Проблемы и решения

      *       – И что теперь? – спросила Ацуши, слишком уставшая, чтобы с почтением ждать, когда остальные придут в себя.        – Теперь, милая Ацуши, вы будете лечиться, есть и спать, пока взрослые тут приберут, – ответил Дазай.        Ацуши даже не стала возмущаться, что ее обозвали ребенком. Ей правда был нужен отдых.        Дазай и Ода подошли к ней и Акутагаве, помогли встать. Придерживая за руки и бока наставники отвели своих подопечных к, как оказалось, живущей совсем неподалеку Йосано. Доктор, конечно, не была рада этому полуночному визиту, но все же впустила их. Ацуши она дала что-то выпить и уложила спать в помещении с кроватями, очевидно, предназначенными для больных, а с Акутагавой заперлась и провела около четверти часа. Потом выпустила, дала снотворное и строго велела тоже поспать, указав ему на соседнюю с Ацуши кровать.        Ацуши накрылась своим одеялом с головой, оставив отверстие лишь для глаз и носа. Когда Акутагава устраивался для ночлега, то ловил на себе взгляд желтоватых глаз, следящих за ним, словно кошка за своей добычей. Или как совенок? Охотник не подавал вида, но это казалось ему забавным. Ему хотелось улыбнуться. Глупо. Он сел на постель, оставшись в брюках и одолженной Йосано футболке взамен испорченной рубашки, и примерно в этот момент до него дошло: они победили. Пусть Акутагава не справился своими силами (хотя это и не радовало), но ту тварь, которой был Фукучи, было важно убить, так или иначе. И они смогли. Акутагава вздрогнул и почувствовал, что ему дышится чуть легче.        Из одеяльного сугроба на кровати напротив показалась светлая макушка.        – Что с тобой? – сонно спросила Ацуши. – Что-то случилось?       – Ничего. Спи.        – Ты тоже спи. Я не засну пока ты не заснешь, – пробормотала Ацуши уже снова лежа.        Акутагава только фыркнул. Но послушно улегся на спину.        Потом повернулся на левый бок и уставился на Ацуши. Та больше не пряталась под одеялом, и было видно, что она уже успела заснуть. Лежит с таким спокойным, безмятежным лицом, и даже морщинка между бровями исчезла.        Что за глупый оборотень. А он – самый глупый охотник на свете.              *       Следующим утром их растолкал Дазай. Зашёл в комнату, громко хлопнув дверью, и за ним следовала недовольная Йосано. От громкого звука Акутагава сел в постели, вызвал Расемон, и лишь потом открыл глаза. Ацуши из-за шума завозилась, и тоже постепенно выбралась из-под одеяла, взъерошенная и помятая.        Зато Дазай был отвратительно бодр. Растолкал всех, сообщил, что ждёт их на завтрак в забегаловке за углом через десять минут, опоздания исключены. Ещё больше взлохматил волосы Ацуши и исчез. Йосано все это время держалась за висок, прикрыв глаза, будто мельтешения Дазая вызывали у нее мигрень, а когда он убрался, осмотрела Акутагаву и, удовлетворенная результатами, отпустила с миром.       И Ацуши и Акутагава по утрам не были склонны к разговорам. Они молча собрались и молча побрели к указанному Дазаем месту.        Кафе было светлым, украшенным воздушным тюлем и несколькими аккуратными растениями. Солнечный свет в обеденном зале рассеивался и ложился на лица посетителей красивым мягким отсветом. В этом светлом месте все, произошедшее ночью, казалось дурным сном. Дазай и Ода уже сидели за дальним столиком, помахали вошедшим.        Ацуши и Акутагава сели напротив Дазая и Оды. Осаму поднял руку, подзывая официанта и одновременно говоря:        – Сначала закажем, разговоры потом.       Уже когда на их столик выгрузили целый чайник чая с четырьмя кружками, моти для Дазая, блинчики для Ацуши, пирожное с инжиром для Акутагавы и карри для Оды («Для карри никогда не рано» – Ода Сакуноске), и каждый занялся своим завтраком, Дазай обозначил, зачем он всех сюда собрал.        – Ну что, мои хорошие, у вас наверняка есть вопросы? Сегодня и только сегодня вы можете мне их задать. По делу, разумеется.        Ацуши неуверенно пожала плечами, занятая едой.       Акутагава положил чайную ложку на край блюдца.        – Почему в дело вмешался господин Фукудзава?       – Хороший вопрос! И один из тех, на которые я ответить не могу. Я только знаю, что Юкичи Фукудзава и Оочи Фукучи были хорошими друзьями в прошлом.        – Удивительно слышать, что вы – и чего-то не знаете, – проговорила Ацуши, взглянув на Дазая и заметила краем глаза, как легонько улыбается Ода.        Но Дазай только прижал палец к собственным губам в знак молчания. И тут же раскрыл рот.        – Следующий вопрос.       Снова спросил Акутагава.       – Что было не так с волчьей ипостасью Фукучи? Его волк выглядел странно.        – Фукучи давно уже не был обычным оборотнем. Но эту часть вам лучше Одасаку расскажет.       Одасаку отложил ложку в наполовину опустошенную тарелку из-под карри (хотя карри был правильно острым, у мужчины от съеденного разве что глаза заблестели, никакого румянца), потому что не собирался и рассказывать и есть одновременно.       – По просьбе Дазая я проник в указанную им лабораторию недалеко от Йокогамы. В помещениях лаборатории содержались живые оборотни и в человеческой и звериной ипостасях, или застрявшие в промежуточном состоянии, – по нейтральному голосу Оды было не понять, как лично он относился ко всему увиденному. – В морге при лаборатории хранились тела мертвых оборотней и людей, некоторые были странно видоизменены. Судя по собранным данным некие лица проводили эксперименты над оборотнями и другими чудовищами. Фукучи там вводили экспериментальные составы, улучшали его физические данные и оборотничьи способности частично тоже. Неоднократно.  Я нашел записи об этом.        Ода вспомнил зрелище тела гигантского волка с человеческими пропорциями, лежавшего на прозекторском столе со вскрытой грудной клеткой и брюхом, совершенно пустыми, потому что все органы были в контейнерах неподалеку. Вскрытый череп зиял алым. Мозги оборотня лежали на весах, потому что человек в белом халате, взвешивавший его, в середине своего действия умер от пули Оды. Вспомнил маленькие грязные комнаты, в которых, как безумные, метались крупные исхудалые звери, другие комнаты, в которых обессилено лежали прямо на полу изможденные люди, и третьи комнаты, в которых существа, застрявшие между ипостасями, разрывали себе грудь когтями и тут же исцелялись, скуля и сжимаясь в клубок от боли. Вспомнил комнату с распятым на широком металлическом столе человеке, если его еще можно было так назвать, после всего, что с ним сделали. Вспомнил алую пелену гнева перед собственными глазами. Он не любил оборотней-убийц, этих безумных зверей, бессмысленно нападающих на невинных в темноте ночи. Но такая безэмоциональная, расчетливая жестокость, какую он видел в подобных местах, задевала его гораздо сильнее.       Охотник решил не раскрывать за этим столом подробности увиденного. Слишком хороший день для такого.        – Таким образом, – снова подключился Дазай, – Мы смогли сделать вывод, что некие люди проводят опыты на оборотнях и, вероятно, спонсируют охоту на них. Забирают себе и тех, кого смогли поймать живьем, и тех, кого убили. Этим людям было известно, что Фукучи – оборотень, но его не убили, а улучшили его способности. Неизвестно, добровольным было это сотрудничество или нет, но оно было.       – Вчера, когда мы еще не начали драться, Фукучи предлагал мне присоединиться к его Ищейкам, – включилась Ацуши. – Чуть позже он предлагал это же Акутагаве. Вы думаете, он собирался отправить меня на опыты? А Акутагаву тогда зачем?       – Точно нам это неизвестно. Такое возможно. Но также возможно, что он действительно хотел, чтобы вы работали на него. Хотя Фукучи и уничтожил весь звездный состав своих Ищеек, он постоянно искал новых кандидатов на вступление. Нам известно, что все, нанятые им, потом умерли, но Фукучи, очевидно, не оставлял попыток. Так что есть вероятность, что он был честен с вами в своем предложении.        – Если Ищейки – это что-то вроде элитного отряда, то что за солдат он вчера вызвал? Никто из них, кстати, не удивился тому, что их начальник – оборотень, – Ацуши закончила со своей едой, то стала активнее участвовать в разговоре.        – О, это мы выяснили буквально сегодня ночью, пока вы, малыши, спали своим сладким сном. Конечно, это пока предварительно. До этого мы понятия не имели ни о каких солдатах, тем более, о таких. В общем... о, вы ни за что не угадаете!       – Просто скажите уже! – Ацуши первой не выдержала затянувшейся паузы.       – Эти солдаты – наполовину зомби! – триумфально произнес Дазай, наслаждаясь эффектом.        – Дазай, – пробормотал Ода в свой чай.        – Что? Это правда! Если немного упростить и опустить некоторые детали. А так – правда!        – Не очень-то похоже на правду, – с сомнением произнесла Ацуши.        Дазай принял наигранно расстроенный вид.       – Ох, Ацуши, ты снова так жестока ко мне! Страшнее всего ученицы предательство. Что ж. Ладно.        – Дазай, – позвала его Ацуши. – Вы начали нам рассказывать про солдат.        – Ах, да. Солдаты. В крови тех, кого успели обследовать, было обнаружено вещество, блокирующее критическое мышление и работу некоторых участков головного мозга. И у них были установлены имплантаты, с помощью которых Фукучи мог управлять своей армией, словно игрушками. При нем самом был обнаружен прибор, что-то вроде кнопочного телефона, связанного со всеми этими имплантатами. Забавным эффектом использования этих приблуд были лопнувшие сосуды в глазных яблоках многих солдат, видимо, из-за слишком сильного сигнала. Вы, наверно, не видели, но у них были красные глаза.       – Не вижу ничего забавного, – проворчала Ацуши, и Акутагава покосился на нее с сочувствием и раскаянием. – Получается, мы убили людей, которые просто не имели возможности не нападать на нас. Если бы действовали иначе, им можно было бы помочь.        – А вот и нет! Ацуши, ты помнишь, что я сказал? «Наполовину зомби». Я имел ввиду, что вещество, введенное им, повредило их мозг необратимо. Им постоянно были нужны инъекции, без которых каждый из этих солдат постепенно впал бы в кому, а затем умер. Вы лишь ускорили и без того неприятный финал.       – Вы сейчас говорите правду? – Ацуши испытующе уставилась в карие глаза Осаму Дазая.        – Да, Ацуши. Я говорю тебе ровно то, что сказали мне, – ответил Дазай насколько смог серьезно.       – Ладно.        Акутагава еще некоторое время сверлил Дазая взглядом, но молчал. Дазай в ответ посмотрел на него холодней, чем когда-либо смотрел на Ацуши. Это продолжилось недолго, буквально мгновение. Словно туча набежала на солнце и тут же ушла. Но Акутагаве ощущение не понравилось.        – Что будет теперь? – снова задала вопрос Ацуши, пока Акутагава размораживался.        – Не знаю, лапонька, – тепло улыбнулся ей Дазай. – Я передал все материалы Фукудзаве. Надеюсь, он, с его связями, вплотную займется этим делом. У нас ведь нет права арестовывать. Мы всего лишь детективы и охотники, мы вынюхиваем и убиваем всякую нечисть, но чтобы официальное расследование и суд.... бррр.        – А та лаборатория? Там и сейчас проводят опыты, и будут проводить, пока будет идти следствие.        – Я ее уничтожил, – скромно сказал Одасаку.       – Что? – растерялась Ацуши.        – Взорвал. Я увидел там некоторые вещи, которые не хотел бы видеть никогда больше. И решил, что уничтожить то место будет лучшим вариантом.       – Что ж. Наверно... спасибо.  Ода удивленно посмотрел на Ацуши.        – Спасибо от оборотня, которого несколько раз пытались поймать и, возможно, увезти в эту же лабораторию.        Одасаку смутился.        Акутагава наблюдал, затаив дыхание, за первым настоящим диалогом его наставника и Тигра. Дазай загадочно и, вроде бы, довольно улыбался. Но он на Ацуши всегда смотрел умиленно, словно на ребенка, делающего первые шаги. Ацуши, видимо, решила Оду добить. Она улыбнулась своей светлой улыбкой и продолжила:       – Вам наверно, непривычно слышать такое от оборотня. Но я вам благодарна. Думаю, вы проявили сочувствие к таким, как я. И потому поступили так, как поступили. Это говорит о вас как о хорошем человеке.       Ода отвел глаза. У Оды выступил румянец на щеках. Ода не сразу нашелся с ответом.       Акутагава наблюдал за этим и с трудом сохранял нейтральное выражение лица. Очень хотелось улыбнуться, а лучше – засмеяться. Но смеяться над наставником... Зато       Дазай не сильно сдерживал себя, беззвучно хихикал в кулак.       Ацуши напоследок еще раз сказала «спасибо», но тут Дазай решил помочь другу.       – Все, все, Ацуши, хватит. Твое испытание добротой затянулось.        – Какое испытание? Я совершенно искренне... – возмутилась девушка.        – Ацуши, – снова заговорил Ода. – Я не могу принять вашу благодарность.        – Почему?       – Я ее не заслуживаю. Не от вас. Я за свою жизнь убил слишком много оборотней для этого. Те оборотни, которых держали в лаборатории, также мертвы из-за моих действий. Погибли, когда кто-то из работников решил уничтожить улики.        – Вы не правы. Я решила быть вам благодарной и я буду благодарной. К тому же, для любого оборотня смерть  предпочтительнее жизни в клетке.        Тут в разговор снова вмешался Дазай.        – Все, деточки, нам пора. И вам тоже. Наша часть дела Фукучи закончена, но у нас еще много другой работы. И, Ацуши, помни, что ты всегда можешь оставить свою карьеру официантки и снова работать на меня. Будет почти как в старые добрые времена! Просто подумай об этом. Одасаку, пойдем!       Ода вышел из-за стола вслед за Дазаем. Остановился около столика.        – До свидания, – сказал он Ацуши. – Было приятно познакомиться с таким человеком, как ты.       Ацуши чуть покраснела и суетливо кивнула.       – Мне тоже! Приятно познакомиться с вами. Затем Ода обратился к Акутагаве.       – Я рад, что у нас получилось увидеться. Ты хорошо справляешься со своей работой. Я доволен и горжусь тобой.       И протянул руку для рукопожатия. Акутагава, смущенный из-за похвалы и удивленный, встал с диванчика, обхватил чужую ладонь своей, и его, вместо обычного рукопожатия, затянули в крепкие объятия. Ода крепко обнял своего ученика и еще раз негромко произнес: «Ты молодец, Рю». И ушел.       Взъерошенный Акутагава смотрел вслед своему наставнику. Рядом встала Ацуши.        – Он всегда такой? – спросила она.       – Нет. Учитель Ода очень редко демонстрирует свои чувства.        – Тогда понятно, почему у тебя такое лицо.       Акутагава отмер и, нахмурившись, уставился на оборотня.        – Нормальное у меня лицо! Обычное.        – Как скажешь.       Они остановились друг напротив друга, не зная, что делать дальше. То дело, что связывало их в последнее время и давало предлог находиться рядом, только что закончилось. Обоим было неловко. Оба думали, что стесняют другого своим присутствием. Оба хотели быстрее все это закончить и при этом хотели не заканчивать никогда.        Момент застыл как мыльный пузырь и лопнул, когда подошла официантка, чтобы убрать на столике.        Тут же обнаружилось, что Дазай и Ода ушли не заплатив. Ацуши залилась румянцем негодования и неловкости, потому что ее денег не хватило бы ни на кого, кроме нее. Но Акутагава без единого слова оплатил весь счет, в том числе Ацушину часть, не слушая протесты.        Они вышли из кафе и медленно пошли вдоль улицы.        – Кстати, – нарушил молчание Акутагава. – Это твое.       И протянул ей звякнувший мешочек. Ацуши покосилась на него с подозрением.        – Что это?        – Твои сбережения. Я знал, что мы встретимся и забрал их после твоего побега. Не бойся, ничего я оттуда не брал. Мне хватает своих денег. Но для тебя, думаю, они имеют большее значение, чем для кого-либо еще.        – Я бы и не подумала ничего такого... – Ацуши смутилась, но взяла мешочек. Какой приятный вес. И выглядел он точь-в-точь, как тот, что она оставила пару месяцев назад, серый с белой вышивкой в виде головы тигра. – И ты все это время его таскал?        – Не было времени, чтобы отдать. Теперь уже некуда тянуть. А ты вечно беспокоишься о деньгах, пусть у тебя хоть что-то будет, – ворчливо ответил Акутагава, не глядя на девушку.        А девушка смотрела на него, и ей хотелось и заплакать и засмеяться. Ну какой же он придурок.        – Ты такой глупый. Но спасибо.        – А? – Акутагава удивленно посмотрел на нее, и Ацуши откровенно наслаждалась редким на этом лице выражением удивления. – Почему ты назвала меня глупым?       – Да так. Неважно.       – Ацуши.        – Да ладно тебе! Боишься показаться глупым?        – Не нравится когда так называют, причем незаслуженно.        – Еще и ворчун.       – Не всем же быть глупым радостным Вертигром.       – Как-как?        – Вертигр.       – Это ты такое придумал?! Какой. Ужас.        – Что, не нравится? – Акутагава даже улыбнулся, совсем немного, довольный, что смог достать Ацуши. Сама Ацуши зацепилась взглядом за эту улыбку, даже споткнулась на ровном месте.       – Ой! Конечно, не нравится. У меня имя есть! Читай по губам. А-цу-ши.        – Не знаю, запомню ли, – Акутагава свел брови к переносице в деланных раздумьях.       – По мне, так Тигр или Вертигр гораздо легче запоминаются.        – Акутагава!       – А ты могла бы вспомнить, что у меня есть не только фамилия, но и имя. Рюноске.        – Рюноске.        – Да.        – Красиво.       Они остановились на перекрестке. Не самое шумное место, но вокруг все же ходили люди, огибая этих двоих. Ацуши с любопытством смотрела на прохожих, на улицу, на здания и деревья. Акутагава смотрел на Ацуши. Что ж, если кому и делать последний шаг, то ему.        – Думаю, здесь нам пора разойтись.        – А? – Ацуши снова посмотрела на него и сразу погрустнела. Как она с таким выразительным лицом вообще умудряется скрывать правду о себе? – Уже? Хотя, наверно, ты прав.        – Тогда прощай.        Ацуши показалось, что простого «прощай» маловато. Она остановила уже отвернувшегося от нее охотника, схватила его за плечо.       – Подожди! Еще кое-что, – сказала она, повернула его обратно к себе лицом и крепко обняла.        Акутагава сначала удивился, потом нахмурился (почему его все внезапно обнимают? второй раз за сегодня), потом оттаял и обнял в ответ. Ацуши теплая, почти горячая, ее объятия обволокли его теплом, неожиданным посреди улицы уютом, и, если закрыть глаза и вдохнуть аромат волос, то момент кажется идеальным до боли в груди.        Ацуши не собиралась анализировать свои действия прямо сейчас, но она точно знала, что пожалела бы, отпусти она Акутагаву после такого холодного «прощай». Объятия – ее способ ухватить себе частичку того, чего давно не хватало, а она и не знала об этом. Ацуши давно уже довольствовалась малым. Потребовать себе все, что она действительно хочет, – слишком эгоистично для нее, слишком смело, и она крала хорошие моменты, собирала по частицам, по крупинкам. Обычно этого хватало и она была довольна. До Акутагавы. Акутагаву она хотела забрать себе всего и целиком. Но держала себя в руках, самоконтроль и самоограничение слишком глубоко вросли в ее кости. Потому позволила себе только эти объятия, почти насильные, но он вроде не возражает? Ацуши пришлось слегка привстать на цыпочки, чтобы обвить руками его шею и спрятать лицо на груди. А потом охотник обнял ее в ответ и Ацуши, получив молчаливое одобрение, чуть расслабилась и глубоко вздохнула. Жаль, этот момент не может длиться вечно.        Через несколько мгновений Ацуши отстранилась, разъединяя объятия. Улыбнулась кривой улыбкой.       – Спасибо. Теперь я тоже могу с тобой попрощаться.        Развернулась, немного прошла вдоль улицы, потом кое-что вспомнила, вернулась обратно.       – Кстати, Акутагава, может, тебе нужна компания на полнолуние?       Акутагава удивился.       – О чем ты?       – На случай, если Фукучи тебя заразил, тебя нужно будет подстраховать.  Акутагава и думать забыл об этом возможном последствии столкновения. Никаких признаков он в себе не наблюдал, но пока он не побывает под лучами полной Луны, ни в чем нельзя быть уверенным. Не было ничего удивительного в том, что он ощутил страх. Стать оборотнем – кошмар для охотника, охотящегося на них.       – Рюноске?        Акутагава почувствовал, как его руки касается чужая ладонь. Стряхнул с себя страх. Почему-то для этого пришлось ожесточиться.       – Что?       – Ты помнишь, где я живу. Зайди ко мне в день полнолуния. Я помогу.        – Посмотрим.        Развернулся и пошел по солнечной улице, ощущая себя отделенным от этого царства света. В этот раз его не окликали и не набрасывались с объятиями. Акутагава знал, что будет правильным воспользоваться помощью опытного оборотня. Но думать об этом сейчас было невыносимо. Отвращение к самой идее превратиться в неуправляемый комок инстинктов, нежелание просить о помощи человека, который уже и так сильно помог, страх перед вероятностью изменения самой своей сути, отвращение к себе за то, что так слаб, что допустил страх в свое сердце и так слаб, что получил все те раны. От хорошего настроения не осталось и следа.        *       До полнолуния было меньше двух недель, когда Акутагава сбежал из Йокогамы.        После разговора с Ацуши он, несмотря на внутреннее сопротивление, не мог перестать думать о перспективе стать оборотнем. Почти не на что было отвлечься. То, что раньше его предупреждали о теоретической возможности однажды стать одним из чудовищ, с которыми он борется, никак не помогало. Разок он сходил в какую-то третьесортную забегаловку, напился и почесал кулаки о местный сброд, но такой способ отвлечься от собственных мыслей в этот раз не устроил. Ему не нравилось видеть себя после таких ночей (таким же отвратительным снаружи, как и изнутри). Потому он искал другой способ. Работа показалась лучшим вариантом.        Потому охотник ввязался в расследование странного убийства в одном маленьком городке под Йокогамой, оно заняло его на три дня плюс дорога. Потом влез еще в одно расследование, и напал на след настоящей кицуне, пробавляющейся брачными аферами и, иногда, убийствами. С ней было сложно, Расемон мало что мог против огня, которым с удовольствием пользовалась эта тварь, но все же получилось ее победить. Кицуне заняла у него неделю. Навестил пруд с предполагаемым каппой, ничего не нашел, но деньги с заказчика содрал, хоть и не так много, как за устранение. Встретился с призраком, который  между швырянием мебелью и ножами предсказал охотнику падение в белую бездну, на что охотник с огромным удовольствием обругал его последними словами и изгнал. Предсказание его не испугало, ему с шестнадцати лет разные неприятности предсказывали, и чаще всего это было либо попыткой вывести его из равновесия, либо тупой угрозой.        За всеми этими хлопотами частенько у Акутагавы действительно получалось забыть о своей проблеме и менее болезненно воспринимать поражение от лап Фукучи. Да и Ацуши теперь вспоминалась не только как напоминание о его возможном оборотничестве, но и просто как Ацуши. Сама по себе. Странное одинокое существо, нежное и немного ехидное, что отчего-то так добра к нему. С расстояния все казалось не таким острым и болезненным, хотя все равно задевало. Полнолуние все еще только предстояло пережить.       Когда пришло время, Акутагава почти без внутреннего сопротивления вернулся в Йокогаму и постучался в дверь Ацуши. Она открыла после первого стука, будто действительно ждала его. Эта мысль грела.       – Акутагава! Рада тебя видеть! – сказала она, и ничего в ее добродушном лице не говорило, что она врет. Неужели и правда рада?       А потом она снова его обняла, на этот раз тут же отпустила, но Акутагава все равно оказался захвачен врасплох и дезориентирован на несколько секунд.       – Ацуши, – прохрипел он. – Не бросайся так на меня. Могу случайно ранить Расемоном.       – Ты этого не сделаешь, – убежденно пробормотала Ацуши в его плечо. – А если и сделаешь, я исцелюсь.        – Глупый Тигр.        – Глупый охотник, – сказала она. Оглядела Акутагаву и пригласила войти. – Скоро выйдем, но пока нужно будет немного подождать. Потом пойдем в промзону. Я присмотрела один заброшенный склад, где точно некого будет убивать в случае чего. Чай будешь? Акутагава согласился на зеленый чай, но до самого ухода не смог сделать ни глотка, хотя пах чай прекрасно, ровно как нужно. Он просто сидел за столом, сжимал в ладонях кружку и смотрел перед собой. Ацуши сначала болтала (он слышал шум), потом вроде что-то у него спрашивала, махала перед его лицом ладонью. Акутагава нормально отреагировал только на одно слово, произнесенное примерно через час, каждая секунда которого отдавалась в мозгу невидимым метрономом.       – Пора.       Услышав это он, словно голем, получивший команду, поднялся на ноги одним движением и развернулся к двери. Он последовал за Ацуши на улицу, последовал за ней в такси, следовал за ней еще примерно квартал между ангаров и безликих зданий. Последовал за ней в здание какого-то склада, невнятной громадой темнеющее на фоне сумеречного неба.       Ацуши усадила его на наспех очищенный стул, а сама заперла дверь, и принялась расхаживать по огромному помещению с высокими потолками. Рассматривала валяющийся тут и там хлам, время от времени шевелила что-то носком ботинка или присаживалась на корточки и рассматривала какую-нибудь бумажку в убывающем свете. Потом снова начинала ходить, оставляя за собой цепочку еле видных следов на пыльном полу. Акутагава следил за ней одними глазами, словно хищная птица. Двигаться не хотелось.       В какой-то момент Ацуши вскинула голову, всматриваясь в одно из разбитых окон. И Акутагава будто проснулся, увидев, что она сияла. И тут же Ацуши посмотрела на него, сказала:       – Пора.        Сделала жест рукой, подзывая.       Акутагава с трудом заставил себя встать и подойти. Остановившись рядом с Ацуши он с некоторым внутренним сопротивлением поднял глаза вверх.        Небо было чистым. Темное, чуть зеленоватое полотнище, редкие звезды, свет которых смог пробиться к этой точке на Земле, и Луна, довлеющая над всем. Громадный серебристый шар чистой магии.        Акутагава смотрел на Луну и не ощущал в себе изменений. Если бы его обратили, он бы уже начал обращаться. Облегчение затопило его, словно морская волна.        Акутагава почувствовал прикосновение к своей руке. Ацуши сжимала его ладонь и улыбалась ему. Ее глаза блестели в лунном свете, как звезды. Она только собралась что-то сказать, только открыла рот, как вдруг обратилась.        Тигр появился внезапно, со вспышкой света и сиянием. Только руку Акутагавы сжимала чужая ладонь, а вот уже исчезла, зато немногим ниже уровня его лица морда хищного зверя. Непозволительно близко.        Акутагава замер. То, что Ацуши хорошо к нему относится, не означало, что ее Тигр не нападет. Тогда придется защищаться, но ни в коем случае нельзя убивать. Ведь разве это не было жестом доверия со стороны Ацуши? Привести его с собой в полнолуние, если она знала, что будет обращаться, а он, станет оборотнем или нет, но все равно остается охотником? Он не собирался убивать Тигра, давно уже нет. Но в случае драки его рефлексы могут оказаться сильнее решений сердца.        Акутагава смотрел в глаза Тигра, а тот смотрел в его, и из кошачьего горла доносилось глухое ворчание.       А потом Тигр наклонил свою крупную голову и ткнулся носом Акутагаве в шею, шумно вдыхая и выдыхая. Нос был влажным, горячее дыхание - тоже, на коже сразу осела влага, и воротник рубашки захолодило. Акутагава не шевелился, застыл, не зная, что ему лучше сделать. Ацуши разве не должна хоть как-то контролировать своего зверя, раз она истинная? В таком случае, что она себе позволяет? Или это и она и Тигр сразу?        Тигр меж тем обнюхал охотнику всю шею от кромки воротника до места за ухом с одной стороны, потом с другой. Провел носом от кадыка до застегнутой на все пуговицы рубашки. Ткнулся в подмышку, фыркнул туда. Повел мордой ниже по животу, но тут уж Акутагава не выдержал неловкости, щекотки и подозрений, что еще может натворить этот зверь. Он, раскрасневшийся и взъерошенный, отпихнул от себя голову назойливого кошака, потом еще раз. Тигр позволял себя отталкивать, но упрямо возвращался. В третий раз Акутагава обхватил тигриную морду и вместе с удержанием зверя от новых посягательств начал его поглаживать, как иногда украдкой гладил бродячих котов. По макушке, за ушами, по широкой переносице. С большей осторожностью– около скул и под нижней челюстью. Чудовище начало издавать рычащие гулкие звуки, словно какой-нибудь двигатель. Явно довольное, прикрыло яркие глаза.        Акутагава не без удовольствия гладил и почесывал огромного оборотня, а сам думал о том, что дальше. Ему так и чесать этого зверя всю ночь? Это его конец как охотника на монстров? Его долг жизни Ацуши явно не подразумевал бесконечные почесушки для оборотня. Почему ему нравится все происходящее? Правильным ли будет после этой ночи сложить оружие и начать собственное дело? Может быть, похоронное бюро? Довольно прибыльный бизнес же. Дело только в Ацуши? В том, что это Тигр Ацуши? Есть ли хоть маленькая вероятность повторения этого бреда с другим оборотнем?       А затем Тигр сгреб охотника передними лапами, упал на спину, а потом повернулся на бок, так и не выпустив. С оттяжкой лизнул пару раз, пройдясь шершавым языком по спине (к счастью, скрытой плащом), шее и затылку. Шее досталось совсем немного, но все равно ощущения были, словно наждачной бумагой провели. Прижал к себе покрепче, обнимая всеми лапами и снова начал издавать те гулкие звуки, в которых Акутагава опознал мурлыканье. Рюноске сначала пытался деликатно приподнять верхнюю переднюю лапу, чтобы выбраться, но его тогда лишь теснее сжимали и еще раз лизнули. И он сдался. Расслабился, поддался окружившему его теплу. Акутагава до этого думал, что наступил его конец, как охотника. Он ошибался. Вот теперь – конец.        *        – ...проснись! Ацуши, проснись!       Ацуши пошевелилась и почувствовала, что лежит на чем-то твердом, холодном и с мелкими камешками? Неприятно. И она кого-то обнимает. Обхватила его руками и ногами. И кто-то ее зовет. Она обнимает кого-то, кто ее зовет. Этот кто-то теплый, тогда как от пола тянет холодом. Ацуши перекатывается, и ложится на этого кого-то сверху, чтобы уйти от холода к теплу. О-о, вот так хорошо...       Она удовлетворенно вздыхает и вжимается лицом в теплую ткань.        – Ацуши!       Ее дергают за мочку уха, потом тянут за прядь волос.        – Ацуши! Тигр!        Какой этот охотник буйный по утрам. Пусть даст ей полежать еще пять минуточек... Охотник?       Ацуши открывает глаза и рывком приподнимается на руках. Ее ладони почему-то оказываются по обе стороны от головы Акутагавы. А сам Акутагава между ее рук совсем не выглядит сонным. Взъерошенным, недовольным от того, что ему приходится лежать на грязном щербатом бетоне (упс), смотрящим на нее с неодобрением – да. И это что, он лежит со скрещенными на груди руками? Он настолько ею недоволен? Только вот щеки почему-то с легким румянцем.        Румянец внушает надежду.        На секунду Ацуши думает: а что если...? И чуть подается вниз. Но вспоминает о скрещенных руках и неодобрении во взгляде. Наверно, сейчас неудачный момент.       Ацуши отталкивается от земли, садится (на Акутагаву), потом встает. Подает ему руку. Акутагава принимает помощь, поднимается, отряхивает свой плащ, пряча глаза.        Честно говоря, Ацуши тоже чувствует себя неловко. Она помнит, что делал ее Тигр, пусть и смазано, и помнит, что тогда совсем не возражала. Сейчас же вспоминать все это, обдумывать человеческим, а не звериным мозгом было странно. Ей не в первый раз неловко за действия Тигра, но вот смотреть в глаза собственной «жертве» с осознанием того, что «жертва» в курсе, кто преступник, – освежающий новый опыт. Еще, может быть, и извиняться придется. Черт.       Ацуши отмыкает двери. Они покидают склад, покидают промзону, приезжают в район, в котором Ацуши снимает себе комнату. Они ни о чем не говорят.       Тут, стоя на улице, Ацуши впервые открывает рот не для вызова такси или чего-то такого же бытового.        – Акутагава, ты не против зайти ко мне позавтракать? Или, если хочешь, можно пойти в какое-нибудь кафе. Возможно, что-то уже открылось.        Охотник пожимает плечами. Сейчас едва ли семь утра, никаких шансов найти что-то, что уже открылось. Разве что какое-нибудь унылое круглосуточное место, но смотреть на чужие сонные лица не хотелось.        – Давай к тебе.        Дома Ацуши заставляет Акутагаву снять плащ и повесить его на вешалку в прихожей. Отправляет его в ванную. Акутагава после ночевки на бетонном полу отнюдь не чувствует себя чистым, потому почти не сопротивляется, только ворчит для вида. Ацуши под доносящийся шум воды ставит чайник на слабый огонь, быстро проходится щеткой по Акутагавиному плащу, брюкам, несколько раз встряхивает его одежду, выбивая пыль, возвращает ее обратно в ванную. Конечно, совсем не тоже самое, что отнести одежду в прачечную, но у нее нет сменных вещей для охотника. Разве что женские ему дать.        Снова бежит на кухню, соображает омлет, готовит тосты. Выставляет на стол. Возможно, еда улучшит его настроение?        Тут появляется Акутагава, одетый чуточку свободнее, чем обычно, и промокающий полотенцем влажные волосы. Ацуши указывает ему на стол, а сама убегает в ванну, тоже принять душ. Черт, чем дальше она тянет, тем сложнее будет разговаривать. Уже сейчас неловко.       В душе витают клубы пара и пахнет Рюноске. Эвкалипт, зеленый чай, кровь, серебро. Букет невесомый, перебиваемый запахом гипоаллергенного шампуня и мыла, своей прохладой составляющий контраст теплому водяному пару. Ацуши на секундочку останавливается, втягиваем носом воздух, забивая его глубоко в поры. Потом спохватывается, что ей, вообще-то, нужно торопиться. Принимает душ в рекордные пять минут, и еще примерно столько же одевается, оттягивая момент разговора.        Оказывается, Акутагава без нее не стал есть. Вроде даже чай не пригубил. Не голодный? Ацуши решает не акцентировать на этом внимание. Она присаживается напротив охотника, желает ему приятного аппетита и приступает к еде, едва он берется за свою.        Едят они в тишине. Ацуши даже старается не сметать все со стола, чтобы медленно евшему Акутагаве тоже досталась еда. Когда тарелки пустеют, она снова наливает чай и ему и себе, присаживается. Что же. Откладывать больше некуда.        Но говорить они начинают одновременно.       – Ацуши, я хочу спросить...       – Я не собиралась тебя целовать!       Ой. Не с этого надо было начинать! Тупая Ацущи!        – Забудь, что я сказала. Ты первый!       – Нет уж, давай, первой будешь ты. Целовать?       Ацуши прячет пылающие щеки в ладони и не смотрит, не хочет видеть, что написано у Акутагавы на лице. Молчит.       Тот берет разговор на себя.       – Не собиралась меня целовать? Когда?        – Никогда.        – Сегодня утром?       Молчание.       – Как удачно. Ведь я тоже совсем не думал о том, чтобы тебя поцеловать. Как хорошо, что у нас мысли сходятся.       Ацуши молчит несколько секунд, потом осторожно выглядывает из-за собственных ладоней, все еще румяная. Смотрит на Акутагаву.        – Совсем-совсем не думал? О поцелуе?       Акутагава скрещивает руки на груди, отворачивается.        – Нет.        Ацуши убирает руки от лица. Подается вперед, пытаясь заглянуть Акутагаве в глаза.        – Точно?       – Точно.        А сам поглядывает краем глаза на подобравшегося совсем близко к нему оборотня. Ацуши кажется, его глаза подозрительно блестят.       – А сейчас?        – Что сейчас?        – Что если я тебя сейчас поцелую?        Акутагава полностью разворачивается к ней.        – Зачем спрашиваешь? Ты же не боишься Расемона.       – Я не про Расемон спрашиваю.        Акутагава улыбается. Касается лица Ацуши. Невесомо ведет пальцами по подбородку, скуле, мягкой щеке. Конечно, он понимает, о чем она говорит. И ценит это.       – Поцелуй и узнаешь, – шепчет он.        Ацуши кажется, что это происходит не с ней. Она и парит где-то в небе и тут, на земле, чудовищно напряжена, так что колени болят, она тянется к чужому лицу и касается губами чужих губ. Старается быть настолько нежной, насколько может. Нежно, мягко. Без давления, без укусов. Она ощущает своими губами мягкость чужих, скрытую под чуть заветренной кожицей, ощущает ладонями чужое лицо, ощущает своими ребрами, своей спиной чужие руки. О-о-х. Нереально.        Само осознание того, что происходит, уносит ее в небеса. А есть еще и ощущения...       В какой-то момент Акутагава перехватывает инициативу. Он вплетает пальцы в волосы Ацуши, другой рукой крепче обхватывает талию, прижимает ее к себе. Углубляет поцелуй, так что у обоих скоро заканчивается воздух и любые мысли в голове. Даже прервав поцелуй, чтобы отдышаться, они все еще рядом, так близко, что касаются друг друга носами. Ацуши ластится к нему, потом падает лицом в плечо Рюноске, вжимается, вдыхая запах.        Этого так много для нее, и нужно бы сделать перерыв, отдышаться, но ни за что на свете она бы сейчас не выпустила охотника из рук. Едва эта мысль касается ее сознания, как она крепче обхватывает ее Рюноске руками и ногами (когда она успела на него сесть? неважно). Важно, что Рюноске тоже держит ее крепко, впивается в плечи и спину пальцами, прижимает к себе, словно хочет вплавить в себя. Это ощущается правильным, идеальным.       Рюноске водит ладонью по ее волосам в мягкой ласке. Ацуши все еще прячет лицо. Ей хочется плакать, смеяться, орать от эйфории и она сдерживается из последних сил.        – Ацуши, – произносит ее охотник. – Ты в порядке?       – Я великолепна, – шепчет она в чужое плечо.        – Это точно, – с ноткой гордости произносит Рюноске, и его смешок она скорее чувствует, чем слышит. И тут же он добавляет. – Скажи, если что-то будет не так. Я могу не заметить и сказать или сделать что-то не то.        Ацуши поднимает лицо и смотрит в чужие глаза, такие темные, такие притягательные.        – Ты тоже великолепен, – убежденно говорит она. – И не волнуйся, ты так хорош, что точно сделаешь все, как надо. Я скажу, если что-то будет не так, но сомневаюсь, что это понадобится.        Рюноске собирается что-то сказать, но она снова его целует. У Ацуши не получается делать это с таким же напором, как Рюноске, но она старается. Этот поцелуй также нежен, как первый, но глубже, откровеннее.        Они смелее касаются друг друга, уже не только лица, шеи, плеч. Ацуши какой-то частью своего сознания понимает, к чему все идет, и что они до сих пор на кухне, около стола с неубранной посудой, и если она хочет продолжить, стоит перейти в ее комнату хотя бы. Ацуши понимает это, но не останавливается сама и не останавливает Рюноске, пока не чувствует чужие ладони в своих штанах.        Оторваться друг от друга кажется насилием над собой.        – Рю, – шепчет она. – Нужно притормозить.        Рюноске замирает на секунду и затем снимает с себя Ацуши, усаживает на диванчик рядом. Видно, что ему тоже приходится прикладывать усилия, чтобы прийти в себя. Ацуши слышит его шумное дыхание, да и свое она успела сбить.       – Ты права, – отвечает он.       – Нам просто нужно уйти с кухни. Сюда в любой момент может зайти хозяйка или другие жильцы.        – О, – отвечает Рюноске, словно только сейчас осознавая окружающий мир.        Не сказать, что путь из кухни до комнаты Ацуши был дальним, но коридор был узким, и они могли разве что за руки держаться. За это время жар, терзавший обоих чуть спал, давая возможность связно мыслить. Не то, чтобы это помогло.       Они добегают до двери, врываются внутрь. Ацуши хватает на то, чтобы запереться, но ее тут же разворачивают и снова целуют.        На это раз они не сдерживаются. Они целуют друг друга, они исследуют друг друга, они не могут друг другом насытиться.        Где-то там лежит футон, который стоит достать и расстелить, но никто сейчас об этом не думает. Акутагава, еще недавно такой нежный, теперь страстный до жестокости, и Ацуши, возможно, единственная на свете, кто может стерпеть эту жестокость без ущерба для себя, да еще и насладиться, упиться ею. Она лишь смеется, когда он пользуется Расемоном, чтобы ее раздеть, чтобы зафиксировать ее руки, возможно, немного слишком жестко. Она наслаждается, когда он накрывает их обоих черным куполом, пряча от всего света, когда исследует каждый уголок ее тела, пока она бессильно извивается и стонет, и сверкает на него своими горящими глазами. Она теряет себя, когда они сливаются в одно целое, когда она ощущает его резкие движения внутри себя, когда они одновременно достигают пика.         Темнота накрывает их обоих непроницаемым пологом. Поглощает.       *       Ацуши открывает глаза и первое, что видит – вечернее небо. Фиолетовый перетекает в розовый, а потом и в желтый. Все цвета мягкие и нежные. В вышине уже загораются звезды.        Ох. Она проспала весь день.        Ацуши пытается пошевелиться и понимает, что накрыта одеялом и что рядом кто-то есть. Поворачивает голову и видит Рюноске. Тот не спит. Лежит на боку и смотрит на нее. На губах улыбка, едва заметная, снова лишь слегка приподнятые уголки губ. Ацуши улыбается ему в ответ. Потягивается, хочет что-то сказать, но Рюноске тянется и целует ее, сначала в губы, потом уделяет внимание ее щекам, носу, подбородку, шее и плечам. Накрывает ее собой. Ацуши в знак протеста начинает щекотать его ребра, так чтобы он беспомощно засмеялся (никто бы не поверил, если бы услышал), легонько кусает его ключицу. Переворачивает его, чтобы сесть сверху. Тут уж начинает протестовать Рюноске, сначала коварно целует ее запястья, потом тянет на себя, чтобы опутать собой по рукам и ногам. Они смеются, дурачатся, играют. Снова занимаются любовью.        Снова засыпают.        Снова просыпаются.        Акутагава, ужасно ленивый сейчас, Расемоном открывает окно, впуская ночную прохладу в душную комнату. Ацуши отстраненно отмечает сверхъестественную полезность его способности. Ей тоже ужасно лень двигаться. Ацуши прижимается к Рюноске всем телом, потому чувствует, когда блаженная истома покидает его тело.        «Сейчас что-то будет» – думает она.        – Ты останешься со мной? – спрашивает ее Рюноске.        – Ты имеешь в виду отношения? – Ацуши приподнимается на руках, заглядывает Рю в глаза.        – Я имею ввиду всё. Жизнь. Работу и все, что помимо работы, – Акутагава на секунду прикрывает глаза, подбирая слова и набираясь сил, чтобы их произнести. – Я не хочу тебя отпускать. Но я постоянно путешествую, у меня нет дома, который можно было бы тебе дать. А ты заслуживаешь собственный дом.        – Рюноске. Ты же помнишь, что я оборотень? А ты – охотник на оборотней. То, что сегодня произошло между нами, не обязывает тебя сразу же на мне жениться, – Ацуши издает смешок, в котором ни грамма радости или смеха. – Мы можем вернуться к тому, что было раньше. Мы можем разъехаться, и воспоминания со временем потускнеют. Все станет как было.        Акутагава нахмурился. Ему не нравилось направление мыслей Ацуши.       – Я охотник на чудовищ. Ты – не чудовище.        – А кто?       – Оборотень, который не убивает. Я видел множество людей, которые причинили вреда больше, чем ты.        – Я убивала раньше.        – Как и я. Как и Дазай, как и Ода. Ты назовешь меня или кого-то из них чудовищем?        – Наверно нет. Хотя, может, Дазая....       Акутагава усмехается.       – Да, не самый удачный пример. Но, Ацуши, я не считаю тебя чудовищем. И я не хочу ничего забывать.        – Ладно. И как это будет? Я стану ручным тигром для тебя? Буду ходить в ошейнике, чтобы вдруг не броситься на кого-нибудь? Или, наоборот, атаковать по твоему приказу?       – Никаких ошейников. Никаких приказов.        – Хорошо. То есть, ты хочешь, чтобы мы стали партнерами? Равными друг другу?       – Верно.        Ацуши улыбнулась и поцеловала Рюноске в уголок губ в знак ответа.       – Это значит «да»? – просил он, чуть нахмурившись.       – Конечно, – ответила Ацуши, снова и снова одаривая его быстрыми поцелуями. – Это значит, что я останусь с тобой, пока нам обоим это не надоест. Сколько бы времени это ни заняло.       Акутагава откинулся на спину, прикрыл глаза.       – Как хорошо. Я рад.        Ацуши подползла к Акутагаве, разглядывая его расслабленное лицо.        – Ты ведь понимаешь, что из-за меня у тебя могут быть проблемы?       – Я с радостью встречу все проблемы, которые ты можешь вызвать. Они все равно будут меньше проблем, которые могу вызвать я, – произнес Рюноске, не открывая глаз.       – А ты романтик, да? – Ацуши тихо засмеялась.        Вместо ответа Рюноске крепко ее обнял и в очередной раз поцеловал.        *       Маленькая светлая комната, оформленная в европейском стиле. Окно, выходящее на море, распахнуто, вечерний прохладный ветер развевает полупрозрачные занавеси, тревожит прижатые пресс-папье бумаги на столе около окна, раздувает дым от прикуренной и лежащей в пепельнице сигареты.        За столом сидит мужчина. У этого мужчины рыжеватые волосы, голубые глаза и легкая щетина. Мужчина что-то пишет, чертыхается, хмурится, вычеркивает, комкает листы. Переписывает набело. Ставит точку, закуривает и откидывается на спинку стула, смотрит в окно. В тишине комнаты шум волн, спорящих с ветром, звучит особенно отчетливо. Иногда он вызывает тревогу, но сейчас он успокаивает мужчину за столом.        Хлопает дверь, нарушая тишину.       В комнату врывается второй мужчина. У него кудрявые волосы и лукавый взгляд карих глаз. Он заглядывает в бумаги на столе.       – О, Одасаку, ты закончил! Можно почитать?       Ода Сакуноске выдыхает дым, уносимый ветром, и кивает.        Дазай берет в руки стопку листов, и ходит по комнате, быстро пробегая взглядом ровные строчки. Он пользуется скорочтением, потому ему требуется около пятнадцати минут, чтобы ознакомится с трудом нескольких недель. Ода время от времени посматривает на друга, но Дазая почти невозможно прочитать. Остается лишь молча ждать вердикта.       Дазай заканчивает читать, но делает еще круг по комнате, потом останавливается и смотрит на Оду. Тот напрягается. Что скажет ему его первый читатель? Что все очень плохо? Посоветует сжечь рукопись? Посоветует хорошего соавтора?        – А что было дальше?        Ода удивленно моргает.       – Это все, что я хотел сказать в этой истории.        – А. Понял. А что насчет рейтинговой сцены? Не хочешь расписать ее подробнее? Погорячее.        – Не думаю, что в этой истории это будет уместно, – Ода мнет докуренную сигарету в пепельнице и тут же закуривает следующую. – Если включить слишком подробную интимную сцену, акценты сместятся. Придется для баланса где-то по тексту вписывать аналогичные по рейтингу сцены, в которых будет либо жестокость, либо секс, а я хотел сосредоточится на истории персонажей в совокупности, не на какой-то одной ее части. Я больше люблю читать такие истории. О людях. И писать хочется такие же.       – Что же, тебе, как автору, виднее.        Ода курит и сосредоточенно смотрит на Дазая.        – Осаму, – говорит он наконец. – Просто скажи, тебе понравилось? Дазай смотрит на него и улыбается загадочно, словно сам бог тайн и шуток. Выдерживает паузу, испытывая нервы Одасаку на прочность, и лишь потом говорит:       – Пиши, Одасаку. Продолжай писать, ведь ты так долго к этому шел. Не останавливайся.       Ода Сакуноске устало и благодарно улыбнулся своему другу.