Сердцебиение

      Утро началось в два часа дня, и уже этим оно было бесповоротно восхитительным. Чашка зелёного чая выпилась тёплой, а не горячей, как бывало в спешке, бутерброд был с авокадо и рыбой, а не с неровным куском колбасы. Такие дни выдавались редко, но иногда, когда на небосводе магическим образом сходились звезды, Паша сдвигал начало рабочего дня с рабочего утра на рабочий день, при этом сильно никого не задерживая. Карамельные часы намекнули, что пора собираться. Антон решил со временем не спорить. На веки легли мягкие тени, на губы — персиковый блеск. Вот теперь можно идти.       Любимый кабинет привычно дыхнул ванилью, любимая напарница — улыбками. Распечатанный график поджидал на столе, пестря всеми оттенками розового. — Ты умрешь, — пропела Оксана, не теряя своей очаровательной улыбки, кивая при этом на розовое безумие, — даже у меня меньше, а я всё ещё главная, несмотря на все твои заслуги перед родиной. — Не радуйся раньше времени, на тебе ещё инста с телегой, — пропел Шастун в ответ, — а наших я всех переживу, они лапушки. На мою голову в этом ебучем расписании упала только одна серьезная пидорская проблема. — И эта пидорская проблема требует немедленного приёма. Ты уже ознакомился с описанием моей роли? Пока этого будет достаточно, но позже будет необходимо прочитать весь сценарий, чтобы проработать детали, — прогремело из прохода, — также мне важно, чтобы ты ознакомился с моим видением образа, так как моя роль — ведущая, а к тебе доверия у меня нет. — Арс, я только пришёл, не еби мозги. Описания ролей разослали с началом рабочего дня, это десять минут назад. Может сам всё сделаешь, раз лучше всех знаешь, как работать мою работу? Порядок работы над костюмами зависит от их сложности, а не от степени напыщенности морды. Чем больше ты будешь мелькать у меня перед глазами, чем хуже костюм тебе достанется. Так что съеби нахуй, пока я не захотел совершенно случайно забыть вынуть из него булавки перед представлением.       Ладони вспотели, плечи напряглись, а суставы заскрипели. Антон всегда был вежлив, всегда делал исключения, а по описаниям глазами пробежался, пока подходил к театру. Но желание нагрубить, задеть, не поддавалось контролю. Раздражение и капелька вины неприятно щипали где-то в груди. Актёры, получившие главные роли, часто приходили до официального начала работы, чтобы высказать собственные пожелания, эта заинтересованность всегда радовала Шастуна. Но не сейчас. Так было всегда, когда дело касалось Арсения. Он раздражал, даже когда молчал, а уж когда выдавал что-то душно-противное, как сейчас, просто выводил из себя. — Вот именно, Антон, — актёр, кажется, начал злиться, — рабочий день начался десять минут назад, поэтому ты обязан меня принять. И то, что ты только пришёл — твои проблемы. Оксана, тебя это тоже касается. На тебе тонна ответственности, а ты сидишь и чешешь языком. Думаю, мне следует вынести на обсуждение вопрос о твоей компетенции. — Ну присаживайтесь, граф, раздевайтесь — проскрипел Антон, подавив желание подпортить аккуратные скулы и выставить нахала за дверь. Вместо него за дверь вышла помрачневшая Оксана.       Граф? — Читал, получается?       Ответом послужила тишина.       Тонкие пальцы ловко перехватывали сантиметр, фиксируя его то на плечах, то на лопатках, то на бедрах. Постепенно фразы в стиле «да не щекочи ты, ублюдина», «нахуя ты считаешь мои позвонки» и «а ну не лапай» сменились сначала фырканьем, а после — рваными вдохами и выдохами. Антон невольно залип на крепких, будто ореховых кистях, не отказав себе в удовольствии мимолётом огладить их. Эта заминка, однако, но осталась без внимания. — Ты ещё изнасилуй меня тут, педик, — кисти боязливо подползли к груди. — Что ваше графское величество тут опять о себе возомнило? Верни руки на место, я ещё не закончил. Ты у меня не единственный, сюда сейчас ещё люди придут, а я, видите ли, не могу с ними работать, у меня тут одна мразотинка ручки поджала и сидит. — А у тебя и не бывает «единственных», что я могу с этим поделать? — Да что ты, блять, от меня хочешь? Что мне сделать, чтобы ты, наконец, оставил меня в покое?! Спеть? Станцевать? Отпиздить тебя? С крыши шагнуть? Что. Ты. От. Меня. Хочешь. — Напряжение в комнате напоминало по своей консистенции банановый пудинг. — Засунь свои ебучие претензии себе в задницу, раз мужества не хватает их высказать, и не строй из себя истеричку. Псих.       Висевшая во время процедуры на спинке стула футболка полетела Арсению в лицо. Дверь хлопнула. Атмосфера банановой пылью осыпалась на паркет.

***

      Вторая сигарета подряд медленно догорала до фильтра. С дымом постепенно уходило раздражение, оставляя после себя привкус ментола, стыда и усталости. Ноги коснулось что-то тёплое и мягкое. — Привет, Барабашка. — На тёплое и мягкое опустилась рука. Тёплое и мягкое, подражая Антону, уставилось вдаль.       Вдали красиво переливались листья, играя с солнцем в салки, порхали туда-сюда красивые своей серостью птицы, рыбаки-самоубийцы по-летнему улыбались, всеми силами игнорируя великое множество табличек «Ловить рыбу строго запрещено! Купаться запрещено! Штраф 500 рублей». Почти на всех табличках было также написано «Идите нахуй», так что эти милые дедушки, видимо, верили, что владелец черного маркера магическим образом спасет их от проклятия. Одним словом, жизнь кипела, не останавливаясь даже, чтобы обратить внимания на терзания юноши. Лишь Театр всегда находил время на чувства. — Я понимаю, что наговорил лишнего, но… — Антон задумался, пытаясь подобрать максимально верные слова, — но он выводит меня из себя. Вот как в человеке может быть столько напыщенности, эгоизма и бестактности? Причём, он ведь понимает, что злит меня. Кажется, он делает это намеренно. Не могу понять, зачем ему это надо. В голове не укладывается…       Кот осуждающе ткнулся носом в согнутую коленку. — Ладно, да, я тоже часто начинаю первый. Но это уже как привычка, понимаешь? Он всегда меня злит, мне тоже хочется разозлить его. Показать, что я не слабый, этой хуйней он меня не заденет. Только хуже, кажется, делаю. Когда это закончится?       Кот ничего не ответил. Участливо посмотрел в глаза, сощурился, после чего развернулся ко входу в театр. — Да, пойдем, работы ещё много.       Проходя по коридору, Антон остановился на секунду у любимой маленькой полочки и положил на нее ловко выуженную из кармана брюк лимонную конфетку, пробормотав одними губами: — Спасибо.       Подходя к рабочему месту, последнее, чего Антон мог ожидать: наклеенный поверх графика стикер. С ёжиком. Нет, сам стикер, конечно, принадлежал Шастуну, у него таких в ящике полный до ужаса милый наборчик. Но конкретно этот он сюда на клеил, а уж тем более ничего на нём не писал. Странно.       Юноша осторожно, чтобы не повредить бумагу, отклеил стикер, поднёс его ближе к лицу и начал читать. «Занимайся пока дамами. Посмотрел твой график: у тебя многовато платьев. Маякни, когда разгребешь самое сложное. Подойду.»       Антон не очень понял, что он только что увидел. Ошибки быть не могло, почерк слишком ровный и понятный. Может, сон? Нет, это явно слишком неадекватно. Такое придумать сложнее, чем полёты на котятах в космос, перестрелки с лягушками и превращение человечества в майнкрафт. Не желая выдвигать никаких больше предположений, Шастун смял стикер, выкинул его в урну, после чего взял в руки график. Работы много. Много.       Вперед время уехало очень быстро. Две актрисы забежали снять мерки, вернув в атмосферу спокойствие, звонкий смех и рабочий настрой. Окс снова повеселела, хоть и продолжала иногда кидать задумчивые взгляды в сторону двери, а Театр вновь подобрел. Первым костюмом, над которым начал усердно работать Антон, стало, как и ожидалось, платье. Нужно было из базового платья, оставшегося с прошлого спектакля, сделать что-то невероятно дорогое, кричащее о высоком статусе, при этом по фасону всё ещё простое. Спустя пару часов, когда россыпь разнообразных украшений, наконец, обрела абсолютную гармонию, на плечо легла легкая рука. — Тош, я покушать принесла, — прозвучало где-то за ухом. Блокнот упал на пол, руки закрыли лицо, а из горла вырвался громкий испуганный крик, плавно переходящий из «а-а-а» в «бля-я». Лучшая подруга образовалась, наконец, в поле зрения, ехидно улыбаясь, и оставила на щеке вишневый поцелуй. — Ептить, привет, сколько времени? Ты что здесь делаешь? — Антон начал приходить в себя. — Шесть вечера. Ты мне не отвечал с двух, я подумала, что ты, как всегда, упал в какой-то проект и забыл о собственном существовании, что уж о еде говорить. Вот, принесла нам немного. Ты же сто процентов ещё сотню лет из своей берлоги не вылезешь. — Поль… — Заткнись, мне просто было скучно. Пойдем на набережную, а то остынет, пока стоишь тупишь, — не дожидаясь ответа, девушка развернулась и вышла из кабинета. Парень рассеянно поплелся за ней.       Поздний, чуть остывший обед, заставил Антона почувствовать себя по-настоящему счастливым: Полина постоянно таскала своими палочками еду из его контейнера, иногда подкидывала свою, рассказывала что-то непонятное про какую-то очередную дораму с очередной любовью всей её жизни и улыбалась солнечно-солнечно. Внезапно на рис соблазнились очень наглые воробьи, и особо сердобольная девушка начала подкидывать рисинки в небо. Одну поймал самый мелкий воробушек, за второй полетели ещё несколько, а третья приземлилась чётко в кудряшки Шастуна. За ней приземлился воробей. Приземлился и остался. — Бля, Поля! — Антон замер, — я же говорил, что у меня гнездо на голове! Пора стричь.       От злобного взгляда Полины воробей стремительно улетел. Юноше очень захотелось повторить его судьбу. — Если хоть один волосок. — медленно начала девушка, — хоть одна кудряшка упадет с твоей головы, я буду убивать тебя так мучительно, что ты пожалеешь, что родился. Я убью тебя, потом воскрешу, дам тебе пизды, а затем снова убью. И не воскреснешь, пока не отрастишь всё. — Я вас понял, моя госпожа, — поклонился Шастун, — ни одного волоска, моя госпожа. Простите, моя госпожа, вынужден сбежать обратно на работу, — снова поклонился, поцеловал в щеку задыхающуюся от смеха подругу, закрыл контейнер и побежал обратно в кабинет.       Работа встретила тёплыми объятиями вдохновения. Похоже, отвлечься действительно было полезно. Буквально за час на платье образовался идеально вписывающийся воротник, спустя ещё какое-то время пальцы уже сами собирали полосы ткани на манжеты, а мозг закрепил четкий и окончательный финальный вариант работы. Казалось, Антон может свернуть горы. Может обойти планету пешком, может полететь на марс, может полюбить и стать любимым, может возвести город и посадить в нем тысячи цветов. Театр тоже им гордился. И, кажется, окончательно простил утренний инцидент. Он грел своим теплом, обнимал коридорами, улыбался бликами от ламп и вновь запах ванилью. Решив продлить себе день, Антон направился в репетиционную, чтобы сделать несколько новых заметок, да и в целом побыть с ребятами из труппы.       Дверь легко поддалась, пропуская юношу в зал. Репетиция шла полным ходом: Паша что-то втолковывал сосредоточенному Макару, девушки в углу разучивали танец с хореографом. Арсений смеялся. Помогал двум новичкам, показывал на что-то в своем сценарии и улыбался. Выглядел максимально расслабленным, будто и не был на самом деле эгоистичным куском дерьма. Бред. Антона затошнило, резко захотелось кого-то ударить. Или уйти. И Быстро. Шастун выбрал второе: резко развернулся, толкнул дверь, которая по какой-то причине вдруг оказалось какой-то неадекватно тяжелой, и вышел. Блокнот, став жертвой эмоций, полетел в стену. Антон на автомате нащупал последний лимонный леденец в кармане, закинул на уже пустую полочку, подобрал свою вещь и вылетел из театра.       Воздух помог немного прийти в себя. Пробежав несколько минут, Шастун, наконец, замедлился. Надел наушники и включил единственную песню, о которой мог сейчас думать.

Green Day — Platypus I Hate You

No one loves you and you know it       Камень, по которому со всей силы прилетел пинок, отлетел к поребрику. Don't pretend that you enjoy it, or you don't care       Потом к другому поребрику. Cause now I wouldn't lie       И улетел куда-то в деревья. 'Cause I hate you, 'cause I hate you       Арсений умеет улыбаться, вот это новости. 'Cause I hate you, 'cause I hate you       Умеет помогать… Умеет слушать и говорить без противного приказного тона. Умеет быть человеком, а не куском дерьма. Умеет ждать, умеет уважать. Наверное, даже любить. Dickhead, fuckface, cock-smoking, motherfucking asshole Dirty twat, waste of semen, hope you die, hey!       Точно… Во время их первого разговора он тоже улыбался. И терпеливо ждал, пока Антон разберется с обязанностями в начале их первого совместного проекта. Конечно, когда-то он вёл себя уважительно. А потом что-то пошло не так. Щека заболела от жгучей фантомной боли, а на глаза навернулись слезы. 'Cause I hate you, 'cause I hate you 'Cause I hate you, 'cause I hate you        Лимонный леденец нашелся в кармане. Театр не принял извинения.