нет сил и энергии, чтобы характерно сильно концентрироваться на диалоге и со всей своей пламенной страстью принимать в нём участие. Сонхва — тот, кто отнесётся к проблеме, да и вообще к любым вещам, в десятки раз серьёзнее, чем рассказчик. Его мысли — поток буйной реки, и он реагирует и сопереживает в соответствии с тем, как несётся его сознание. Ёсан никогда не обижался на то, что муж торопится и перебивает. Не проблема, ведь в целом Сонхва понимал его с полуслова, и не так уж и страшно было не договорить. Цепкие пылающие мысли Сонхва успокоились, и это не к добру. Весь он начал словно погружаться в сон, стараясь то ли защититься, то ли сбежать. Медленно, день за днём. Почти незаметно. Ёсан уверен, никто другой даже не заметил бы этих изменений в поведении — они слишком поверхностные. Однако для Ёсана очень уж очевидные и шумные. Сонхва начал терять аппетит — слишком незаметно и ненавязчиво. Так, чтобы забеспокоиться было почти невозможно. Он просто перестал готовить с утра от слова совсем — и в будущем эта привычка останется при нём. Затем безразличие переползло и на любовь к кулинарии в целом. Ёсан фанат еды от своего мужа, но он без проблем приготовит что-то вкусное не хуже Сонхва. Но всё же и это было очевидным звоночком. Сонхва начал подниматься по утрам всё позже и позже, постепенно просыпая завтрак, чаще спать днём и первым уходить в кровать. Сонхва, который готов был на всё, лишь бы побольше часов провести в сознании и взять от времени бодрствования как можно больше. Сонхва сиял ленью, и это ещё сильнее замедляло его жизнь. Сонхва стал реже целовать в губы. Хотя что говорить о поцелуях, если он постепенно переставал реагировать на любое внимание и близость? Он не лип к мужу перед сном, не ластился, не обнимал. Напротив, сокращал точки соприкосновения и временами чувствовал слишком тошнотворное неприятное тепло от Ёсана. И не то чтобы дело было именно в Ёсане. Сонхва сейчас не вынес бы никого, и прикосновения от кого угодно другого и вовсе вывело бы из себя. Будто его тело перегружено, и он взорвётся от любой искры или солнечного луча. Ёсану совсем не обидно, разве что душу покалывает от того, что Сонхва, который обожает любую близость, сейчас сторонится её. Впрочем, как и остальных ценных для Сонхва вещей, к которым тот потерял интерес. Хотя немного тяжело, когда Ёсана переполняет нежность и любовь, и он хочет расцеловать, затискать, сжать в объятиях, искусать своего любимого человека, а это только раздражает. Пустяки, это меньшая из проблем, у них впереди ещё вся жизнь. Нет, Сонхва и сейчас не сильно против объятий и ласки, но его тело и разум никак на них не реагируют. В лучшем случае. Днём. Он даже может сам проявить немного внимания, но в ином случае не реагирует и не отвечает. Сонхва стал меньше материться. Сонхва даже с трудом остаётся приветливым с фанатами. И, слава богу, их тут не так уж и много. Всего несколько раз встречаются за день, когда Сонхва и Ёсан выходят прогуляться или пообедать в ресторане. Это одна из причин, почему Ёсан увез Сонхва в Италию. Сонхва влюблен в эстетику этой страны и тут он все же отвлекается на жизнь. В Палермо и в целом на острове слишком много мест, в которые Сонхва готов попасть даже в своей хандре, которую он отрицает. И почти без внимания других людей. Если бы они остались в Америке, то во-первых, Сонхва бы заперся дома и ни за что никуда не вышел. Он там все видел. А во-вторых, Сонхва стал огромной звездой, и надо приложить усилия, чтобы жить жизнь обычного человека и не останавливаться каждые две минуты у радостно визжащих фанатов. Так уж вышло, что Сонхва, несмотря на свой статус и путь, абсолютно всегда доброжелателен и приветлив к тем, кто его поддерживает. Сонхва никогда не откажет в автографе, всегда перекинется парой слов и поблагодарит за любовь. И это самую малость раздражает Ёсана, который тоже имеет огромную фан базу и при этом никто его не трогает в людных местах. Кан всегда расставлял границы дозволенного и не был рад тем, кто к нему подходит. И плевал он на то, что это может обижать. Он человек, и у него есть право жить свою спокойную жизнь. Одно радует, что когда они вместе, то изредка Сонхва хоть и узнают, но не подходят, видя рядом сторожевого пса с холодным взглядом. Ёсан только на экранах выглядит милым и вежливым. И все же его ангельской красоте прощают его дерзость и местами грубость. Поэтому не важно, что не нравится другим людям. Важно только то, что они наконец-то проводят ленивые беспечные жаркие дни вместе, в довольно безопасном пространстве, которое не проявляет к Сонхва агрессии и лишь удовлетворяет его потребность в красоте и эстетике. Палермо медленно дышал теплом уходящего дня, ласковым ветром заигрывая с утомленными днем. Улицы были мокрыми после вечерней мойки, а воздух пах солью, лимонными деревьями и цветущими садами. Они сидели на террасе маленького ресторана, спрятанного в переулке недалеко от побережья. Столик шатался на неровной мостовой, но паста не была менее вкусной из-за этой аутентичности. Сонхва откинулся на спинку стула и уставши любовался архитектурой переулка, пока Ёсан любовался им самим. Шёлковая рубашка молочного цвета слегка прилипала к его телу от вечерней жары, мягко обрисовывая плечи. Его волосы были чуть растрёпаны морским ветром, а отсутствие макияжа и еле заметная бледность давали ему столько шарма, что Ёсану было немного стыдно за свой пристальный взгляд. Сонхва молчал, лениво покручивая ножку бокала между пальцами и пребывая в некой апатии. Он не был раздражён или огорчен, да и грустно тоже не было. Его сонное сознание в неестественной позе сидело в углу прохладной комнаты, склонив голову и прикрыв глаза. Ёсан не спешил разговаривать, лишь спокойно ел, делая вид, что всё в порядке. Он все еще старался быть очень деликатным и осторожным. Они справятся. Это не первый и не последний их кризис, и это лишь вопрос времени. Когда Сонхва наконец сделал первый глоток после долгой паузы, он едва заметно вздрогнул от его прохлады. Ёсан улыбнулся краешком губ. — Тебе не холодно? Хотя вроде даже душновато. Ты красивый в этой рубашке, — Ёсан не уверен, что это уместно, но как не сделать комплимент? — Ты во всем красивый, но я не могу справиться с желанием говорить комплименты. — Она слишком белая для меня, — пробормотал он, опуская взгляд на свой бокал. — Для тебя не существует «слишком», — возразил Ёсан и тихо рассмеялся. Тишина между ними была невесомой, как ткань на плечах, хотя она быстро нарушилась. Где-то неподалёку заиграла гитара — ленивые аккорды, разбивающиеся о шум моря. Запах жасмина плыл в воздухе. Сонхва наконец взял вилку и накрутил немного пасты. Аппетит был слабый, но обстановка располагала все же поужинать. Вот почему Сонхва сейчас здесь — в Канзасе он бы нудил и откладывал ужин до последнего. Ёсан молча налил ему ещё вина. И, когда их бокалы тихо столкнулись в крошечном тосте без слов, Сонхва впервые за весь вечер почти незаметно улыбнулся. — Мы ведь прогуляемся к морю? — Сонхва сделал сразу пару глотков. Вино слишком хорошо вписывается в окружающую атмосферу и вечер. — Конечно. Вы не виделись со вчерашнего вечера. Не порядок. Ночь в Палермо была горячей. Не жаркой, а именно горячей, как кожа после сна. Каменные стены переулков дышали теплом, накопленным за день. Пахло морем, мокрыми апельсиновыми корками, выложенными в корзинах на углах улиц, и жасмином, который, кажется, никогда здесь не спит. Они шли молча и слишком неторопливо. Сонхва держал руки в карманах, будто не желая лишней тактильности, Ёсан не возражал. Тонкая ткань рубашки Сонхва слегка колыхалась на ветру, и каждое его движение было таким медленным, будто он снова учился ходить. Ёсан же шёл рядом. Не ближе, чем нужно, но достаточно близко, чтобы изредка задевать плечо Сонхва своим. Они свернули в более узкий переулок, что обязательно выведет их к свиданию с морем. Под ногами скрипели маленькие камни, за полуоткрытыми окнами слышался смех, голос телевизора, кто-то напевал старую песню на итальянском. Вся та красота жизни, которая сейчас лишь призрачными касаниями обращает на себя внимания Сонхва. Выход из переулка выводит на смотровую площадку над уровнем моря, встречая теплым влажным ветром. Ёсан останавливается, прикрывая глаза и с довольной улыбкой подставляя лицо приветливому бризу. Как уютно и комфортно, в Майами на побережье не так. Открыв глаза, Ёсан тонет в собственной нежности и любви. Тонкая ткань шелковой рубашки Сонхва, что прошел вперед, затрепетала, прикоснулась к его спине, словно пальцы кого-то очень осторожного. Ёсан замер, глядя на силуэт любимого человека между морем и небесами. На то, как он стоит в полутьме, как ветер играет его волосами, как ткань живёт на его коже. Если бы он был художником, он бы запечатлел эту картину: этого человека и это море, и оставил бы с собой навсегда. Ну как можно не любить его и не взрываться от чувств? В груди слишком сильно искрит, и Ёсан бы хотел оставить в покое Сонхва, но чувства требуют вымещения. Ёсан медленно подошел и ненавязчиво обнял Сонхва со спины. Совсем осторожно и аккуратно, ласково едва ли прижимая к себе за талию. — Привет, — тихо отзывается Сонхва. — Привет, — отвечает Ёсан в шею. — Я люблю тебя. — И я к тебе хорошо отношусь. Сонхва закрывает глаза под красивый смех Ёсана. Он, конечно, тоже любит. Безумно любит, но сейчас нет желания даже говорить. Единственное, что Сонхва себе позволяет — слегка податься назад и прижаться к Ёсану. Не только телом, но и всем тем, что носит в себе и что отрицает.