Я кричу на себя и срываю кожу

      Осень, по-первости теплая и солнечная, сменилась холодом и слякотью. Моросил дождь, туман так и не рассеявшийся с утра размазывал горизонт. Утреннее желтое солнце слегка подсвечивало яркие листья, но то и дело скрывалось за облаками.       Андрей ехал в такси, прижимаясь лбом к стеклу. Он только с самолета, смертельно хочется спать. Кажется, совсем недавно откатали тур, и вот снова перелеты-переезды-перевалы. Но сегодня он летел не на концерт.       Дождь перестал стесняться, барабанил теперь изо всех сил, действуя на нервы. Отчего-то холодели руки. Может переживает, а может просто холодно. Кто сейчас разберет?       Наушники доставать влом, они где-то в куче мусора и сваленных наспех вещей. Музыка заебала. До тошноты заебала, сколько можно?       И ведь он даже не знает нужен ли сейчас здесь, среди глухих туч и панельных домов. Среди облетающих деревьев и несчастных, выцветших людей. Он ведь просто-напросто боится кое-что проебать, поэтому и несется сюда сломя голову, без предупреждения, без напоминаний, без просьб. Просто потому что почувствовал необходимость.       Он правда даже не знает, что ждет.       Почему-то переживает.       Машина плавно подъезжает к одному из домов – они здесь все одинаковые, Андрей не уверен, что это нужный, он был здесь всего два раза – но адрес вроде верный.       Мнется, перебирает край куртки и собирается с силами. Набирает по памяти – потому что долбоеб, все время пребывает телефон – номер и ждет.       - Я не хочу разговаривать.       - Я знаю. Я под твоими окнами.       Собеседник давится воздухом (наверное, опять курит) и молчит.       - Андрей… Я в Иркутске.       - Да. Я тоже.       Тяжелый, полный сожалений вздох.       - Сейчас открою. Сбрасывает первый. Стоит у подъезда, как подросток – что же делаешь, Андрюх, почти тридцать – и ждет, пока дама сердца (вот бы он сейчас въебал за такое) соизволит спуститься.       Андрей часто пытался представить какого это: расти без отца. Папу Андрей любил и хоть по молодости творил ебанутую дичь, сбегал из дома, ширялся чем не попадя… Все равно домой приходил побитым котом. И ведь пускали же. И бухого, еле языком перебирающего. И побитого. И перепуганного, и перемазанного. Любого. До сих пор пускают.       Папа его поддерживал во всем. Хоть и ворчал, и в музыку его не верил. Так ведь и Андрей тогда не верил, только благодаря ослиному упрямству не бросил. Ну и благодаря Федору где-то около. Не верил, а деньги на билеты в Питер давал. Причем Андрей не просил, он же учится тогда, стипендию откладывал, доклады на заказ писал. А отец перед самым вылетом пятнадцать тысяч выложил и буркнул в спину «звони, если что, заберу».       И на концерты к нему ходил. По усам себя гладил и в кулак ржал с того, как Андрей тушуется и взгляд прячет. Бухой же в слюни. Потому что пацаны Краснодарские в гримерке, и настойки домашние вкусные.       Андрей же все детство с батей бок о бок. И на рыбалку, и в лес за грибами, и крышу чинить на даче. Машину отцовскую вместе перебирали по локоть в мазуте. Андрей лет в пятнадцать эту машину ночью из гаража спиздил и с девочкой кататься до утра уехал. Потом батя чуть голову не открути, так орал, что стены тряслись. Андрей обиделся, не разговаривал долго, думал, что старый из вредности наехал, мол машину зажмотил. А оказалось, что отец встал рано, ни машины, ни Андрея. А в новостях машина искореженная, смятая. Машина, на отцовскую похожая. Отец потом, несколько лет спустя, когда куча всего поменялось, а Андрюха спокойнее стал, признался, что за ночь поседел. Подумал, что в машине той Андрей был.       И с тем, что у Андрея Федя тоже смирился. Ни слова не сказал, не орал даже. Мать и то словно больше нервничала, а батя ничего. По плечу Андрея похлопал и на балкон курить выскочил. Андрей потоптался, Федьку на кухню к матери спровадил, а сам к отцу. Так страшно было разочарование в родных глазах увидеть. Ноги ватные, дыхание спирает, так и остановился в проеме.       - Чего, как не родной. Иди сюда, покурим. Че вылупился, знаю я что ты куришь. Лет с пятнадцати… А гасишься, как подросток. Дурак ты у меня, Андрюха.       Андрей подошел несмело, рядом встал. Достал свой Чапман, а батя только усмехнулся в усы.       - Даже не скажешь ничего?       - А что тут скажешь? Курить бросай? Так разве ты меня послушаешь?       Помолчал немного, внимательно в лицо вглядывался, а потом к себе прижал, как в детстве, когда с велика падаешь и коленку обидно щиплет. А папа говорит ничего, мол, заживет.       - Как есть дурак, и не меняешься. Ну что я сказать могу? Ты как был мне сыном, так и останешься. Кроме тебя у нас с матерью никого. А Федька хороший парень. Глаза только грустные. Ты уж его береги.       Андрей и берег. И папу с мамой и Федьку. Кроме них никого дороже не было. Только Федя бегал от него, никак к заботе привыкнуть не мог. Все боялся, что Андрей не серьезно, словно кинет его. А Андрей не собирался. Андрей вместо Феди наркоту бросил и пить. А Федора – нет.       Потому может и сорвался первым рейсом к нему, как только неладное заподозрил. Какая дата и почему Федя в Иркутске и сам знал. Но Федора видать совсем накрыло, чуть не выл в голосовых. Приехать не просил, и не попросил бы никогда. Федя же волк-одиночка. Федя же глава семьи, на Феде же держалось все до последней палочки. Ему же и неоткуда помощь ждать, он ж самым сильным должен быть. Потому и гасился и слабость прятал.       А от Андрея не надо прятаться.       Дверь в подъезд приоткрылась. Лицо знакомое и чужое одновременно. Недельная щетина, ебало помятое, опухшее сильно, с мешками под глазами. Бухал.       Андрей нырнул внутрь, пахло мерзко. Ссаньем, а еще кажись кто-то разлагался медленно. Ну и вонял соответствующе. Федя позеленел и поспешил спрятаться за дверью квартиры.       Узкий коридор, в котором вдвоем было тесно. Приглушенный желтый свет. Обои старые, кое-где отклеившиеся. Так себе атмосферка на самом-то деле. Андрею гораздо больше нравилась их светлая студия на шестнадцатом этаже – уж очень сильно Феде нравились высотки – с огромными окнами и котом.       - Зачем приехал?       И правда: зачем? Потому что переживал? Ну, да, переживал. Потому что Феде плохо? Потому что Федя не должен переживать свою боль в одиночку?       Потому что любит. А любить это не про «хочу» и «дай». Это про заботу и поддержку.       - Мне не понравилось твое состояние. Хуевит?       Федя устало присел на покосившийся табурет, который под ним жалобно всхлипнул. Повертел в руках стакан с джином, смотрел на него так. Словно тот мог дать какие-то ответы.       - Честно? Хуевит.       Андрей стянул с ближайшей полки кружку, тоже советскую, как и все здесь и плеснул себе алкашки. Федя зыркнул неодобрительно, но устало.       - Ты бросил.       - Я немного. Бухать в одиночку – первый шаг к алкоголизму. Знаешь же.       Знает. Сам Андрея по психологам и наркологичкам таскал пару лет назад. Сам из дерьма всякого за уши вытаскивал.       - Тебя че размазало так, а, Федь? Случилось что?       Федор допил джин из стакана залпом, поморщился и подлил еще.       - Не то чтобы… Просто сидели вчера с мамой. Я на нее посмотрел, а она постарела так оказывается, прикинь? Я почему-то думал, что она как из детства – молодая и красивая. А она потухшая, поседевшая, сморщенная старушка. Ее ведь тоже жизнь помотала очень. Когда отца не стало ей пришлось и меня, и сестру на себе тащить. А я и помочь ей не мог ничем совсем. Сколько мне было? Семь? Восемь?       Федя достал из пачки сигарету и молча закурил. Смотрел на уличную сырость и стряхивал в кружку пепел.       - Сколько нервов ей вытрепал. Меня ж некому учить было. Примеры… Где они? Вроде бы нет отца и ничего, у кого они были в наше время? Но у пацанов они просто бухали где-то под забором. А мой… Мой умер, понимаешь, Андрюх? А отец у меня охуенный был. Я плохо помню, но что-то все же не забуду никогда. И мама его до сих пор любит, у нее после папы никогда никого… И… блядь…       Он сбился и подавился дымом.       - Федь…       Андрей не знал, о чем говорить. Наверное, ни о чем. Нечего на это сказать. Что бы ни сказал – либо жалость, либо бессмыслится. Дать ему высказать. Вряд ли же кому-то еще об этом говорил.       - Пока мелкий был может и не понимал особо, скучал только. А потом на меня все свалилось. Ты не подумай, я не жалуюсь. Просто я сам пиздюком был, мне бы рядом кого-то сильного, кто бы показал как. А у меня мама, которая на трех работах пашет и которую я вижу только поздно вечером, и мелкая, которую надо собрать в школу и уроки сделать. Ее еще травить начали. А я ничего сделать не мог. Просто… Не умел. Сколько это продолжалось? Она маленькая, а приходила в слезах. Как я их ненавидел всех… Знаешь, ночами лежишь и думаешь – вот у Васьки из первого подъезда батя бухает и по пятницам всю семью под ружье ставит. И вот как бы всем было проще, если бы плита строительная не на моего папу, а на дядю Гришу ебнулась.       У Андрея внутренности скрутились в узел. Пока Андрей в теплом Красе сбегал от родителей, потому что они комп отобрали за двойки – Федя в холодном Иркутске давил в себе злость и обиду на мир. Потому что ебаный мир несправедлив к таким, как Федя. Чем сильнее человек, тем больнее его ебашит лопатой. Раз за разом. Пока не взвоет, пока урок свой не запомнит навсегда. И Федя-то явно запомнил. Запомнил и записал.       - А потом тебя встретил. Я ведь не видел такого никогда. Чтобы со всеми потрохами, со всеми косяками и ебаназией, Андрюх… Твои тебя так любят, пиздец просто. Меня мама тоже любит… Просто у нее любовь холодная, некогда любить было, там лишь бы выжить. И меня так научила, понимаешь? Выгрызть у жизни кусок побольше, чтобы все-все было. У меня не будет – зато будет у тебя, по-другому не смогу просто. А ты живой, настоящий. Обласканный, тебя и любить и защищать. А я че творю? Ты скажи, почему не кинул меня еще?       Вот в этом весь Федор. Федя же для Андрея реально все-все. Федор, блядь, за Андреем куда угодно, а для Андрея вообще весь мир. И все равно искренне считает, что делает недостаточно. А Андрею хватит просто того, что его любят.       - Потому что люблю тебя, Федь. И ты меня любишь. Че мне еще надо?       Дождь все шел и шел никак не останавливаясь.       - Я вот вчера сидел у его могилы, смотрел на фотку… Он молодой там, навсегда молодой. И вдруг резко понял, что… У меня его никогда не будет. Как бы сильно мне не хотелось бы с ним поговорить, руку ему пожать, обнять в конце концов – ничего из этого я сделать не смогу. Погода еще противная такая была, блядь… Просто… Так больно от этого стало. Вот ты можешь. Позвонить бате можешь и сказать, что мужик твой – мудак. Что ты застрял где-то в Мухосранске и денег у тебя нет и телефон садится. Позвонить и сказать, что ты заебался и хочешь домой. И ведь примут, мама твоя пирогов напечет, отец возьмёт водки и посадит рядом.       И ведь правда. Андрей к этому привык. Он то все это выучил, как должное воспринимает. А Федька со стороны совсем по-другому все видит. И так нестерпимо родителям захотелось позвонить… Но это потом, попозже.       - Ты так же хочешь?       Федя уставился ему в глаза, стало не по себе. От взгляда этого сложного, непонятного. От прячущегося внутри Федя ребенка, что на самом-то деле так и не пережил потерю отца.       - Не знаю. Да, наверное. Не факт ведь, что так и было бы. Просто потому что его нет, все детство можно было выдумывать себе идеального отца. Может все вовсе и не так было бы, может он был бы полным гандоном, а за гомосятину выгнал бы из дома. Хуй знает. Но даже не иметь возможности проверить…       - А мне кажется, что не выгнал бы.       Сам удивился уверенности в голосе. Ему-то откуда знать? С другой стороны, чем Феде помогло сейчас то, что Андрей бы развил его сомнения? Ничем.       - Не выгнал бы. Ты – хороший человек, Федь. Самый лучший, на самом деле. Но ведь… Разве бывают самыми лучшими просто так? Я уверен, ты очень похож на отца. И он бы принял тебя любого, потому что… Как можно не принять, если очень сильно любишь? Ты вот меня принял, со всеми косяками, с тараканами моими ебанутыми, а, Федь? Любишь потому что. И отец твой тебя любил.       - Может и прав. Сейчас не проверить. Завтра уедем. Не могу больше здесь. Никак. Не получается, вроде приезжаешь, рад всех видеть, а все равно уехать хочется. Стены эти страшные, дома кирпичные, серые. Холод этот вечный. Что январь, что июнь – однохуйственно. Холод и мрак. Нахуй это все, Андрюх.       Может и нахуй. Андрею не понять. У него Крас что-то сакральное. Там не хочется жить, но туда всегда хочется возвращаться.       - Федь… А давай к моим рванем, а? Отдохнешь недельку в Питере и в Краснодар? Соберем их и в лес, с палатками?       Федя усмехнулся, но на глазах посветлел. Лицо расслабилось, мышцы лица смягчились, Федя наконец стал похож на себя.       - Какой лес? Какие палатка, блядь? Октябрь, Андрей.       Андрей заржал, подсаживаясь к нему на колени, демонстративно отодвигая бутылку джина дальше от них. Федя скривился, но не прогнал, обвивая одной рукой чужую спину.       - Че душный такой? У бати знаешь какие спальники есть? Мясо замаринуем, водки возьмем, гитару и в лесочек. М?       Он прикрыл глаза, представляя осенний сырой лес, их веселый посиделки и в ожидании уставился на Федора. Тот глубоко вздохнул и неуверенно кивнул. Андрей даже знал, чего он боялся. Боялся поверить и разочароваться. Только почему-то казалось, что родительской (и что самое главное Андрюшиной) любви на всех, и уж точно на одинокого, когда-то всеми оставленного Федю.       - Ладно… Хорошо. Только… Только без водки, Андрюш. Ты бросил.       Андрей согласен. И без водки согласен. Согласен и не на лес с палатками, а шашлыки на даче. Да даже на мамины пироги согласен. Только б Федя не выглядел как пес побитый и оплывшим ебалом не светил.       Андрей чуть ли не пинками отправил Федю спать. Сам билеты им купил, на завтра не получилось, только через день. Может и хорошо, Андрей же не может увезти его молча. Ему с матерью, с братанами попрощаться. Хотя и хотелось. Хотелось завернуть в плед, усадить в машину и съебать в закат. Правда ни пледа, ни машины. Сумка с вещами и билеты на самолет.       Федька так-то очень сильный. Сильнее Андрея. Андрей вот не уверен, что все дерьмо, на Федины плечи свалившееся, вывез бы. А Федя ничего, держится. Даже стоит прямо, не шатается. Знает даже куда идти, людям за спиной путь освещает. Но ведь и ему от многого – от многих – пришлось отказаться. Через кого-то перешагнуть, кто-то перешагивал в ответ. И каждый раз больно и обидно до зубного скрежета. И все равно идет. Другой бы сдался, а этот ползет уверенно.       За окном непроглядная тьма и дождь барабанит по стеклу. Андрей барабанит пальцами по столу. Сам себя бесит. Думает. Желтая лампа на кухне горит неровно, от нее в глазах рябит. Она напоминает не лампу, а огонь свечи. Тот, который живой, тусклый и теплый. Лампочка не теплая. Бесит       Федя проспал до утра следующего дня. Андрей за это время и вещи Федины собрал и похавать сползал и выспался. Но старался не мешать. Федя ведь не спал нормально, можно в этом даже не сомневаться. Чуть что в режиме сразу сон и жрачка страдать начинает. Андрей знает прекрасно, не первый день рядом.       Накормил его, невдупленыша, и пинками к матери прощаться отправил. Сам не пошел, постеснялся.       А потом, ближе к обеду, Федя ему позвонил.       - Привет. Собирайся, я через пятнадцать минут подъеду. Сходим кое-куда.       На улице опять шел дождь. Не сильный, противный, моросящий. Андрей дожди не любил. Вернее, любил дожди другие. Любил грозы весенние и дожди летние, когда льет как из ведра. А осенние не любил. Они холодные и небо тусклое, как будто плачет о чем-то. Сегодня тоже плакало и у Андрея ком в горле встал.       Ввалились в автобус, и Андрей в очередной раз подумал в какой они дыре. Не автобус, а ведро с болтами, шатающееся на любых поворотах и кочках. Людей почти не было, Андрей упал возле окна, прижимаясь бедрами к Феде. Так теплее.       Ехали долго, давно выехали из центра. Черед косые деревянные дома и пожелтевшие деревья. Андрей сам не заметил, как задремал.       - Вставай. Выходим сейчас.       Вывалились под все непрекращающуюся истерику неба. Когда тебе, сука, надоест-то? Федя уверенно прошел к ларькам и только теперь до Андрея дошло. Дошло, когда Федя кивнул старушке-продавщице.       - Мне вот те синие цветы. Ага, в букете.       Кладбище. Они приехали на кладбище.       Шли молча мимо ровных рядов могил. Шли молча, потому что Федя погрузился в свои невеселые, а Андрей не рискнул прервать поток. Может и надо бы, но не хотелось.       Шли мимо свежевырытой ямы. Стояли женщины в платках, стоял гроб. Кого-то вот-вот зароют на два метра в глубь. И все, не будет этого человека, он останется лишь в чужой памяти. Страшно ли?       Жутко.       Почему-то кладбище напомнило Андрею высотки. Человейники, тесные соты с людьми. В высотках люди заперты в маленьких комнатах, скованы по рукам и ногам. Такие люди чуть погодя сменят свои квартиры на похожие коробки два на два. Что останется после?       Андрей подумал о том, что, если бы умер сейчас – умер бы счастливым. У него есть любимый человек, любимое дело и ощущение, что все правильно.       Но умирать сейчас – глупо. Сколько еще можно увидеть, сколько почувствовать.       Андрей нагнал Федора и порывисто прижался к его спине. Мокрые – точно простынут – они стояли посреди кладбища и где-то орали вороны, а ветер сдувал плоть с костей.       - Мне жаль, что ты столько пережил. Но ты не обязан вывозить в одиночку. Больше не надо вывозить в одиночку.       Так важно было сказать об этом в слух. Только бы услышал, лишь бы понял. Еще немного, совсем немного и через пару часов они уже будут в самолете. Иллюминатор отрежет их от серой реальности. Андрей увезет его отсюда, увезет из места, в котором Федя тускнет. Еще немного.       А в Питере Федя переживет. Напишет новый трек. Совсем чуть-чуть.       - Скоро будем дома.