Охранник Его Высочества

С наступлением утра Плотников проснулся с чувством, что сердце его высохло подобно тыкве-горлянке, в которой только глухо и скорбно гремят семена. Вчерашний день казался мутным сном, он с трудом вспомнил, что происходило — как плакал в храме, как весь вечер бродил по сумрачным улицам, сжимая в кармане проклятый портсигар, как вечером очутился в пустой квартире… Константин Андреевич выпил кофию, до блеска натер сапоги, начисто выбрился у цирюльника и направился во дворец, словно на эшафот. Все было решено и кончено, эта боль была неизбежной, а любая надежда — напрасной. Дворец казался холодным, будто склеп, и пасмурное, тяжелое небо казалось огромной гробовой плитой. Потянулись часы службы, пусты и одинокие. Плотников старался не думать, что в нескольких саженях от него, там, за стеной, отсыпается после вчерашних эскапад цесаревич. «Все решено, все кончено,» — твердил про себя Плотников, словно молитву. В одиннадцать по полудни к цесаревичу пришел Пашка помочь с утренним туалетом и принять распоряжения; Константин Андреевич встал из своего кресла и принялся расхаживать вдоль окон, дабы отвлечься и не слушать голоса за дверью покоев. Камердинер ушел, с четверть часа более ничего не происходило, но затем приотворилась дверь покоев. — Вы здесь, Константин Михайлович? — цесаревич даже не выглянул наружу. Плотников, покорный судьбе, прошел к дверям. — Здесь, — сипловато ответил он. И в этот самый миг, приотворив дверь ещё, цесаревич как-то неловко, но цепко ухватился за обшлаг его кителя и потянул на себя. Сбитый с толку, Плотников, ступил внутрь, едва удержавшись на ногах — и тут же был впечатан спиною в стену. Владислав Михайлович схватил его за грудки, сжимая до белых костяшек сукно кителя. Плотников не мог прочесть, что таилось в его агатовых кошачьих глазах — гнев, страх, страсть, или что-то вовсе необъяснимое, но сокрушительное до слабости в ногах. Владислав Михайлович глубоко вдохнул, словно для крика, но вместо того впился в его губы, не ослабляя хватки, и в голове у Плотникова пьяно зашумело. Цесаревич оторвался от него и, наконец отпустил смятую ткань, только чтобы крепко упереться ладонями в его плечи. — Константин Андреевич, я так больше не могу, не сдюжу, и мы в конце концов взрослые люди, к чему, ради чего все это, — он жарко шептал, покрывая его лицо и шею мелкими поцелуями, будто спеша куда-то; трясущиеся пальцы его расстегивали пуговицы кителя. — Скажите только, что я не ошибся в вас! Плотников не знал, что творилось с ним. Опьяненный этой изысканной пыткой — жаром ладоней, тесно прижатым гибким телом, вкусом губ — он силился вдохнуть, но не мог. И тем больнее, ярче разгорались мучительные картины за крепко зажмуренными веками — вчера он так же, страстно и порывисто, касался другого! Плотников знал, что эти ласки станут его погибелью, заманят в капкан — и растерзают сердце когтями ревности, совсем как тогда, в Туркестане, когда он оказался для возлюбленного лишь занятной игрушкой. — Не губите, Ваше Высочество, — с мýкой, насилу выдохнул он под градом поцелуев и блуждающих рук, — Христом богом молю, отпустите… — Не смей ко мне обращаться на «вы», Костя, довольно, довольно, — тем же заполошным шепотом ответил ему цесаревич, жарко выдыхая куда-то под ухо. Плотников с мукой сцепил зубы и медленно, но упорно оттолкнул от себя Владислава Михайловича. Голос его дрожал: — Владислав Михайлович, вам в Князевских банях давеча не хватило? Цесаревич уронил руки. — Бани? — глаза его недоуменно округлились, но тотчас же прозрачно заполыхали гневом. — Мы можем хоть сию минуту телефонировать моей кузине, спросишь у нее сам, что вчера было в этих банях! — Что? — еле ворочая суконным языком, выдохнул Плотников. — Нет же, пройдемте! — цесаревич потянул его за рукав. — Спрóсите у Валерии Алексеевны, как я после бутылки тосканского жалко рыдал, что не знаю, как к капитану Плотникову подступиться! — Это правда? — только и смог выдавить из себя Плотников, чувствуя, как в горле сжимается ком и щиплет глаза. В покоях тяжко повисло молчание. — Если не веришь мне, спроси у Валери сам, — цесаревич робко и мягко сжал его руку. — Я не шутил, что мы можем ей прямо сейчас телефонировать. Плотникову казалось, что сама ось земная нашла на звезды, и все перевернулось — и внутри, и снаружи его, и собственное его сердце более ему не принадлежало и не слушало его. О, как он был прав, чувствуя утром, будто идет на эшафот, но погибель так сладко манила! — К черту твой телефон, — простонал он, с обреченным удивлением отмечая, как его руки, живя собственной жизнью, обвили цесаревича, сжимая серый шелк шлафрока на спине, зарываясь пальцами в волосы на затылке, — всё к черту, всё к черту, душа моя… Он слепо нашел губами его губы и сразу же углубил поцелуй, всё с той же сладкой мукой ощущая невероятный вкус губ, и жар тела, и частое дыхание… Цесаревич, расправившись с пуговицами кителя, скользнул рукой по его груди, огладил через сорочку и застонал в поцелуй, стараясь унять дрожь рук. Плотников, не разрывая поцелуя, вывернулся из кителя и подтолкнул Владислава Михайловича к неубранной постели. — Я ни о ком другом кроме тебя, Костя, и помыслить не могу, не думай обо мне плохого, — влажно блестя покрасневшими губами шептал цесаревич. — Ты, верно, смерти моей хочешь, — Плотников пьяно и нервно хохотнул, помогая расстегнуть и стянуть собственные брюки. — У меня, кажется, сердце сейчас разорвется. Пятка об пятку он скинул на пол сапоги, и нетерпеливо рванул пояс шлафрока Владислава Михайловича. Возбуждение било по нервам огненной плетью, и от открывшейся наготы он совсем задохнулся, припал поцелуем к ключице, притянул ближе. — А я умру от горя, если ты еще хоть на мгновение останешься в исподнем, — цесаревич уже стягивал с него сорочку, и Плотников торопливо выпутывался из кальсон. Владислав Михайлович чуть отстранился, окидывая его взглядом. Невыносимо нежно он коснулся груди Плотникова, огладил мускулистое плечо. — Господь мой Бог, Давид Микеланджело тебе в подметки не годится, — выдохнул он едва слышно. — Полно тебе, — Плотников снова притянул цесаревича к себе, стараясь скрыть смущение. Ему самому слов не хватало, чтобы описать то, что чувствовал он, оглаживая цесаревича — этот стройный бок, эту чуть впалую грудь в серых волосках, эти сильные бедра; пробегаясь кончиками пальцев по животу, обхватывая ладонью горячую возбужденную плоть. Но оставалось то, что необходимо было облечь в слова: — Я хочу тебя всего, целиком и полностью, хочу чтобы ты обладал мной безраздельно, — собравшись с силами проговорил он, и цесаревич, тихонько заскулив, толкнулся членом в его ладонь. — А я тебя, — выдохнул он и уткнулся Плотникову куда-то под ухо. И тут же щекотно дыша, нервно хохотнул. — Только, кажется, если я сейчас на «целиком» замахнусь, то опозорюсь перед тобою. — Уж нет, не спеши, нам же не надо спешить, верно? — Плотников поцеловал его в висок. — Как тебе хочется? Владислав Михайлович несмело обхватил ладонью член Плотникова, слабо двинул, вжимаясь лицом в его плечо. — Ляг на бок, спиной ко мне, — робко проговорил он. Плотников торопливо вывернулся из объятия, готовый на все, все еще наполовину не верящий в то, что это происходит в действительности. Он прижался спиной к груди цесаревича, прогнулся в пояснице, притираясь ягодицами к его паху. Цесаревич обхватил его рукой поперек груди, сильно прижимая к себе, покрывая плечо горячими поцелуями. — Какой же ты, — жарко выдыхал он на ухо, пока его ладонь скользила ниже. Он притерся членом между ягодиц Плотникова, свободной рукой направил себя ниже. — Сожми-ка бедра… И Плотников послушно сжал бедра, захлебываясь собственным дыханием, когда между них скользнул член, проехавшись по мошонке. Владислав Михайлович сызнова обхватил ладонью член Плотникова, уже плотнее, увереннее, но не двигал ей — и не двигался сам. — Я хочу тебя, целиком и полностью, хочу обладать тобой, — прошептал он и мучительно медленно толкнулся бедрами. — Вла-ад, — только и смог выстонать Плотников в подушку, плавясь в сладостно-медленном ритме движений цесаревича. Каждый глухой стон Владислава Михайловича тягуче отзывался в паху, каждый судорожный вздох кружил голову. Весь мир Плотникова сжался до единой точки в пространстве, до жаркого соприкосновения их тел, до двух дыханий. Владислав Михайлович двигался меж его бедер все резче и короче, забывая двигать рукой, но Плотникову было неважно — одна мысль о том, что цесаревич сейчас с ним, оплетает его рукой и вжимается в его спину грудью, — одно это делало возбуждение почти невыносимым. Цесаревич чуть прикусил плечо Плотникова, задвигался скорее и уже через несколько мгновений излился с долгим стоном, орошая его бедра горячим семенем. — Сейчас, сейчас, Костя, — торопливо зашептал он, толкаясь в последний раз, и крепче сжимая член Плотникова. Он быстрой задвигал рукой, и, распаленный до безумия, Плотников излился мгновение спустя. Они загнанно дышали, переплетясь ногами. Ладонь цесаревича скользнула по животу выше, обхватила за грудь и прижала крепче. Плотников потянулся поднять с пола свои кальсоны, чтобы вытереться ими. Цесаревич смешливо фыркнул и прижался губами к шее. — Это правда ничего, что так? — несмело спросил он. — Как — так? — Плотников завозился и повернулся к нему лицом. — Так, что я, как подросток, с тобою и двух минут не продержался? Цесаревич довольно засмеялся, показывая свою очаровательную щербинку. — Стало быть, и правда ничего. — Не ничего, а прекрасно. — Игристого хочется… — мечтательно протянул Владислав Михайлович, приподнялся на локте и потянул за шнурок, позвонив в людскую. Когда через несколько минут постучали, он набросил шлафрок и, едва выглянув в приоткрытую дверь, велел принести шампанского с сыром и оставить у двери. Плотников забрался под одеяло и с удовольствием потягивал холодное шампанское, цесаревич сидел рядом оперевшись на подушки у спинки кровати. — А скажи… Ты в самом деле княжне Валерии обо мне рассказал? — Плотников коснулся пальцами голой коленки Владислава Михайловича. — В самом деле, — цесаревич засмеялся. — Я ей вечер испортил… Это она захотела поехать в бани и отметить выздоровление, а я после первой же бутылки вина расклеился и принялся ей плакаться в жилетку. — Ну и дела! — засмеялся в ответ Плотников. — Она из-за тебя меня последними словами поносила, что я ей праздник испортил. — Ты, верно, хочешь, чтобы мне совестно стало. — Хочу, — цесаревич водил кончиками пальцев по плечу Плотникова. — Скажи, а… В котором часу тебя домой ждут? — Ни в котором. Люба с Евой уехали под Выборг к ее родителям. — Останься у меня, — цесаревич сел в постели. — Выйдешь смениться и возвращайся тотчас черной лестницей. — Ах, шельма! — Плотников счастливо засмеялся («Он не хочет меня отпускать!»), притянул Владислава Михайловича к себе и благоговейно припал к его губам. — Останешься? — Конечно. Что же ты, Владушка, со мной целый день делать будешь? — Плотников лукаво улыбался. — В шахматы играть, глупый. Цесаревич потерся носом о его щеку, сполз ниже и жарко задышал в шею. Плотников обвил его руками, прижимая к себе теснее, вплетая пальцы в шелк волос на затылке. Ему хотелось спросить, не снится ли ему это, взаправду ли сейчас цесаревич льнет к нему жаркой лаской, или же это настигло его окончательное безумие и он совсем заплутал в своих мечтаниях? Плотников чуть отодвинулся, разглядывая русую макушку, лежащую у него на груди. Должно быть, взаправду. Но надо было проверить ещё, и он легко потянул пряди на затылке цесаревича, чтобы тот поднял голову и посмотрел на него. Плотников склонился, впиваясь жадным поцелуем в желанные губы: жар прикосновения и вкус шампанского — взаправду, все взаправду! И взаправду цесаревич притерся пахом к его бедру, позволяя ощутить, как он сызнова возбужден, взаправду сжал его предплечье пальцами, отводя его руку и прижимая к подушке. — Хочу тебя, невыносимо, — цесаревич приподнялся на предплечьях, нависая над Плотниковым. — Как ты хочешь, Костя? — А как хочешь ты? — Нет уж, я первый спросил, — рассмеялся Владислав Михайлович. Плотников, сверкая безумными глазами, медленно раскинул колени и едва слышно прошептал: — Возьми меня. Владислав Михайлович почувствовал, что его окатило жаром от того, как Плотников предлагал себя с этим тихим исступлением страсти. — Да, да, Костя, сейчас, — цесаревич потянулся к прикроватному столику, не сдержавшись и припав по пути коротким поцелуем к плечу Плотникова. Дрожащими руками цесаревич раскрутил новенькую жестянку вазелиновой мази («Меня она что ли дожидалась?» — лихорадочно думал Плотников). — Сейчас… — голос цесаревича дрогнул. Плотников почувствовал, как, лаская, его промежности коснулись прохладные влажные пальцы, и сердце от одного этого прикосновения страшно зашлось в груди. Цесаревич медлительно толкнулся внутрь одним пальцем, покрывая поцелуями нежную кожу на изнанке бедра. — Тебе не… — едва успел выдохнуть он, как Плотников, все так же сверкая безумием в глазах, коснулся его плеча и отрывисто проговорил: — Хорошо. Очень. Ещё. Цесаревич замер и толкнулся двумя пальцами — снова невыносимо медлительно и неуверенно, выдавая человека, который обыкновенно ничего не делает сам. — Не бойся, смелее, — Плотников старался ободрить его. И тотчас был вознагражден — Владислав Михайлович провернул запястье и чуть развёл пальцы, задевая заветное сплетенье нервов, так что Плотников несдержанно дернулся навстречу пальцам. Цесаревич, алея щеками, коснулся языком члена Плотникова — легко провёл от основания вверх и мягко вобрал губами головку, прикрывая глаза. Плотников задушенно застонал, выгибаясь в пояснице. — Влад, возьми уже меня, не мучай, — взмолился он. Владислав Михайлович поднял глаза и разомкнул красные повлажневшие губы. — Я хочу, чтобы тебе было понравилось, — улыбнулся он, будто извиняясь. — Мне понравится, — Плотников часто закивал. — Я, душа моя, весьма деятельно о тебе мечтал в последние дни. — Костя, — только и сумел выдохнуть цесаревич, смешливо морщась и выскальзывая пальцами из тугого жара его тела. Он сел на пятки меж разведённых бёдер Константина Андреевича, зачерпнул ещё мази пальцами и смазал свой член. Он разом выглядел ангельски-невинно, с этими его прикрытыми длинными светлыми ресницами и пламенеющими щеками — и неприлично-соблазнительно, искушающе. Плотников, не таясь, разглядывал как тускло поблескивающие мазью пальцы скользят по члену — не очень большому, но идеально ровному, перевитому красивой венкой, и от одного это зрелища бежали по телу мурашки. Цесаревич устроился между его ног. Склонился запечатлеть короткий кусачий поцелуй на губах. Приставил головку ко входу и вновь толкнулся внутрь нерешительно, чересчур осторожно преодолевая тугое сопротивление мускулов. Но стоило головке проскользнуть внутрь, как Плотников тесно обвил его бёдрами — так, что Владислав Михайлович, не прилагая усилий, проскользнул внутрь до упора — и застонал в шею Плотникова. Тот замер, запрокинув голову, часто задышал, привыкая к долгожданному ощущению наполненности. Едва слушающимися руками он сжал плечи цесаревича, словно стараясь удержаться за него. Все это — взаправду, твердил себе он. Цесаревич двинулся назад — медленно, господь, как же медленно — и снова толкнулся внутрь. Он приподнялся на локтях, и поймал пьяно-нежный взгляд Плотникова. — Все хорошо? — Хорошо. Еще, душа моя, ещё, — взмолился Плотников и притянул за затылок к себе, глубоко и требовательно целуя. И в следующий же миг застонал в поцелуй — цесаревич толкнулся смелее, резче — и тут же ещё снова. Он приподнялся, подхватывая бедро Константина Михайловича и сгибая его. Ему кружило голову то, как плотно, жарко и хорошо обхватывал его Плотников; не менее кружило голову то, как он выстанывал от толчков, как тяжело дышал открытым ртом, как в муке страсти сводил брови. Цесаревич ощутил, как истаял его страх сделать что-то неверно; он мерно, ритмично, до шлепков вбивался в Плотникова, придерживая его за бедро. Это было прекрасно, словно сон, и так просто и правильно — как ежедневный рассвет и заход солнца. — Да, вот так, вот так! — голос Плотникова сбился на протяжный стон. Разметавшись на подушках, он только и мог, что коротко, задушенно стонать от того, как сладко и глубоко входит в него тот, кто еще считанные часы назад казался бесконечно недосягаемым. Цесаревич склонился ниже и, янтарно сверкая своими хищными глазами, чуть прикусил сосок. — Костя, — он хрипло опалил дыханием грудь, — поласкай себя, я так хочу полюбоваться… Плотников протяжно застонал от одних только его слов и послушно, с готовностью облизнул ладонь и обхватил свой член. В паху тянуло невыносимо сладостно; казалось, что все его тело наливается прозрачным текучим медом, и хотелось лишь бесконечно растворяться в этих размашистых, ритмичных толчках, в глубоких поцелуях. Владислав Михайлович выше поднял его бедро, крепко взял за голень и устроил её на своем плече. И первого же толчка в новом положении Константину Андреевичу хватило, чтобы, крупно содрогнувшись, бурно излиться на свой живот — не успев даже осознать, что произошло. Закусив губы, цесаревич замедлился, чтобы через несколько секунд жадно припасть к гладкой голени на плече и снова ускориться, тотчас сбиваясь на рваный ритм. — Я сейчас, уже, — горячо выдохнул он, и попробовал было выскользнуть, но Плотников, до того мига лежавший на постели, безвольно раскинув руки, положил ладони на ягодицы цесаревича. Он настойчиво потянул на себя и коротко, низко рыкнул: «Внутрь!» Не в силах противиться крепким рукам, и манящей тесноте, и нежданному приказу, Владислав Михайлович вошел как можно глубже и излился внутрь; Плотников, все так же притягивая его к себе, ощущал какое-то иное, неподвластное словам наслаждение от того, как внутри него толчками разливалось горячее семя. Из последних сил осторожно опустив с плеча голень Плотникова, цесаревич без сил упал к нему на грудь и сгреб в объятии. — Не отпущу — никуда и никогда, — улыбнулся он счастливо и пьяно, подняв лицо к Константину Андреевичу. — И даже в ванную? — Особенно в ванную. Плотников чувствовал как рядом с его сердцем бьется сердце Владислава Михайловича.

***

К вечеру они кое-как выбрались из спутавшихся простыней и смеялись над тем, как Плотников собирал разбросанные в беспорядке предметы своего гардероба. — Сменяйся и живо обратно, — прошептал цесаревич, притягивая Плотникова за талию для короткого поцелуя. — Одну папироску разрешите выкурить на улице, Ваше Высочество? — шутливо протараторил солдатской скороговоркой Плотников. — Разве что одну. Плотников курил, подставляя лицо невесть откуда взявшемуся в пасмурный день вечернему солнцу, он чувствовал себя рожденным заново — после того, как только утром знал, что жизнь его кончена. Он хотел бы спросить, что дальше, но в голове было блаженно пусто и легко. С опаской оглядываясь, он спешно прошел к черной лестнице, ведущей к покоям цесаревича и взлетел наверх, перепрыгивая через ступени.

***

Уже ночью, погасив электрический свет, они лежали, тесно сплетясь в объятии. Плотников рассматривал тускло блестящие в свете единственной свечи кошачьи глаза, и не мог насытиться, все скользя взглядом по любимым чертам. — А знаешь, Костя, — со смущенной улыбкой вдруг тихонько сказал Владислав Михайлович, — о тебе ведь не только Валери знает. — Кто еще? — Плотников шутливом испуге поднял брови. — Андрей Сергеевич. — Ты сейчас серьезно? — Совершенно. Плотников засмеялся, не зная что и думать об этом. — Ты мне завтра расскажешь обо всем, а теперь, радость моя, — спать, спать! — Спать, — послушно согласился Владислав Михайлович и нежно поцеловал его в уголок губ.