Охранник Его Высочества

К концу поста любовное помутнение Плотникова целиком заняло его душу и разум. В часы их с цесаревичем шахматных партий он все разглядывал его, стараясь до предела насытить память всеми любимыми чертами, чтобы потом, ночью в постели отпустить свое воображение и разрешить ему распалять себя этими образами. Плотников теперь знал, что хочет цесаревича целиком и безраздельно; он беззвучно шептал его имя, путаясь в простынях, насаживаясь на собственные пальцы, зарываясь лицом в выуженную из-под кровати сорочку. Смеялся над собой: рукоблудит как юнец, куда это годится — и тут же шел, чтобы тихонько стащить с кухни морковь и пронести в свою спальню, мучительно краснея и надеясь, что кухарка спит. В пост обновляли распорядок дежурств, и Плотников чаще заступал на службу с утра. Восхитительно было мельком видеть Владислава Михайловича еще сонным, в шлафроке и растрепанными волосами, но из-за такого распорядка он и чаще коротал утра с Любой дома. Не выходило более не обращать друг на друга внимания, обмениваясь записками на полочке серванта в столовой. Все чаще Люба находила какую-то мелочь, чтобы методично и занудно осыпать его упреками, пока тот сидит с Евой на коленях и кормит ее размоченным в чае печеньем. То она просила оставить себя в покое, то сетовала, что Костя не слышит ее, и так не справился у кучера, сможет ли он на Пасху отвезти её с дочкой на вокзал, чтобы отправиться к родителям. Плотников пробовал спокойно отвечать, пробовал хмурить брови и отрывисто требовать прекратить, в конце концов пробовал молчать — но всё приводило к одинаковому результату: Люба принималась громко причитать на своем клекочущем чухонском наречии, судя по всему, осыпая его упреками и проклятиями, забирала дочь и уходила в другую комнату. Плотников вырывался из ежеутреннего ада, быстро грохоча сапогами по лестнице, чтобы выйти на улицу, вдохнуть тягучий весенний воздух и тотчас погрузиться в иной, сладостный, но ничуть не менее мучительный ад своей влюбленности во Владислава Михайловича. Перед Страстной седмицей по всему дворцу была весенняя уборка, уже начинали готовить список гостей на Пасху, как вдруг в великий понедельник Пашка принес Владиславу Михайловичу записку с тревожной вестью от отца: телефонировал Алексей Юрьевич — Валерия Алексеевна слегла с инфлюэнцой в тяжелой лихорадке. День прошел в неустанной суете, под трели телефонов, Михаил Юрьевич приходил шептаться с Владиславом Михайловичем, единожды строго повысил голос, запретив ехать к кузине, пока не разрешится лихорадка: — Владушка, ну не с твоим здоровьем, — гудел за дверью баритон Его Величества, и цесаревич что-то глухо отвечал нервной скороговоркой. Следующий день был хмур и молчалив, телефонные звонки раздавались реже, и сам воздух в покоях казался вязким и тяжелым — лихорадка не отступала. И только в среду рано утром, незадолго до того, как Константин Андреевич заступил на службу, пришла радостная весть, что лихорадка разрешилась, поэтому поднявшись к покоям цесаревича он попал в иную, радостную и легкую суету сборов — Владислав Михайлович ехал навестить болящую. Плотникову не хватало ставших уже привычными шахматных партий, но ехать рядом с посвежевшим от добрых вестей цесаревичем в коляске, резво летящей по набережной, было не менее изысканным удовольствием. У покоев Великой Княжны их встречал Алексей Юрьевич — с улыбкой облегчения и черными тенями, залегшими под глазами, приглашая Владислава Михайловча пройти внутрь кивком головы. Пахло лекарствами, и из-за двери Константин Андреевич слышал, как цесаревич мягко журит кузину: — Как не совестно, ВалерьЛиксевна, так нас пугать!.. И потянулись новые дни: оставшуюся страстную седмицу Владислав Михайлович с утра до вечера проводил у Валерии Алексеевны, так что Плотников подчас успевал увидеть его только по дороге из Зимнего, и как никогда в эти минуты он мечтал о том, чтобы хоть коснуться его руки — вскользь, незамеченно, неощутимо — и тосковал о том, что сейчас ему предстоит уйти в людскую, и оставаться там до окончания смены. В Великую субботу ехали вдвоем, без Пашки — тот оставался до обеда во дворце, распоряжаться уборкой в гардеробе цесаревича. Всю дорогу цесаревич был задумчив и молчалив и уже на повороте ко дворцу, и неожиданно, немного резко от смущения, обратился к Плотникову: — А знаете, Константин Андреевич, мне наших партий не хватает. — Рад быть вам полезным, ваше высочество, — протараторил в ответ Плотников. — Нет, мне не хотелось бы вам докучать, потому скажите откровенно, вам бы хотелось продолжить? — цесаревич блестел глазами и цвел румянцем на свежем ветру. — Очень, — Плотников сглотнул. — Очень, ваше высочество. — Приходите же в пасхальную неделю непременно, — и мягкая, но сильная ладонь в перчатке сжала его руку. Как в тот раз, по возвращении из храма, с невыносимой нежностью и трепетом — но в этот раз не отнимая, позволяя Константину Андреевичу робко, едва заметно сжать в ответ. Коляска остановилась, качнувшись. Плотников замер с открытым ртом. Ладонь цесаревича выскользнула из его руки, Владислав Михайлович бодро спешился и взлетел по парадным ступеням вверх. Плотников отмер и прошел за ним вслед, боясь вздохнуть, чтобы не разрушить то сумрачное, головокружительное волшебство только что произошедшего. Весь день до конца смены он курил в людской папиросы глядя перед собой и боясь даже осмыслить то, что случилось ранее.

***

В воскресенье Владислав Михайлович долго спал после Пасхальной заутрени. Плотников, после привычной уже домашней утренней перебранки (Люба сбиралась к родителям под Выборг), стоял у излюбленного окна. Смятение его не успокоилось, а лишь усилилось, чем далее, тем сильнее произошедшее казалось сном или фантазией: не мог же наследник в самом деле пригласить его прийти самому? Ясно было, что в Пасхальный день ему не отведется ни минутки наедине с цесаревичем — будет праздничный обед, сборы, да и к ужину наверняка будут гости. Проснувшись цесаревич как был, в шлафроке отправился в кабинет к отцу, и Плотников видел краем глаза, как Владислав Михайлович, обняв отца, прошел к канапе у окна и ленно лег на него, сверкнув из-под полы халата своими чудесными лодыжками… Плотников сменялся в тот день после обеда, и уже собирался было идти к эконому — получить пасхальный подарок, что всегда дарили охране и обслуге — обыкновенно отрез ткани девицам и коньяку мужчинам. Он не ожидал уже увидеть цесаревича, как тот вышел из столовой чуть ранее, чем кончился обед, и сообщил, что есть небольшое дело. Владислав Михайлович прошел к покоям и велел подождать, и Плотников не думал даже ни о чем, наслаждаясь тем, что ему довелось выкрасть хоть минуту времени с цесаревичем. Владислав Михайлович вышел из покоев и остановился перед Плотниковым. — Константин Андреевич, я знаю вы Пасху не празднуете… — он чуть замялся. — Но, знаете ли, традиция… Он вытащил из кармана маленький мешочек синего атласа. — Это вам в знак нашей доброй дружбы, — протянул он мешочек, заливаясь чудеснейшим румянцем. — Премного благодарен, ваше высочество, — кивнул Плотников, принимая подарок и ощущая, как за грудиной разгоняется жар. Цесаревич как-то торопливо кивнул, развернулся и быстрым шагом направился к покоям. Оставшись в одиночестве, ошарашенный, смятенный, Плотников большим пальцем огладил плотный атлас мешочка, будто в нем была вся жизнь его. Затаив дыхание, он потянул за шнурок и вытащил серебряный портсигар Фаберже, с голубой эмалью. Болезненно восхищенный неожиданной роскошью, он застыл с подарком в руке. Все складывалось в странный ребус, но даже мысль о том, что Владислав Михайлович явно выказывал ему свое особое расположение, казалась крамольной, самонадеянной. Плотников крепко зажмурился, вновь распахнул глаза. Покрутил в руках портсигар. Раскрыл его. Внутри — изящная вязь маленькой гравировки. «Раненое сердце утешается тем, что оно в страдании своем не одиноко» Плотников нетвердо спускался по лестнице вниз, как пораженный громом. Стало быть, не были пустыми его слова, не было случайным то прикосновение руки, не были выдуманы Константином Андреевичем все его взгляды над шахматной доской?.. И было в этом — больше, чем он дозволял себе представить в самых смелых мечтах. Он шел к выходу, не помня себя, стараясь лишь собраться с мыслями. У самого черного входа, на углу с людской мимо деловито пробежал Пашка, перекинув через руку отутюженные брюки и бросая куда-то через плечо: «Нет-нет, в Князевских банях ровно через полтора часа!» Князевские бани? Сердце у Плотникова ухнуло в живот, и показалось даже, будто он ослышался, но за Пашкой проскользнул по коридору столь же деловито-торопливый лакей с несколькими бутылками вина, завернутыми в бумагу. — Скажи-ка, цесаревич выезжает куда? — А как же-с, ваше высокоблагородие, — кисленько улыбнулся тот, — пост вот кончился, едут-с заново грешить… Плотникову иррационально захотелось лакею кулаком в зубы за неуместные потешки. Про то, как цесаревич с кузиной и Верой Игоревной в этих банях отдыхают, слухов ходило не менее, чем о самом владельце бань. Обыкновенно эти пересуды были Плотникову скучны, и в памяти оставались только редкие скабрезные детали — мол, Владислав Михайлович с Валерией Алексеевной, случалось, одного банщика по очереди брали. И сейчас эта гадкая подробность разрослась в его уме до таких масштабов, что казалось, заслоняла собой весь белый свет. Выходило, что Плотников — наивный идиот, а Владислав Михайлович — пустой распутник, которому нет веры. Все слова его, будь они хоть выгравированы в серебре, — всё было пустым, бессмысленным, и надежды Плотникова не стоили ломаного гроша. Не было у цесаревича ни проблеска тех «особых» чувств, в которые так страстно уверовал Константин Андреевич — так, фигура речи, невнимательное вранье, барское широкое добродушие. Плотников не помнил, как отпустил извозчика. Шатаясь, как пьяный, в распахнутой шинели он брел по сумрачным улицам. А, дойти до Зимней Канавки — там и дело с концом! Уж полночь близится, а Германа все нет… Люба выхлопочет пенсию, дочь к аналою поведет дед… Плотников очнулся, лишь когда ноги принесли его ко Всех Скорбящих Радости. Пройдя в пустой храм, тускло освещенный только двумя свечами у аналоя, он рухнул на колени перед распятием в правом приделе, прижался лбом к холодному полу и задохнулся в слезах, беззвучно прося у кого-то пощады. Домой он пришел заполночь, выпил три чарки водки к ряду, умыл опухшее от слез лицо и забылся тяжким каменным сном, более похожим на смерть.