Заступник

Новый день, погода стоит прекрасная, солнце, мороз, холод. Так уже давно. Владычица — зима успела замести всë снегом, да так, что порой чтобы выйти из Орши надо брать лопату или снегоступы. Подумать только, уже больше трех недель я тут, в крепости. Занимаюсь здоровьем, в основном офицеров, да штудирую хирургию с анатомией. Работа не сложная, скорее медитативная. Здешний горный воздух опьяняет, возносит душу выше облаков. Я распустился здесь, словно горный цветок средь скал и снега. Мой кабинет ожил, я принес сюда несколько кресел, картин классиков и много разных книг, что я обменял на сигареты. Они что-то вроде валюты, офицерам их очень легко достать, а солдаты за них душу продать готовы. Мне они не нравятся, не хочу рано умирать, коль смогу спастись отсюда, то будет обидно умереть от табака. Тут я уже успел познакомиться с одним офицером. Его зовут Луи Де-Монше, он такого же звания, как и я — поручик. Стоит признать, он имеет некоторое влияние на меня. Луи из франов, и постоянно ходит с тонкой бородкой и усами. А затем и я отпустил усы, из-за чего я стал похож на настоящего маркиза. Интересен тот факт, что он неплохо знает вуковинский. Порой он меня обучает ему, благодаря чему я стал понимать некоторые слова. Вот и офицерский корпус — большое здание, бывшие заводские помещения, теперь все переделонно под жилой фонд. Его стена окнами выходила на плато Эребор и ближайшие окрестности. Старое кирпичная постройка, ничего особенного. Сама Орши представляет собой крупную крепость, с острыми башнями, высокими стенами в два метра толщиной, разветвленными тоннелями в горе, что прилегает к ней и огромным замковым корпусом, что ныне занимает комендант и ряд высших чинов. Вокруг Орши проложена сеть окопов и сторожевых башен с дотами. Комендантом является генерал-лейтенант Джордж Кромвель, а его заместителем — Альберт Швейк. Гарнизон крепости не превышал и 3000-5000 тысяч, он постоянно менялся из-за активных действий нашей армии. Медиков было немного, человек 40-60 квалифицированных, и ещё около 50-70 фельдшеров и сестер милосердия, которые занимались легкой работой… Жерар, быстро переиграв конкурентов, стал одним из передовых по должности медиком, он заведовал офицерскими палатами. Я прошел в широкий холл корпуса, после — в большую гостинную. Там сидели Шоу и Жерар. Жерар сидел у небольшого камина, в руках его была книга, то ли о Курседиуме, то ли исследование антропоморфов с точки зрения трехъединства, ну в общем он в его скромной вжавшейся позе и его чтением — само благонравие и прилежание. Напротив, в углу у каменной стены, сидел сложив ногу-на-ногу Шоу, в зубах он держал толстую сигару. Его чтиво противоположно чтению Жерара, какой-то эротический журнал, но листал он его с неменьшим, а может и большим усердием, чем Жерар. Я ворвался туда, как лучик солнца в унылый пасмурный день. Весь пылал счастьем, во мне брызжила живительная сила гор. — Здравствуйте господа! Не заскучали за чтением? Жерар: — О это вы, нет, мне вполне интересно, да и времени у нас не так мало, так что часть этого скучного обычного дня можно и почитать, особенно если книга интересная. Шоу: — Ага, мне не скучно, ни капли. — Какую разную картину я вижу тут, сидят двое, как истуканы. Один вызубривает проклятые земли, а другой смотрит на обнаженку! Да господа, наш мир меняется, и в лучшую ли сторону?! Шоу: — Да хватит филосовствовать Джо, лучше посмотри, какие тут мадмуазель! А то уже скоро вовсе на франов похож будешь, уже и забудешь как выглядят норманские бабы! Рассмотрев «горячих цыпочек» и их позы, я на секунду застыл в смущении, но затем, поправив ремень, возразил старому извращенцу. — Какая мерзость Шоу, ужас! И это идеал женщины? Не любовь, а одна похоть! Шоу — И? Какая баба по вашему люба? С хвостом да лапками?! — Чур вас! Пойду я, отсюда. Я к ним с улыбкой, они ко мне с шилом! Шоу — Ну и иди, без тебя хорошо сидели! Правда Жерар? Жерар — Ну… *** Широкая лестница, и я в коридоре второго этажа. Вокруг двери, разбитые по группам. Мне к 7-му отдельному гренадерскому полку. Я уже успел хорошенько изучить это старое здание. О, как часто приходится мне коротать тут дни, могу до вечера играть с Луи в карты или бильярд в холле. В выходные работы у меня нет, трудятся только фельдшеры. Я что-то вроде врача для офицеров, моя галантность выгодно отличает меня, от обычных врачевателей, это помогает избавлятся от большей части грязной работы. Вот я и у двери. Стук, и я уже внутри. Луи, молодой офицер лет 20, с рыжеватыми волосами, тонкими чертами лица, и карими глазами, стоял у зеркала, сложив руки за спиной. — Рад вас видеть Луи, еще наводите морофет? — О, это вы. Рад вас видеть, Джо. Не откажитесь от бокала вина и партии в карты? — Ну что же, раз пришел. А с вином и проигрывать не страшно. Я сегодня с деньгами. И сегодня я отыграюсь. Все или ничего! — Ну и замечательно, мне очень нравится ваш настрой, Джо. Луи вышел за вином в кладовую, в комнате его хранить запрещалось, хоть многие и прятали. Я подошëл к окну. Здесь один из самых красивых видов на Эребор. Мëртвый город, всюду разруха и смерть. Жители его оставили, и теперь лишь изредка какой-нибудь пьяница или бродяга пробежит по его широким улицам. Руины… Я излазил их вдоль и поперек, но не нашел ничего, кроме сломанной мебели и детских горелых игрушек. При отступлении партизаны выжгли его под чистую, а остальное добили уже наши части. Главный храм трехъединства был взорван во время диверсии гаевинскими солдатами, что вошли сюда задолго до нас. Город стоял в зловещей тишине, как призрак, своей дланью он огибал гору. Всюду текли реки, ущелья проваливались в тартарары, а через них лежали мосты и переправы, все истлевшие от огня и времени. Город был весь заставлен мешками с песком и противотанковыми «ежами», кое-где стояли зенитки и гаубицы в маленьких углублениях. В открытую дверь вбежал Луи, в его руках были бутылки белого вина и кагора. — Простите меня, старая кухарка наотрез отказалась выдавать мне красного, говорит это припасено для какого-то полкана. — Ничего, этого будет достаточно. Луи достал из старых полок бокалы, что не успевали просыхать. Я бывал здесь часто, проигрывал, отыгрывался, и так день за днем. Крепость жила размеренно, Макартур уехал воевать южнее, сейчас в опасности главная крепость, Осгилиат. Уже как месяца три ее штурмуют, но мы держимся и там. Ликвида я не встретил, но получил от него телеграмму. По его словам он на спецзадании, а его соратники находятся в окрестностях Осгилиата. За каждый штурм крепости миротворцы обещали вешать по 30 антро с деревни, но это скорее угроза. Я думаю, миротворцы не столь жестоки, случаи насилия скорее личные, чем массовые. Но все же на них открыто закрывают глаза… *** Партия, еще одна. Час за часом мы проводим в беседах, игре, веселье. Луи писал стихи, о любви и родине. Он надеялся быстро женится на какой-нибудь богатой девушке, и уплыть далеко из своего крохотного села в Вуковине. В целом Луи хороший малый, да только жулик безумный. Он постоянно мухлюет, я в этом уверен! Ну не мог же я и взаправду проиграть так много?! И вот я опять у окна, на улице опускаются таинственные сумерки. Они поглощают уже низины, и шаг за шагом идут по развалинам кирпичных цехов. — Что же вы, Джо, не веселы? — Да вот опять всë проиграл. И как вам удается меня затянуть за этот стол с картами? — Это не я, Это все вот — Он поднял в воздух пустую бутылку и потряс ею. — И неужто вы, Фур, такой меркантильный? — Шутка ли, я проиграл все что принес, еще и остался должен! Я с злости уткнулся в окно, рассматривая старые улочки города. — Ну, довольно печалится. Все равно мы на войне, деньги тут стоят меньше, чем туалетная бумага. Сегодня ты миллионер, а завтра тобой обедают крысы. — Да, умете вы подбодрить. Выходит я проиграл, так еще и буду кормить крыс? Луи почесал затылок и налил себе еще бокал, уже кагора, и с размаху его выпил. — Ааах! Хорошо! Довольно унывать, да размышлять над жизнью. И все же Джо, мне безумно интересно, что вы все время смотрите в это окно? — Смотрю на Эребор. Интересно, каким он был? Наверняка величественным грозным великаном, стоял он на горе, и дланью укрывал все поля, леса, ущелья и реки под собой! А теперь? Убит, растоптан, унижен, побежден! И умерла его слава и воля, срубили главку, и на ней, теперь висит наш стяг огромный, победный глас в дали той мертвой. — Ну бросте, красивый флаг. Да и город не мертв, мы же в нëм. А значит все встанет на круги своя. — Красивый флаг, но не красивые столбы, что украшены грозным предостережением — телами мирных кузнецов из местных кочегарень. — Это не мы, это гаевинцы! Они до нас здесь были и повесили эту трихоть на столбах. Говорят что это месть, только за что они молчат Я сам их допрашивал, молчат и все тут. И головешкой их, и паяльником, всë бестолку. — Но кто-то приказал снять с столбов и захоронить антро? — Ну, возможно снимут, если руки дойдут… — Вот я о том же. Мы здесь чужие, а ведем себя как короли. И как нас местные тут до сих пор не растерзали?.. *** За окном опустилась ночь. Своим покровом она застелила небо и землю. И только звезды светят с вышины на мëртвые просторы. Мне даже удалось отыграться немного. Но к часам десяти, когда уже давно было положено спать, я понял, что вино меня уже не веселит, а дурманит. И я, кое-как отвязавшись от Луи, что пытался видимо меня обанкротить окончательно, вышел в коридор. Где-то в печи хрустит сосна, разнося по корпусу сладостный дым. Тут тихо так, аж можно услышать и стук собственного, ускоренного алкоголем, сердца. На улице поднялась пурга, она застелила небо, и с остервенением рвëт всë, что плохо прикреплено. Фонарь качается на ветру и скрипит, нагоняя ужаса. Пусто, все уже давно укрылись от ненастья. Впервые за более чем две недели такая погода. Не к добру это. Пробираясь через засыпанную снегом площадь, я услышал что мне кто-то окрикнул сзади. — Джо! Джо! Да что же такое! Фур, быстро ко мне! Я оглянулся, пурга застилала мне глаза пеленой, но сквозь нее была видна фигура, что выглядывала из открытой двери замкового корпуса. — Это вы Швейк? — Кто же еще по твоему? Давай сюда, и побыстрее! — Сейчас ваше высокоблагородие! — И потише там, лишних ушей нам не надо. Швейк скрылся в помещении. Он стал каким-то параноидальным в последнее время, всегда ищет везде подвох, а как Кромвель был отправлен на дальние рубежи, ближе к Осгилиоту, вовсе стал везде видеть предательство. Я зашëл в старый холл древнего замка, первые каменные сооружения поставлены тут 500 лет назад, а этот замок не младше 200 лет. Его потолки высокие и сужаются к верху, они выбиты в цельной горе, а потом заложены кладкой, от чего тут тепло зимой. По широкой каменной лестнице я прошел за Швейком на самый верх замка, там его был кабинет. Сам он был одет ни как полковник, на его погонах красовались вензеля короля, а китель был генеральский. И когда его успели так повысить в звании? А Швейк пристально смотрел в окно, и только махнул мне чтобы я садился. — Что-то случилось, сэр? Швейк повернулся. Его лицо, напоминало мне саму смерть. Глаза будто пустые, кожа, какая обычно бывает у мертвецов, и выражение лица, полное ужаса, смятения и волнения. — Вы же знаете, что Кромвель отправлен на фронтовую линию? — Да знаю. Говорят, что он талантлив, и сможет деблокировать Осгилиат. Ему пророчат большие успехи, сэр. — Кромвель мертв… — Простите, что? Мертв?! Но разве это возможно? Его дивизия лучшая в армии. Швейк достал из ящика стола бутылку красного вина, как я понял, ту самую, что старая кухарка миссис Сиптар не дала Луи накануне. Я был ошарашен известием о гибели Кромвеля, а Швейк с этой проклятой бутылкой, вовсе вводил меня в панику. — Пейте Джо. Он протянул мне большой бокал самого лучшего во всем гарнизоне вина. Меня уже и так опоил этот жулик Луи, а теперь и Швейк туда же. С неохотой, я осушил бокал, и он, хоть немного, позволил расслабиться от всей ситуации. — Так вот, Кромвель мертв. Теперь я комендант. Враг все ближе к нам, а гарнизон в неготовности. Скажу прямо, дела наши полное дерьмо. — Но Осгилиат не пал, а значит мы в безопасности, у нас еще есть время! — Пока не пал, но я боюсь «пока». Наша жизнь зависит от того, сколько еще будет держаться Осгилиат. А осталось ему немного. — Дела наши действительно дрянь, сэр, но причем тут все же я? В смысле, почему именно меня вы позвали? Всего лишь обычного медика, без особых чинов или таланта военноначальника. — По этому и позвал. Швейк плотнее закрыл штору окна, и покрепче придавил дверь. Затем налил мне еще бокал. Вот дерьмо, с этим проклятым пойлом скоро я так опьянею, что и двух слов связать не смогу. Мое лицо тогда наверное выражало полное смятение, удивление, и непонимание. Я никак не мог выстроить логическую цепочку, от смерти Кромвеля, до меня, сидящего в пьяном дурмане здесь, у Швейка. — Джо, вы готовы последовать за мной? Готовы узнать правду о моем, и теперь вашем положении в крепости. Но это может повлечь самые плачевные события… — Что же, сэр, если это цена правды, то да. Мне терять нечего. Теперь я за вами и в огонь и в пламя. — Прекрасно. А положение таково: большая часть офицеров склонны меня недолюбливать, к тому же они почти все слишком ветренные. Мы уже отправили под трибунал как минимум 20 человек за насилие над местными женщинами. Вы, надеюсь, со своей страстью к антро не завели интрижку? — Опять вы с этим вопросом. Я устал на него отвечать, каждый встречный ко мне с ним лезет! — И все же он важен, и я вынужден его повторить. Мне следует быть в вас уверенным. — Нет, сэр, я изучаю, а не люблю. Мне дорога душа, а не плотские утехи. — Вот и прекрасно. Еще о положении дел: меня хотят явно сместить, уже более 30 доносов написали, ругают за все, а хвалить не желают. Все здесь — чинопоклонники, для которых еще одна нашивка на погон, дороже общего дела, здесь нету альтруистов. Швейк то и дело наливал еще и еще вина, он явно горячился. Его живой и неподкупный разум сопротивлялся беспощадной отдушине в виде меня, которая избавляла его от накопившегося гнева, но заставляла еще раз прокрутить в голове безвыходность положения. — Все поголовно подлы, каждый лезет куда не надо, меня и в грошь не ставят. Вуковинцы сетуют на малую поддержку Нормании, а сами и пальцем не пошевелят. Многие из них стали сочувствовать Гаевине, а Норманцы наоборот Прилагоморью. Но и то и то обман! Короткое, мимолетное горячее чувство, оно не имеет ничего общего с реальностью. Каждый из них опять бросится в атаку, только тогда, когда у них будет снова общий враг — Гаевина! — Сэр, война против Гаевины губительна. Пока мы тут, мы бессильны против Гаевины. — Вздор! Гаевина не тянет эту войну, мы смогли бы ее разбить за месяц. И они это знают не хуже нашего, от того засылают анархистов для подрыва общего духа. Только за 3 месяца более 700 небоевых потерь от диверсий, и все они! Чем больше смерти, тем слабее дух, и тем больше споров и трений. Если Осгилиат падет, то наше поражение только дело времени. Гаевина легко сможет эвакуировать свои войска, а мы нет. — Сэр, но ведь анархисты не подчиняются Гаевине. Или я ошибаюсь? — Я уверен, что им заплатили Гаевинцы. Да и обрати внимание. Что-то среди них многовато тех, кто только на гаевинском и шпарит. Только малая часть знает вуковинский, ну или норманский. — В таком случае, вам стоит лучше обратиться к Шоу. Он лучше меня в этом всëм разбирается. — Ему я не доверяю. Только вы — последний из честных здесь. Теперь вы моя правая рука, и обязаны во всем мне подчиняться, даже в помыслах и убеждениях. — Если это необходимо, то я готов ко всему. Есть ли для меня поручения или приказы? — Первым делом, штабс-капитан Фур… — Простите, поручик. — Нет, я все сказал верно. Первым делом нам необходимо дождаться телеграммы о состоянии Осгилиата, а потом, вы поднимите гарнизон для обороны. Я буду ждать вас тогда у реки в штабе. Дальше следуйте моим приказам. — Слушаюсь, сэр! — И да. Спасибо, что выслушали меня. Другому бы я попросту не доверился. — Не за что, сэр… *** Час, другой. Телеграмм нет. Я уже успел рассмотреть всë в огромном кабинете. Мы с Швейком молчали, не до разговоров, когда твоя судьба на волоске. Теперь я штабс-капитан, ну хоть что-то привезу домой если выживу, пенсию… Судьба моя где-то явно свернула не туда, она откровенно просчиталась, и теперь сама не знает, куда ей бежать, от того застыла на месте. За окном все успокоилось, только мороз, не более. Снег падает крупными редкими хлопьями. Из окна кабинета видна огромная долина, вся изрезанная ущельями и речушками. А вдали слышны взрывы. Там Осгилиат, он не так далеко, в километрах 10-15. Канонада орудий разрывает небо алым заревом. Рука от волнения безумно болит. Она так и не зажила, но я смягчил боль перевязками, от чего теперь левая рука похожа на мумифицированную. Я терял рассудок, уже не мог и сосредоточится. Всë вгоняло в смятение, не давало успокоится, держало напряжение. Тут дверь в кабинет распахнул весь уставший и измученный ефрейтор. Его форма была изрядно потрëпана, а рука обвязана и закреплена повязкой через шею. — Осгилиат в огне! Враг, сметая нашу оборону, несëтся к Орши. Теперь наша судьба в ваших руках, генерал-майор Швейк!