Сердцебиение

***

      Зал взорвался аплодисментами, отстреливая выстроившихся полукругом актёров крупицами счастья. И не столь важно, что в этот вечер едва набралось две трети зала, что даже из этих, несомненно, счастливцев, хлопали не все, Театр всегда особенно усиливал благодарность зрителей, понимал, насколько это важно, знал, что каждый человек, поднявшийся на его сцену, заслужил её. Ведь неспособные творить, любить, выкладываться на полную, подняться бы попросту не смогли. Он бы не пустил. — Народ, все молодцы! Крутышки, крутышки, горжусь вами, — Антон стоял в узеньком коридоре, отбивая пятюни выходящим из-за кулис в глубины театральных помещений товарищам, — пиздец я за вас волновался, но не сомневался, что вы круто там проживёте всё! Боже, ну лучшие!       Сцена, повторяющаяся из раза в раз. Во время каждого представления Шастун состоял из волнения, а после — из любви. А ещё он состоял из улыбок, из вечного лета, из яблок в карамели, из ромашек, из колец и браслетов, из стройного ряда булавок на краю свитера, из музыки и из запаха корицы. А ещё он состоял из матов. И чем волнительнее была ситуация, тем больше брани слетало с его уст. Все, однако, давно привыкли, даже Театр смирился, сделав исключение в своей нелюбви к резким словам для одного несносного солнечного мальчишки, продолжая направлять мягкий свет ламп прямо в русые кудри, заставляя их практически светиться.       В просторном зале, который все по-домашнему звали гостиной, давно было накрыто, если про коробки с пиццей и банки сидра, разбросанные по всему ковру, можно было так сказать. Комната представляла собой скорее поляну, нежели что-то жилое и пользуемое. Кресла и диваны давно были заменены пуфиками, а стола, кажется, никогда и не было. Но сам образ возникал в большей степени благодаря мягкому зелёному ворсу ковра, покрывающему всю поверхность пола. Когда все наконец расселись, прозвучал первый тост, главный, от главного в театральной семье человека. Паша говорил, как это всегда бывает, долго, но совершенно не нудно, как это бывает иногда у других «главных». Однако, для поддержания образа строгого и серьёзного руководителя, он всё же дал Макару любовный материнский подзатыльник, беспроигрышно аргументируя его тем, что актёр мог бы ещё громче за кулисами возмущаться, чтобы его точно зрители услышали. Конечно, ничего бы зрители не услышали, все это понимали, но и упрёк был скорее шуточный, атмосферы ради. Надо ведь хоть до чего-нибудь доебаться, а то не дай бог зазнаются. Речь завершилась каноничным утиранием несуществующей скупой мужской слезы и громким пшиком сидра. Всё синхронно выдохнули, понимая, что больше никому не прилетит, не очень синхронно открыли свои банки с алкоголем и окончательно расслабились, погружаясь в вечериночную атмосферу. Из брошенной в центр импровизированного круга синей колонки полилась музыка, коробки из-под пиццы начали стремительно пустеть, а разговоры перешли от «Знаешь, мне кажется, в моменте с побегом от мужа, тебе стоило бы чуть больше внимания уделить положению рук. Они у тебя своей жизнью живут совершенно, им всё нравится, у них хозяйка жизнь себе ломает, а им хоть бы хны» к «Да я жить без неё не могу, понимаешь? Я повешусь, отвечаю, обязательно повешусь, если её перестанут привозить. Сука, я убью за эту ебаную пиццу с ананасами. Бля буду, щас поклянусь… Нет, не поклянусь, тут и без этого дохуя магии. Сука, да я вены себе вскрою». Всё стабильнее некуда, только Шаст пока ни с кем не целовался, но это, очевидно, временно. — Брат, жестоко с тобой Пашка сегодня, — пропел на ухо другу Антон, обвивая того руками и ногами, — больно? — Ты знаешь, что нет, — отмахнулся Макар, — или мне притвориться, что да? — Поцеловать, чтобы не болело? — уже практически промурчал Шастун, дождавшись от Ильи фразы «Да, дружище, голова прям трещит». Пьяный Антон — тактильный Антон. Трезвый, впрочем, тоже. — Один дружеский чмок в макушку и свали, пока не получил по своим пидорским почкам моим натуральным до мозга костей коленом. Вон там Педик твой сидит скучает, пора исправлять ситуацию.       Эд отозвался на нежное прозвище подмигиванием и произнесенным одними губами «скучаю». Антону дважды повторять не нужно. Дальше было тепло и любимо. Пальцы находили себя на бритом затылке, в кудряшках, на чернильных рисунках, на боках, краях толстовки, щеках, шее… В этом не было пошлости, в этом была лишь потребность быть ближе, чем возможно. Все давно привыкли к этой странной любви без любви, мысленно благодарили, что никто по крайней мере не трахается в их присутствии, снисходительно улыбались и продолжали заниматься своими делами. Медленные поцелуи обычно растягивались до конца вечера, но на этот раз пришлось отпустить Выграновского домой и остаться котиком лежать на опустевшем пуфике. Шастун приподнял голову, когда хлопнула дверь. Никто ей не хлопает. Никогда, Театр это не любит, и все это знают. Но никого лишнего в помещении не оказалось.       Поздний вечер встретил Антона тёплыми летними объятиями, отблесками луны на поверхности речушки, на набережную которой спускались крепкие ступени театральной лестницы, запахом черёмухи и безграничного пьяного счастья. Мечтательно улыбнувшись, Антон убрал наушники в карман, решив не рушить окружающую его магию. Он не мог позволить себе упустить ни одной августовской ночи, это было бы сродни преступлению. Широкие вельветовые штаны едва заметно колыхались на ветру, играя фантиками в глубоких карманах, пушистая рубашка снегом обнимала руки. Антону было хо-ро-шо.

***

      Одеяло отказывалось отпускать, а лежащая поверх лучшая подруга старательно ему содействовала. — Вставай, пьянь, накрась меня на свидание, — прохрипел голос где-то над ухом. Ответные хрипы убедили тело отползти к краю кровати, а после и упасть с неё на россыпь мягких разноцветных подушек. Нехотя, Антон откатился следом, падая уже на тело, покрывшее его за это любовным матом. — Какого принца ты себе там отхватила, что аж поднимаешь меня в, — взгляд добежал до карамельных часов, — ебать, в семь утра? Или принцессу? — Иди нахуй, тут только ты педик, — завозмущалось тело. — Да тебе просто обидно, Поль, что я от тебя к мужику ушёл, не бесись, пойдем делать из тебя пушку-бомбу.       Поцелованное в лоб тело расслабилось, выползло из-под Шастуна и возвысилось, наконец, лучшей подругой посреди комнаты. — Он классный, мы месяц назад в вузе познакомились. Брал академ на год, вот, к нам в группу восстановился. Такой красивый, ты бы видел… Хотя он не в твоем вкусе, он не еблан. Мы и не общались ни разу, а вчера он подошёл ко мне и такой «Слышал, ты любишь шоколад молочный. Я тут купил тебе… Помоги с домашкой, я нихуя на лекции не понял». Воооот, мы пошли в кофейню, я ему объяснила, потом мы как-то разговорились, он проводил меня до дома, а потом пригласил на свидание. Господи, какой он красивый, пойти в магистратуру было лучшим моим решением. Сейчас фотку покажу. — Во-первых, блять, что ты принимаешь, мне тоже такое надо, ты дышишь вообще? — возмутился Антон, с трудом переваривший поток информации. — Во-вторых, Поль, ты его видишь? Почему ему тринадцать?       Под «да что ты вообще понимаешь», «а сам-то» и «пошёл нахуй», подруга наконец была накрашена и выпущена в свет. Спать расхотелось, есть в такую рань ещё не хотелось, поэтому выбора не осталось, пришлось искать наушники и выходить романтично курить к реке. Облака стремительно проносились драконами, захватывая взгляд влюбленного в красоту юноши.       Ноги всё же донесли Шастуна до работы, пронесли по набережной, по лестнице, по длинному пустому коридору прямо в родной кабинет. В нос ударила любимая смесь запахов краски, ванили, кофе, объятий и пыли. На стене висел созданный совместно с художницей по костюмам рисунок, а на манекене — практически соответствующее ему платье. Но чего-то не хватало. Антон, скрючившись, перебирал аккуратные складки. Глаза бегали по коробочкам с лентами, пуговицами, бантами и прочей ересью. На рисунке голубая лента, в руках лента тоже голубая, но что-то не так. Брови напряжённо подкрались к переносице, на лбу залегла складка. — Нет, ну ты представь, он даже не поздоровался, — грустно раздалось с табуретки, — будто я вообще ничего для него не значу. — Окс, он просто придурок. Не замечает, какая ты у нас восхитительная? Ну и пошёл он нахуй. — Ну нет, — с табуретки запротестовали, — мы так легко общались в прошлый раз, будто вечность знакомы. Он очень интересный. И красивый, смотри какой. — Да я понимаю, что этот твой Лёша красивый, — Антон перевёл взгляд с ткани на протянутый телефон, — сука, да вы сговорились. Почему ему тоже тринадцать? Не пизди, что он тебя старше, я не верю.       Ноги коснулось что-то мягкое и пушистое. Потом ещё и ещё. Юноша опустил взгляд и тепло улыбнулся. Мягкий и пушистый чёрный кот скрёб лапками по штанине, вытягиваясь вверх. И зажимал в зубах идеального оттенка широкую голубую ленту. — Спасибо, Барабашка, ты как всегда вовремя, — Антон забрал ленту и потрепал кота по голове, после чего перенёс ладонь на тёплую стену, — и тебе спасибо, приятель. — Театр тебя балует, — обиженно утекло с табуретки, — мне он реже помогает.       Ответить Шастун не успел, в дверь постучали. — Шаст, я тут тебе кофе твой любимый купил, — пробормотал друг, пряча глаза. — Поз, родной, давай ты сразу скажешь мне, что натворил, — улыбнулся Антон, — я бить не буду, сознавайся. Трогал мои пуговицы? Жёг мои аромапалочки? Сломал что-то? Бросаешь меня? Дим, не молчи, прошу тебя. — Да кто там бубнит, у меня не так много времени, — дверь распахнулась, запуская в комнату, вместе с электрическим напряжением, дорогим парфюмом и гордостью, явно чем-то раздражённого темноволосого мужчину, — где этот лучший костюмер, которого мне обещали? — Арсений? — глаза Шастуна округлились. — Нет, Дим, вот это уже перебор. Я не буду работать с этим высокомерным ублюдком, лучше бы ты спиздил мои сигареты или пуговицы. Предатель. — Прости, друг. Не моё решение, не моя воля. Приказ сверху, но я не сомневаюсь, что ты справишься. У вас хороший дуэт, в прошлый раз вышло бомбезно. Повышать тебя уже некуда, но если и в этот раз хорошо справишься, поднимут зарплату. За работу со звездой культурной столицы точно больше должно упасть... Боюсь представить, сколько его фанаток приедут в наш подзалупинск ради этого красавца. — Этот? Лучший? — Попов брезгливо поморщился, проигнорировав слова администратора. — Я отказываюсь работать с этим… Мальчишкой с низкой социальной ответственностью. — Спасибо, что не шлюхой обозвал. Интеллигент, блять, нашёлся. — Подразумевал. — Пошёл нахуй. Теперь я понимаю, кто вчера дверью хлопнул, свои так не делают. И что же нашу истеричку так расстроило? Молчи, я не хочу знать. — Антон, перебарщиваешь, — строго одёрнул друга Дима, — прояви хоть немного уважения. И вы, Арсений Сергеевич, пожалуйста, не провоцируйте. Я понимаю, что у вас есть небольшие разногласия, но вы запросили лучшего гримёра-костюмера, вам его предоставили. Хотите что-то изменить, идите к Паше. Хотя, уверяю вас, уже поздно. Отнеситесь с пониманием. — Позов выпалил небольшую тираду на одном дыхании, развернулся на пятках и покинул помещение. Попов, не скрывая раздражения, вышел следом.       С табуретки присвистнули.

***

      Свои так не делают       Восхитительно.       Столько лет жить театром, чтобы потом услышать такое.       Но как тут было не хлопнуть дверью! Арсений вернулся домой спустя почти год, уставший пришёл на семейный праздник, сел на поляну, чтобы перед его носом начали целоваться два пьяных костюмера. Благо, представление быстро закончилось, но находиться в одном помещении с раскрасневшимся и улыбающимся Шастуном сил и желания не было абсолютно, до потеющих костей и трескающихся сухожилий раздражал один только его вид.       Руки впутались в пушистые волосы, отгоняя неприятные воспоминания. Теперь у него есть проблемы посерьёзнее. Серьёзнее даже, чем сменившаяся озвучка в любимом сериале, серьёзнее просроченного когда-то очень давно, курсе на третьем, реферата, серьёзнее даже необходимости покинуть полюбившийся Санкт-Петербург и вернуться в забытый дьяволом, пусть и близкий сердцу, родной городишко. Он обязан возвращаться каждый грёбаный раз.       Пару лет назад он уже работал с Шастуном. Результат был хорош, мальчишка, будучи тогда ещё совсем новичком, образ создал неплохой, а реализовал ещё круче. Но закончилось всё очень и очень плачевно. Даже не плачевно, скорее до рвущихся мышц мерзко и до скулящего сердца неприятно. И совсем немного больно. И самое обидное, что самому Шастуну, кажется, на ситуацию абсолютно поебать. Больше к Антону его не ставили.       До сегодняшнего дня.

***

— Антон, верно? Ты чего так рано? — Удивленно произнес парень из вроде-как-администрации, пригласивший юношу на экскурсию по новому месту работы. — Я Дима, ко мне можно на «ты», как и почти ко всем тут. Отвечаю за тебя, пока не освоишься нормально. Испытательного срока не будет, раз Окс сказала, что ты хорош, но первое время поработай в паре с Эдом. Чуть позже вас познакомлю. Ты извини, что тебя сразу с головой в океан, у нас абсолютно новый спектакль в разработке, к нему нет абсолютно ничего, надо с нуля придумывать, с нуля воплощать и с нуля влюблять зрителей. Одним словом, будет весело.       Было немного неловко впервые идти по коридорам явно очень старого и безумно красивого театра. Антон о такой работе и не мечтал даже. Максимум, на что он надеялся к двадцати двум — небольшой блог в инстаграме с созданными в редкое свободное время предметами одежды и работа в какой-нибудь кофейне. А оно вон как повернулось: на блог наткнулась бывшая одногруппница, которая по какой-то счастливой случайности оказалась главной художницей по костюмам в лучшем в городе театре, которой, по какой-то еще более счастливой случайности, нужен был помощник и, по совместительству, костюмер. И ещё гример, что уже вообще ни в какие ворота не вписывалось по нагрузке, но настолько вдохновило Антона, что он согласился и на это. О его навыках в макияже, естественно, узнали тоже совершенно случайно. «Это значит, что Театр сам тебя выбрал. Ты всё обязательно поймешь» — единственное объяснение, которое Шастун выпытал у загадочно молчавшей коллеги.       Пахло теплом, свечами и кофе. — Ты рано пришёл, поэтому мы успеваем забежать на репетицию к нашим актёрам, — довольно заявил Позов, протащив Антона по всем основным помещениям и представив его всем важным людям, — они в гостиной сегодня, так как начитывают сценарий и ещё добирают ребят на роли, но обычно они репетируют прям на сцене. Обязательно сходи посмотреть, тебе понравится. И для работы это важно, ты же должен попасть в образ идеально.       В гостиной было светло и уютно. Улыбки, адресованные тихонько заглянувшим в неё парням, ощущались на коже летним дождем. Голоса завораживали. Атмосфера восхищала и радовала. — На пуфике в центре сидит Паша, — шёпотом начал пояснять происходящее Позов, — это его театр, он тут главный. — Прям его? — не стал скрывать своё удивление Шастун. — Да, прям его. Совсем. Целиком. Мы сами слегка удивлены, но забей, привыкнешь. Дальше Ира и Алёна, они из основного состава, вместе с Серёгой, Макаром, Катей и Лёшей с Нурланом. Остальные из запасного, но сейчас кого-нибудь наверняка переведут. Из первых почти все разъехались в большие города. Остался Арсений Сергеевич, наша местная звезда. — Кто такие первые? И почему Арсений с отчеством? Главный же Паша… — Вопросы бы бусинами посыпались из Антона, но новый будущий друг начал отвечать слишком быстро. — Первыми мы называем ребят из первого состава. Они тут всё создали, причем не слишком давно. Они в универе вместе учились, хотели вместе и выступать. В наш центральный мелкий театр брать согласились только пару ребят, но никого это не устроило. Их внимание зацепил наш театр. Никто не знает, откуда он взялся, никто его не помнит, на здание явно очень старое. Подсуетились, скинулись и выкупили, оформили на Пашу, как на старшего. За него даже особо денег не просили, настолько он никому не был нужен. Я бы сказал, что это он их выбрал, но тогда он ещё не мог выбирать. Хотя Арсений Сергеевич утверждает, что мог, что он так помощи просил. Искал семью. Ожил он позже, но эту историю я не знаю, говорят, дело рук Арсения Сергеевича, но никаких подробностей. Так вот, из первых тут только Алёна, кроме уже озвученных лиц. Не загоняйся насчет моих странных слов, ты поймешь, тебя он тоже выбрал не просто так.       История пахла дружбой, ночными разговорами, мёдом и вечностью. И любовью. А ещё ощущалась чем-то сказочным и невозможным. Но Антон поймет, ему так сказали. — А с отчеством что? - Напомнил о втором своём вопросе Шастун, чтобы не уплыть в своё удивление дальше, чем ему этого хотелось бы, и не продолжить задавать вопросы, на которые, он уверен, ему внятно никто не ответит. Может, в этом театре действительно живёт магия. Тогда её лучше не бесить. — Традиция. Так просто надо и всё. Не знаю, почему, но даже хочется поуважительнее. Он тут лучший и слишком хорошо это знает. Но вообще он не заставляет так себя называть, он нормальный. — Зачем-то начал оправдывать актёра Позов. Но актёр пока не вызывал никаких негативных эмоций. Только восхищение. Немножко. — Красивый, — прошелестел Антон из прошлого. — И нахуя только вернулся, — отозвался Антон из настоящего.