Заступник

Лодку качает на волнах. Похолодало. Я проносясь мимо Миклуша, чуть не столкнув его с ног, выбежал на небольшую терраску у моторов. Там стоял Швейк, весь скукожившись от холода, потягивая сигару. Вид его выражал крайнее недовольство. Он без радости и даже с возмущением посмотрел на меня и проговорил. — Как для поручика вы слишком много спите, не находите? — Виноват ваше высокоблагородие, заспался. — Из-за вас я почти всю дорогу тут болтался. Вы заняли всю лавку! — Да, неудобно вышло… — Все, идите с глаз моих. Вон, лучше поднимитесь к Шоу, у него явно настроение получше. Эта скотина всю дорогу выпивала виски с капитаном. По старой лестнице я поднялся наверх к небольшой рубке. Протерев от влаги окно, я увидел в комнате двоих. Шоу, и один очень странный тип. Мужчина лет 50, с густой серой бородой, весь такой крепкий и с огромной трубкой в зубах. Ну не дать, не взять, капитан! Я постучал в тугую дубовую дверь, потянул за ручку и она с скрипом отворилась. Шоу, изрядно выпивший, на удивление радостно меня встретил. — О-о-о, это ты Джо, ну проходи, проходи не стеснейся. — Рад вас видеть Шоу в хорошем расположении духа, а то там люди недовольные ходят. — Ты про этого балвана Швейка? Да он с дуру проиграл у нас по месячной зарплаты, вот и дуется теперь. Впрочем хер с ним! Проходи, садись… Кое-как нащупав стул, Шоу выдвинул его из-за стола, и жестом позвал меня. — Знакомься Джо, это мой давний друг, настоящий, не побоюсь этого слова герой, сэр Вильхо Корхонен. Вильхо рассмеялся, кажется что его голос мог бы рушить стены. Такого голоса я не слышал никогда, протяжный, громкий и одновременно очень низкий, как будто всегда идет на распев. — Не надо меня возвышать Роб, ты герой не меньше моего. — Ну надо же прививать уважение к героям у молодых офицеров, а то такие как этот зоти будут. Шоу указал своим пальцем на дверь. Тем временем я смог усесться на крохотном стуле, рядом с ними. Вокруг запах пойла, что-то среднее между вином и водкой. Все прокурено, да так, что аж обои пожелтели. — Джо, ты как? Не против выпить? — Да я не любитель, но если только не много… — Отставить! Немного пьют мужебабы! А солдат пьет столько, сколько влезет в брюхо, тем более в хорошей компании и бесплатно! О, как я хотел что бы мы скорее приплыли, или хотя бы потонули на этом судне, в воде лучше, чем в компании двух алкоголиков, пьющих так, что кажется, у них 4 почки, и как минимум 3 печени. Рюмка, потом вторая, стакан, бокал… Пойло отвратное, безумно крепкое и горькое, а вкупе с историями из бурной молодости этих двух, вообще тянет блевать. Наконец в комнату ворвался раздраженный Швейк. Ох, как он орал, я слышал его лишь отрывками. — Вы чë творите?.. Суки… Я вас под трибунал зашлю!.. Ещë и Джо споили! Что б вас, гондоны!.. И все тому подобное, в конце концов, он почти пендалем отправил двух «героев» на палубу, ну а меня он провел к ограде. Уже через минуту я опустошал желудок в бухту. Рядом стоял Швейк. — Да, вид у вас мой друг прискверный, впрочем я сам не должен был вас к ним пускать. Сам же только что им кучу денег проиграл. — И как же им удалось меня так обработать, ума не приложу… — Я же говорил, Шоу, не лучший человек. А этот Вильхо, вообще мутный тип, мне кажется он служил Гаевине, а после бежал в Норманию. Ничего, скоро эти двое протрезвеют. Я стоял у края борта, пытался придти в себя, но это мне никак не удавалось. Живот болит, как будто его разрывают кошки. Ветер дул неистово, разрезая кожу снежинками. Вокруг красота, склоны каменных гор, ели на вершинах скал, через каждый километр стоит пост с флагом, Гаевины? — Швейк, а почему здесь флаги Гаевины? — Это их окупационая зона, от того и флага их. — Но разве мы с ними не враги? — На бумаге нет, но тут нас явно будут встречать не с хлебом с солью. Обстановка напряженная, да и то, что большая часть населения Вуковины исповедуют религию триединства, не особо скрепляет наши узы. — Но разве основной контенгент здесь не норманцы? —Так то оно так, но, как ты знаешь, норманцы в хороших отношениях с Вуковиной, ну а Вуковина воевала с Гаевиной. И всë из-за разной религии и культуры, которую исказили гаевинцы. А ведь когда-то они все были вместе и жили в одном огромном и прекрасном государстве. Тут сверху, еще покачиваясь, показался Шоу. Он часто моргал глазами, еще не до конца придя в здравый рассудок. — Отставить, блять паникерство! Солдат есть солдат! Вот я, когда воевал против мяте… — Заткни пасть Шоу! Не до твоих скучных историй про твое очередное смертельное ранение сейчас. — Совсем не уважаешь ты, зоти, нашу храбрую гвардию… — Убирайся отсюда, пока я не спустил тебя за борт! Шоу покачиваясь развернулся, остановился, подняв указательный палец вверх, видимо хотев что-то сказать, но затем, махнув рукой, пошел дальше, опять в рубку. Мне было неприятно смотреть как двое взрослых здоровых лба орут друг на друга, словно дети. Лодка плыла вдоль берега, мимо скал и вулканического черного песка на пляжах. Деревья, врезающиеся корнями в склоны, были все изрядно потрепаны ветром и молниями. Тут из моторного отделения показался молодой офицер, мичман. В грязной форме и огромных сапогах, он вышел к нам, достал из кармана самокрутку и закуривая, приятным голосом заговорил. — Здравия желаю господа офицеры. Очень рад, что кроме раненых, да мешков с провизией, могу возить и действительно важных людей. Он протянул свою чумазую руку. Это был молодой, лет 20, человек, с короткими русыми волосами и карими глазами. От него пахло маслом, дизелем, и самым крепким запахом табака. — Мое имя Мирко Радожич, мичман флота ее величиства Софьи Винич, я ваш переводчик на первое время. — Рад познакомиться, я полковник Альберт Швейк, а это поручик Джо Фур, мы прибыли сюда из Нормании, я из Пехмей, а мистер Фур из Хюлькио. — Мы скоро будем швартоваться, так что приведите сюда своего друга, не знаю кто он такой, но что бы перепить старого Вильхо, надо быть героем, не меньше. — Это Робер Шоу, он опять напился как псина, Джо, приведите его сюда, меня он слушать не станет. —Хорошо сэр, сейчас приведу. Да, работенка не из легких, мало того что лодку качает на волнах, та еще и моя рука болит так, что уже и докасаться ее больно. Взобравшись по лестнице наверх, я осмотрелся, заглянул в окно рубки. Никого, только Вильхо спит на диване. Я зашел внутрь, и несколько раз толкнул его в плечо. Ответа не последовало… Нахрен эту спящую тушу. Я опять вышел, и увидел на носу фигуру лежащую облокотившись на перила. Да вот же он, Шоу! Я быстро пронесся по ступеням, прям к носу судна. Подбежал к Шоу, и несколько раз тряхнул его. Тот немного подтянулся, на его лице, в углу лба, было рассечение, видимо он упал, и приложился к перилам. — Ох-ох, моя гооова, ой… — Вы в порядке Шоу? Ну и приложились вы, еще чуть-чуть и выпали бы за борт. — Не разглагольствуй Джо, лучше подлатай меня, не хочу позорится перед этим выскочкой Швейком. — Вы как, можете стоять? — Могу, могу, лучше посмотри голову, я не сильно там? — Да нет, можно сказать отделались легким испугом, сейчас прижгу и все, будете как новый. — Давай Джо, только быстрее, умоляю… Я быстро достал из кармана йод, который всегда носил с собой, и не жалея измазал лоб Шоу. Ветер с снегом становился все сильнее. Несмотря на хоть и позднюю, но осень, снег валил как в январе. Лицо почти сразу высыхало, и начинало болеть так, что хотелось куда-то сбежать, лишь бы избавиться от этого ветра. А уши, о, мои уши, они превратились в ледышки, казалось, что они уже отмерзли окончательно и вот-вот отвалятся. Наконец Шоу встал, отряхнулся и прислонился к стене отдохнуть. — Красиво Джо, да? Шоу указал на скалистый берег, лицо его расплылось в улыбке, полной одновременно умиления и отчаяния. — В этой суровости действительно что-то есть, такое красивое и загадочное. — Джо, а ты бы мог стать неплохим литератором. — Спасибо, никогда об этом не думал. — Зря, зря. Теперь ты тут, рядом со мной и Швейком, а скоро будешь в окопах под градом пуль. Уже думаешь о тех, наших врагах, да? Ума не приложу, зачем нам нарочно вбивают, что они тупы, как животные? —Да сэр, мне кажется, что они не настолько глупы, как о них говорят. Так что придется изрядно потрудиться ради победы. Но смерть за Отчизну — честь для солдата, ни так ли? — Наверняка хочешь медальку на китель? На самом деле, здесь так же легко стать героем, как и попасть под трибунал. Я должен был уже быть богатым землевладельцем, и сидеть попивать кофе с баранками, где нибудь на юге, а я тут, в этой дыре мира с тобой и этим зоти. Да ну это все к хуям! Шоу встал, пошатываясь, пошел к лестнице. Он был похож на медведя, что только проснулся после зимы. Да, подумать я не мог, что даже герой войны способен так быстро потерять былую форму. Шоу создавал ощущение живого мертвеца. Он стареет, его раны явно болят, его руки, в вечно незаживающих порезах, говорят о том, что его иммунитет ослаб. Ещë он боится потерять свою честь, но из-за своих поступков, Шоу только сильнее ее лишается. Наш мир ещë не скоро отойдет от войны, всë как в тумане, смоге войны, орудия уже молчат, но дым все еще стоит над городами. Повисло над нами облако потерянности, и никак не хочет уходить. Шоу уже поднялся наверх к рубке. Остановился, посмотрел вокруг, и как-то по-дружески сказал. — Идем же Джо, пусть оставит нас тоска, вперед в пекло. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах! — Радостно видеть, что ваше настроение улучшилось. Вот он — хороший дух! — Ничего, такая смерть лучше чем от водки и от простуд, вперед же навстречу ей! Шоу как ожил, быстро скользнул к спуску на террасу, и одним прыжком оказался рядом с Швейком и Мирко. За такой прытью было сложно поспеть. Я поднялся, а потом замер наверху. Вокруг были сотни судов, не заметил я как мы заплыли в главную бухту, тут уже не было ни ветра, ни волн, только тишь. Медленно развивались знамена на эсминцах, катерах, баржах, буксирах. Словно попадаешь куда-то в центр митинга, одни флаги, штандарты, всë, всë в них. Мирко, тоже осмотрелся, и хлопнул меня по плечу. — Что, завораживает? Это еще все разъехались, обычно тут леса знамен. Но нам пора, вот-вот причалим. Пойдëмте, ваше благородие, нас уже ждут. — Да…да, Мирко, я… Я уже иду, вот только возьму чемодан, сейчас, буквально секунду. Мы спустились, тут уже стояли Швейк, Шоу и Миклуш. Последний был как ишак нагружен мешками. Я быстро юркнул в каморку, достал чемодан с медикаментами, и, пригнувшись, вышел к остальным. Шоу, Мирко и Швейк стояли ровно, как на параде, все в пальто и при полном обмундировании. Тут Швейк не выдержал и обратился к Миклушу: — Миклуш, давайте я что-нибудь возьму, мне смотреть на вас больно. Вы все же не мул, чтобы на вас столько грузить. — Что вы ваше высокоблагородие, не положенно-с, никак не могу-с, устав… — Давайте…давайте, нечего, вы так спину надорвете. —Ничего-с сэр, я потерплю-с, мне не тяжело. Порт был небольшим, несколько пристаней, но много еще надстроек, торчащих отовсюду, к которым было пришвартовано немыслимое количество кораблей. Лагерь же был добротный, палатки и двухэтажные дома стояли ровно, как на параде, и создавали вид некоего порядка и надежности. На берегу стояли трое, два офицера Гаевины, и еще один, одетый в длинный плащ, и широкополую черную шляпу, скрывающую его лицо. Его руки были сложены в замок на груди, весь его вид показывал нетерпение. — Врач — предположил Швейк, тоже пристально ноблюдавший за берегом. — Но почему? — ответил ему я. — Ни чемодана, ни красного креста с ним нет? Почему же тогда врач? — Вид не военный, может тоже исследователь. Сейчас поглядим. Лодка с толчком ударилась о пристань, Мирко быстро слез, и с ловкостью привязал швартовы, затем он опустил трап. Мы сошли на пристань. К нам подошли те трое, офицеры, отдав честь и поздоровавшись, стали что-то выяснять, регистрировать, да так быстро, что Мирко еле успевал переводить. Ко мне вопросов было немного, так как я только поручик. Как я понял, гаевинский язык очень схож с центральным диалектом вуковинского, разве что в прилагательных редуцированы окончания. Но легче мне от этого не стало. Ни вуковинский, ни гаевинский я не знал. И да, мне всегда нравился север. Его климат отталкивает поначалу, но потом, как только приглядишься, так сразу и попадаешь в его рабство, он завораживает, и уже не отпускает. Тут в разговор включился тот, в черном плаще. Я заметил это, только по тому, что он говорил на нашем — норманском языке, а не по гаевински. Мирко представил его как доктора Жерара Де-Клюйи из Франовой Федерации. Это один из четырëх энтитетов Гаевины. По словам Жерара, он прибыл сюда дня три назад, и ожидал нас. — Простите Жерар. Вы доктор, или исследователь? — Рад что вы спросили. Простите как вас по имени? — Джо Фур, я доктор-исследователь, прибыл сюда совсем недавно, но про это место нихрена не написано, думал, может вы знаете чуть больше. — Так вот Джо, я действительно исследователь, но к сожалению, знаю лишь немногим больше чем вы. Но уверен, что объединив наши силы, мы сможем достичь хороших результатов. Очень рад нашему знакомству. — Я тоже. Приятный человек этот, Жерар. Видимо он из тех же краев что и отец Аски. Я думаю мы сработаемся. Нас, уже всех вместе, повели по улицам в сторону большой колонны техники. Все вокруг было таким строгим, что можно было подумать, что гаевинцы и срать по команде ходят. Становилось понятно, почему они победили и вуковинцев, и продержались под ударом повстанцев. Здесь флагов Гаевины больше, чем домов. Везде, везде лозунги, плакаты, как в какой-то милитаристической утопии. Даже в Нормании не так всë усеяно пропагандой! — Куда мы идем Жерар? — С настороженностью спросил Швейк, всю дорогу поправлявший воротник. Он как будто чувствовал петлю, на которой любой из солдат здесь его бы вздернул. — Я совсем забыл… Господа офицеры, мы направляемся в небольшую деревушку Гримпен, она в часах 10 быстрого хода от сюда. Тут Шоу, чувствовавший себя до сих пор плохо, завозмущался. — Ох, опять трястись на холоде, но зачем? Разве не это пункт нашей дислокации. — Понимаете, сейчас сложная ситуация в политике, и приходится с ней считаться. Деревня Гримпен находится под мандатом Нормании, так что мы отправимся именно туда. —Но мы даже ничего не сделали, за что нас так прогоняют эти зоти? Швейк: — Хватит, сказано тебе что так надо, значит надо. Шоу: — Что, боишься? Трепещи, предатель поганый! Чуешь, что смерть рядом ходит, и боишься ее, зоти! Швейк: — Завались, пьянь, отвоевался ты, ублюдок. Сам трясешься, коль они нападут, первый под себя обделаешься! Шоу: — Да хоть сейчас, я всех зоти убью, и первого, тебя Жерар: — Вам бы замолчать, и так проблем много, лишних слухов нам не надо. Двое «врагов» отошли поодаль, и обменивались иногда оскорблениями. Жерар казался мне каким-то родным, близким. Его голос, внешний вид, все располагало к себе. Даже эти двое его услышали. — И часто они так, Джо? — Да, давольно, за день второй раз, или третий, не помню. Вы уж простите их. — Да ничего. А сами как? Чем живете, чем дышите? — Да так, раньше изучал Курседиум, увлекался Прилагоморьем. По воле случая стал врачом. — Я с самого детства изучал эти места, правда только по религиозным мотивам. Учился в семинарии трëхединства. После начала войны в Гаевине, когда Федерация объявила независимость, я был отправлен на фронт. Быстро был ранен в руку и демобилизован. Воевали не за что. Теперь Федерация только на словах федерация. Энтитет! «Хозяева» из Аграхама таки продвигают свое влияние через марионеток в правительстве, и франы этому не рады. — Да, не повезло вам… — Наоборот, я не успел очерстветь, от чего и стал исследователем. Для такой работы требуется некие чувства прекрасного. Все ближе мы к колонне, уже слышится запах бензина, гул голосов, команды офицеров. Нас подвели к одному БМП, и сказали садится, но багаж Миклуша занял почти весь отсек пассажиров, так что мне и Жерару пришлось залесть в широкую открытую башню с навесом. Сказать что неудобно, ничего не сказать. Холодные железные полки, и ветер, щиток слабо от него защищал. Мы тронулись, вся колонна шла очень быстро. Скоро лагерь исчез, остались лишь поля и леса. Погода всë портилась, начиналась метель. Время от времени попадались сгоревшие дома и сараи. Дорога была неровная, бугристая. Природа была сильно задета человеком, горелые поля, и целые рощи, полностью выжженные огнем. Видимость меньше 200 метров. Сильный крупный снег, пушинками садился на лицо. Через час пейзаж стал вообще инопланетный. Кратеры от снарядов, сгоревшие коряги, словно скрючившиеся от боли, куча уничтоженной техники в кюветах. Смертью веяли эти поля. Ужасно не по себе ехать по этой дороге. Волнение так и сковывало всего меня. Я ехал сюда, думая что надо будет спасать антро, а в итоге спасать надо будет видимо самого себя. Еще через час стали кое-где показываться деревушки, правда все заброшенные. Где-то даже были подобие магазинов и мануфактур, все уничтожено. Большие цеха зданий, которые были у нас лет 50-60 назад. Брошенные трубы, как призраки стоят над мертвыми цехами и деревнями, нагоняя дикий страх на путника, что осмелится тут появиться. И это то развитие, что мы им несем? Нет, это убийство… По обочинам проглядывались могилы, какие то старые, какие то свежие. Принадлежат они местным, поскольку солдат увозят хоронить домой. Не погосты, а только надгробия в придорожной земле. Мы с Жераром разговорились, этот высокий человек с белыми, как снег, волосами, серыми глазами и добрым уставшим лицом, был очень приятным собеседником. Изучив все карты местности он выступал экскурсоводом для меня. Жерар знал все топонимы, хорошо разбирался в травах и растениях. Он был чуткой натуры, замечал малейшее мое непонимание, и старался, как учитель, объяснить мне все. Знакомил он меня и с гаевинским языком, который знал в идеале. Мы быстро сдружились, и уже скоро перешли от цветочков и бабочек к теме жизни, смерти, семьи и цели в жизни. Через 4 часа я вдалеке увидел странную маленькую фигуру, стоявшую у дороги. — Жерар, неужели это, антро? — Эх, да… — Жерар тяжело вздохнул — Чего это ты так? Что то не так? — Да вот только рядом с чем она стоит… Мы подъехали ближе. Это была девочка, лет 7 на вид, волчица. Она стояла рядом с свежей могилой в длинном грязном платье и с игрушкой-медвежонком в руках. Явно, девочка боялась техники и отошла подальше от дороги. Я так на неë пялился, что еë взгляд, прежде устремленный в даль, оказался на моих глазах. И тогда мне стало так не по себе, что аж захотелось застрелиться от отчаяния. В ее глазах читалась ненависть вперемешку с ужасом и болью. Глаза, полные отчаяния и желания мстить. Они сжигали во мне последнюю надежду на верность выбранного нами пути. Мы разрушим этот мир, и если мы умрем, это будет пожалуй справедливо. Но прощения нам, уже точно не будет. Наш путь лежит прямиком в пропасть, и если мы не свернëм с него, не ждать нам ни счастья, ни душевного спокойствия. Дальше по дороге пустота. Только поля, леса, реки, все занесено крупным снегом. Холод уже пробирал, кости дрожали, тулуп что я надел не особо помогал. Мы ехали часов 8, когда начало смеркаться, ночь брала вверх. Уже с небом слились леса, поля, и только редкие огоньки в полях говорили о жизни. Вокруг одни торфяники, замерзшие, от того похожие на пустоши. Огромные валуны торчащие то тут, то там, похожи на огромных троллей. Усталость берет свое, а спать не выйдет, трясет ужасно, заснëшь так и вылетишь из кузова. Наконец мы увидели вдали огоньки, много. Это была деревня Гримпен. Наша машина свернула, и мы поехали по глинистой дороге. Рядом домики, местные часто строят либо землянки, либо же одноэтажные длинные дома из сруба. Местами бывают и добротные кирпичные дома. Запах дыма от печей грел душу изнутри, но снаружи мои ноги почти окоченели, а лицо обмерзло. Сам я устал и хотел быстрее в тепло и спать. Машина встала у большого дома и заглушила мотор. — Выходим, приехали — Сказал Жерар и позвал меня жестом. Мы сползли с БМП. Температура упала до минус 10-15. Холод такой, что руками примерзаешь к металлу. Все стали выбираться наружу. Из дома на крыльцо вышла хозяйка, пожилая белая лисица, лет 50 в большом платке и полушубке. Меня вытолкнули из толпы Шоу и Швейк, я повернулся к ним, и скорчил гримасу крайнего непонимания. Шоу это взбесило и он как отрезал. — Ну? Что ждешь полиглот? Давай, напрашивайся в гости. Побыстрее только, а то так и сдохнем от холода! Зря я им рассказал о том, что изучал язык местных. Я, стесняясь, обратился к леди, запинаясь. — Простите мем. Мы солдаты, прибыли сюда из лагеря. Меня зовут Джо Фур, только я знаю ваш язык. Со мной господа Швейк, Шоу и Мирко. — Здравствуйте Джо, меня о вас предупреждали, проходите в дом, только тихо, дети спят. — Хорошо, как скажите. Спасибо. Я повернулся к остальным, которые как истуканы стояли и смотрели на сцену переговоров с туповатыми лицами, и проговорил им. — За мной господа, только тише, дети спят. Все, будто пингвины, протискивались в дверь, затем по узеньким коридорам в гостиную. Там женщина, через меня, сказала каждому где им поселиться, дала ключи и объяснила где что находится. После все разошлись. Остался только я. По воле судьбы, мне досталась самая маленькая комната, считай на чердаке. Старушка предложила чаю, и я с радостью согласился, мне очень хотелось узнать об антро побольше. Мы сидели, пили чай, настоянный на самых душистых травах, которые я знал. Я начал расспрашивать ее обо всем подряд. — А вы здесь давно живете, мэм? — Не так уж и давно, года два, не больше. — И как? — Не дурно, правда в последнее время нету электричества, сеть повреждена. Это было видно, везде керосиновые лампы, а в углу вообще дымила лучина. Стоп, электричество? — А оно было? Но как? — Очень просто, сынок. Мы сжигали уголь, смолу, и получали электричество. Местные технологии отставали лет на 60, не меньше. Но это похвально, как для изолированного общества. — А чем сейчас живет народ? После начала войны наверное стало труднее? — Да… Кто-то продает товары солдатам, кто-то строит дороги новые. Но большинство вынуждены скитаться. Извините меня, старую, за прямоту, но многие потеряли дома, близких, и оказались у вас почти в рабстве. — Знаю, я сам как-то был в такой ситуации. Нам ведь тоже несладко, а приходится, иначе тюрьма. Стараемся не навредить мирняку, ну получается, как получается. — Война. Но скоро всë кончится, я как и многие верю в вас, в конце концов это прекратит племенные войны и междоусобицы. — Надеюсь скоро… Было очень вкусно, спасибо за чай и за теплый прием. А сейчас я пойду к себе, всего вам доброго. По большой деревянной лестнице я поднялся на свой этаж. Небольшая дверь скрипела, петли были старые, как мир. Небольшое окошко было завешено. Я расстелил кровать, разложил вещи и улегся спать на холодной кровати. Этот мир принял меня руинами и потрясающе добрыми существами. Мы разрушаем его, а он только надеется и верит в нас. Теперь осталось понять, как я отплачу ему за это. Ветер свистит за окном, поднимается пурга. Дома уютно и тепло, запах дыма, о как я его люблю. Сразу вспоминаю деревню, детство… Пора спать, завтра долгий переезд, уже поздно…