Заступник

— Время пришло, наш час пробил! Вы теперь штабс-капитан, ваш долг отныне — это война. Вам вверена в управление 13 егерская специальная рота. Возьмите форму и к штабу. — У них она есть? Я только направлен… — Все на местах. Возьмите взвод, и в пекло, туда, где куются военные кресты и сколачиваются гробы! Вперед, за короля! — Так точно! Я промчался мимо вымотанного гонца, и проскочил по лестнице вниз. Удивительный послужной у меня список, уже раза три я меняю свою приписку. Сквозь сугробы я пролетел к штабу, и вспугнул и так переполошенного ночной сиреной Шоу, который стоял там у дверей и потягивал от волнения свою сигару. — Ну наконец, Джо! Вы хоть мне объясните что происходит? Откуда бьют? Кого? — Осгилиат пал, враг несется сюда, а гарнизон спит. Не нужно лишних вопросов, они сбивают только нас. Поднимайте гарнизон, да скорее. Пусть идут на позиции, они же не зря проходили тренировки! — Вот сука, блять! Поганые псины, трихоть ебаная! Ну теперь мы им покажем! Нас король ведет в огонь! Он быстро пробежал по коридору, и громко орал, стараясь разбудить видимо и мертвецов тоже, лишь бы победить. — Подъем гарнизон! Вперед солдат, держи шаг! Нас смелость, и верность, и глас короля за смертью желанной зовет! Я быстро юркнул в соседний коридор, там располагался корпус 13 егерской. Впопыхах, чудом обратил внимание на форму, что была на крючке при входе. Это офицерский китель, выкрашенный в синеватый цвет, широкие штаны черно-синего цвета, и шинель черно-белого цвета почти до пола, а еще фуражка сине-голубая, украшенная звездным кругом на фоне горы, символом 13 егерской. На форме, был закреплен клочок бумаги, какой вешают в прачечной или химчистке. На нем красивым женским почерком выведены буквы: «Форма штабс-капитана Джо Фура, передать лично в руки!» Ну, думаю, что моих рук достаточно, и можно обойтись без посредников. Ищя место, где можно было бы переодеться, я не нашел ничего лучше какой-то коморки или чулана. Ох, каких усилий мне это стоило. Всюду пыль, темень, и места нет, да так, что я был согнут в три погибели. Но другого способа не было. 13 егерская считается самой женской ротой. В ней почти весь обслуживающий персонал: механики, медики, водители, набраны из женских добровольческих легионов. А переодеваться я перед ними не горел желанием. Я, только с трудом в темноте натянув штаны на кожаных лямках, как ошпаренный выскочил из так сковывающей меня каморки в коридор. Да так неосторожно, что чуть не сбил с ног солдата, что пробегал по коридору, весь в холодном поту и смущении, с следами помады на шее. — Вот черт! Куда ты прешь? Не видишь я иду? Вот послала же мне судьба таких преград! —Вот досада, но прошу не сердится. Для молодых солдат без чинов злость — враг. — Да кто ты такой? Что блять ты делал в этой подсобке? Нахуя ты туда залезал? Солдат явно наглел, но увидев мои погоны и сравнив их со своими фельдфебельскими, он быстро стал понимать, что его дела худы. — Не видишь, болван? Я штабс-капитан, мне приказано взять взвод. А ты, фельдфебель, как я погляжу метишь на проблемы по службе? — Нет, ваше благородие! Никак нет! Такое не повторится, никогда! — Ну вот и отлично. Есть свободный взвод, человек 50-60? — Да-с, есть. Взвод поручика Эда Уорхила свободен, он находится ниже, в новых казармах на реке. — Замечательно, ты мне солдатов то и приведешь, и доложишь им все по форме. А сам поручик здесь? — Так точно сер, здесь. Только я не могу-с привести взвод. Я должен быть на укреплениях, как приказано-с. — Планы меняются, или ты хочешь ответить на вопрос, что делал обычный фельдфебель в офицерском корпусе самой женской роты? — Ни как нет, сэр! Так точно привести взвод! Уже с минуты на минуту тут будет взвод, сэр! Как забавно наблюдать за тем, как твой чин влияет на людей. Так этот еще и явно не должен быть здесь, а все же. Но я не тот человек, что бы гоняться за романтиками и донжуанами, сам такой. Я хотел бы тоже найти себе ту самую, что бы с тайными встречами, поцелуями за ширмой, но моя относительная пасивность и откравенная лень мешает, да и нет той, ради которой стоило бы менятся… А теперь мне позарез нужен этот Уорхил, его комната где-то тут, только надо поискать среди одинаковых старых комнат его инициалы. Я быстро пробегал по коридору, и вот, она! Та самая дверь! Только вот она заперта… А Уорхил не отвечает на стуки. Пришлось применить крайние меры… Дверь слетела с дверей с такой легкостью, что я шлепнулся на пол. Я уж думал что тот поручик повесился, но он спокойно головой лежал на столе, а перед ним была книга. Это чудище умудрилось так крепко заснуть за заурядным романом, что его и канонада не разбудит. Рука теперь болит, а настроение прескверное. Я достал из камина в его комнате головню и дотронулся ее до его руки. Он встрепенулся, и исступленно уставился на меня. — Вы заспались. Удивительно как люди могут спать, когда их жизнь на волоске. — Простите, а вы кто вообще? И почему моя жизнь на волоске? — Я штабс-капитан Джо Фур, но это вам мало говорит. Враг напал на нас. Остальное позже. Ваш взвод вот-вот прибудет, одевайтесь и к штабу со мной Он поспешно собирался, но его вид создавал ощущение полной потерянности. Тем временем я подошел к столу и взял оттуда книгу, что так сильно его интересовала. Впрочем ничего необычного, просто книга. Автор Мари Компуа, обычно солдаты не любят женских романов, даже активно отказываются от них. — Читаете Компуа? — Да, имеется грешок. — Любите слащавые мелодрамы и любовные треугольники? Даже необычно для офицера… — Отдых, сэр, что-то вроде возможности расслабиться. Сам по себе Уорхил представлял человека донельзя обычного. Ничего уникального, простая внешность, обычный голос и самые стандартные манеры. Человек лет 20, с желтыми, как солома, волосами, карими глазами и округлым лицом. На руке кольцо, но ничто не выдает в нем женатого человека, следовательно обручен. Сколько же в мире обычных людей. Тех, кто не отличается ни поступками, ни идеями, ни внешностью. Они плывут по течению, их реакция предсказуема, а решения известны на перед. Такие люди могут построить карьеру ученого мелкой руки, или сидеть на заводе, быть вечным титулярным советником, но уж точно не генералом, первооткрывателем, или хоть кем-то, кто отличается от всех своим взглядом на мир. Но впрочем, это первая моя реакция на Уорхила, а что будет дальше? А дальше мы уже стояли с ним на улице и смотрели, как с горки к нам едут три машины, в каждой 10-15 человек. Их фары ярко освещали старую дорогу, некогда использующиеся местными фермерами и торговцами. Машины встали и из них вывалился личный состав. Молодые солдаты, большая часть которых лишь недавно закончили училище. Мне даже было не удобно, теперь я их командир, а сам чуть старше. Впрочем остановка бесполезна. Я представился, рассказал план, ну то что сам знал. И все опять полезли в машины. Никакого впечатления я не получил, да и уверен они тоже. Так потоптались, послушали и опять в холодный кузов. Я не отстал, и тоже сел в машину, только в свою. Компанию мне составили, ну кроме водителя: Уорхил, фельдфебель которого я встретил в корпусе и, на удивление, Жерар. Он вообще интересный человек, за то время сколько я с ним знаком, он еще не разу не завел спор ни о чем. Хоть я и успел прослыть знатным спорщиком, что порядком испортило мне репутацию. Жерар был одновременно главой исследовательской службы, и одновременно главой ничего. У нас почти нет лаборантов, а подопытных тем более. К тому же пока у нас нет лабораторного корпуса, он только строится, а с этой войной не известно успеют ли его построить. На мой вопрос о том как он сюда попал, а главное зачем, он просто и лаконично сказал: «Все бежали, и я бежал, можно сказать по зову сердца». Он странный тип, пока мы ехали и поручик и фельдфебель изрядно бранили и штаб, и поганую зиму, и паршивые дороги, но больше всего бранили трихоть, мол: «Эти поганые животные ни сдаваться, ни нормальные дороги делать не умеют!» Такая философия проста и всегда приемлема, за нее не будут не ругать, не хвалить. Обычная точка зрения, как у всех, ее легко принять, а осудить, без поддержки, невозможно. Но это удел вояк, да пропагандистов. Не по мне это все, к несчастью генералов меня научили мыслить, а это безумно плохо для них. Свое мнение тут порок, то что надо скрывать, такое же табу, как секс в обществе аристократических старушек. Бороться я с этим не в силах, но примыкать не буду. Остается смотреть на то, как генералы переносят свои ошибки на антро, в надежде что это не заметят. Машины едут по крутому берегу реки, который весь усыпан колючей проволокой. Все вокруг ожило, доты освещены, орудия готовы к сражению, а солдаты попрятались по окопам. Но это не оживляет местности. Она все также мертва, а небо так же черно, они сливаются воедино, уже не разберешь, где кончается твердь и начинается бесконечная гладь неба. Все замерло в ожидании, как успокаивается обычно природа перед первыми майскими грозами. Но здесь ожидание порождает диссонанс. С одной стороны ты надеешься что первый выстрел услышишь как можно позже, но это ожидание неизбежного убивает последнюю каплю спакойствия в тебе. Впрочем о насущем. Наша колонна прибыла к штабу. Это что-то вроде огромного погреба в который сунули несколько бетонных колпаков, и надстроили смотровую башенку с антенной. Мы остановились и нас встретил молодой штабной адъютант. По его словам он адъютант Швейка и зовут его Винсент Шантри. Он чем-то смахивает на жителя югов, довольно смуглый с широким лбом. Он на мое удивление приказал не глушить машин. Меня провели в комнату, где за столом с картой столпились полковники, подполковники, да капитаны. Все ожесточенно спорили, ругались о планах, пытались найти для себя место получше, чтобы и крест получить, и не умереть. Швей навис над ними как туча. Я предпочел отойти от всего балагана к нему ближе. С этого момента я как в транс впал. Я ничего не понимал, ни тактики, ни этих солдафонов, которые играют человеческими жизнями словно фишками в покер. Меня сильнее беспокоила и волновала прелестная дама, что забилось в угол комнаты. Милая девушка с глубокими, как море, серыми глазами и цвета сена волосами. Она видимо из сестр милосердия, или из местного медицинского корпуса. Разобрать трудно, эти структуры похожи, особенно в женских формах. Меня не особо спрашивали. Я на все отвечал «так точно». Из всего этого сбора выкриков, я понял лишь то, что меня отправляют на какой-то дот номер 17, и то что меня было очень жалко какому-то офицеру. С чего бы вдруг? Меня похлопали по плечу, всучили почему-то саблю и выпихнули на улицу. Я от всего этого мало говоря был удивлен. На улице ко мне подскочил Уорхил. — Ну что-с ваше благородие? Куда нас посылают? И как там дела в общем? — Да хрен его знает! Я сам ничего не понял. На какой-то дот 17. И почему-то очень им нас жалко. — Ох, да… Понятно, что жалко. Дот 17, мало того что самый открытый для врага, так ещё и самый важный для него. Стратегическая высота… Я опять мало понял. В душе не знаю как он выглядит этот дот 17. Но по рассказу, мы в жопе. Я почесал голову… — Слушайте, Уорхил, вы не знаете случаем что за девушка была в штабе? — Вы про ту, с блеклыми глазами и соломеными волосами? Ту что как мышь в углу? — Да, очень похоже что про нее… — Это сестра Швейка вроде. Она прибыла в крепость неделю-с назад. И вечно лезет со своей газетой везде. Она редактор газеты в Пехмеи. А зачем она вам? Она безталантлива, не уж то она вам люба? — Заткнись и полезай в машину. Просто интересно. — Ну-с ладно, как прикажите. Мы опять ехали по старой дороге. Туда, в сторону основной линии укреплений. Наш дот, судя по всему, на высоком холме у реки, через которую проходит один на всю округу мост. И все же, чем мне приглянулась эта особа в штабе? Вроде ничего особенного, простая скромная обычная девушка. Таких много и везде они. Все мои прошлые девушки были из высших слоев, те немногие, что своей эпатажностью выступали среди серых теней Хюлькио. Но признаться, все они мне надоели, да и в целом Хюлькио. Я думаю по возвращению уехать оттуда, и взять Аску с собой. А что? Я не потратил ни гроша от наследства отца, а Аска давно хотела пойти в хороший институт, хоть кому-то жизнь улучшу, а иначе зачем я живу? Мы прибыли к нашему укреплению в часа 4-5. Еще темень стоит такая, что и дальше руки не видно. Я приказал оживить укрепления и расчистить тут все. С силой мы выбили оледеневшие двери в бетонный небольшой штаб. Дот давно стоит, он особо был не нужен, от того все в снегу. Но через еще час или полтора все уже казалось даже уютным. Печь горела, от нее был такой жар и аромат, который я так полюбил в детстве. Жерар готовил медиков отряда, и сортировал лекарства. Уорхил командовал солдатами и готовил окопы. Я впервые сел за штабные карты, и быстро понял что дело не так плохо. У нас маленький фронт и большое количество укреплений. У нас есть все шансы, и теперь нам осталось лишь уповать на фортуну, и надеяться, что врага не будет так много. Ко мне приставили адъютанта, вроде. Старый солдат Джим Дорби. Колоритный такой дедок с густой бородой и бровями нависшими над веками. Он постоянно не мог найти себе место, переступал с ноги на ногу, и то и дело выглядывал на улицу. Наше укрепление представляло собой большой холм весь изрытый окопами и небольшими блиндажами для орудий малого калибра. Теперь я что-то вроде начальника этого укрепления, и должен организовать оборону. Впрочем, это было довольно легко. Через час или два над заснеженными полями только начало вставать розовое солнце. О, как красиво, как прекрасна природа в его лучах. Даже жаль ее, а еще больше жаль себя. Не мог отвести я взгляда от плато. Его лесные острова, взгорки и бурные реки, подпитываемые снегом, несущиеся вниз по каменистым склонам. Наверное так выглядит Эдем, это порождение чистоты, не опороченной людскими страстями. Средь той тишины что опустилась на Эребор, мне стало слышится протяжное такое, что-то далекое и завораживающе пугающее. Да, ошибки быть не может, это флейта. Мелодичная таинственная музыка, как ниоткуда. Теперь все кажется странным. Каждый шорох или свист ветра пугает, и настораживает. В укреплении тепло, печка в углу раскалена и дымит почти по черному, все для маскировки. За дверью стоят Д'арби и Уорхил. Они долго стоят и курят за разговором. За окном мелькнул радист Бук, он не смог приехать сразу, был в штабе связным. Быстро глянул в запотевшее окно и прошел к стоящим за дверью. Дорби: — Здарова Бук, что все же направили к нам?. Уорхил: — Ну что? Как живешь при штабе? Бук: — Да не плохо, кормят хорошо, а больше мне и не надо. Что за офицер в укрепе? Из штаба? Уорхил: — Да, из штаба. Сэр Джо Фур, штабс-капитан, направлен в нашу роту. Он вроде медика, специальная миссия. С виду обычный офицер, а за руку с Швейком здоровается. Бук: — Ээ, воно как. Что теперь вы уже и не главный? А как он? Ну в смысле нормальный? Черт знает что ожидать от этого молодого… Дорби: — Да странный он какой-то. В Орши про него слухи, мол, антро любит, изучает вроде, а там хрен его знает. Может он и людей хочет в эту трихоть превращать… Уорхил: — Ахах, ну вы даете Дорби! Прям как будто с запада только что. Вы пехмеец, и верите в эту чушь? Дорби: — А что, я слышал. Ну клянусь, точно слышал! Вон, старая кухарка говорит: «Офицеры себе здешних баб в жены возьмут, да трихоти понарожают, уже и людей не будет!» А она мудрая, много лет живет на свете. Уорхил: — Твоя кухарка стара, как пень, она в жизни только посуду и видит. Откуда ей то знать? Я вот убежден, что у людей с трихотью ни чувств, ни тем более детей быть не может. Это ученые, а не бабки всякие говорят. Бук: — Правда, брось Дорби. Ну я пошел, братцы. Дверь заскрипела, и на пороге оказался полноватый мужчина с окладистой бородой и широкими усами. Сам он чем-то напоминал шар, а его щеки были как два помидора. — Имею честь представиться ваше высокоблагородие, младший унтер-офицер Бук Доронич. — Вольно. С чем пожаловали? — Я прибыл для связи с штабом, сэр, лично от генерал-майора Швейка, сэр. — И это всë правда, как считаете? Что думает обычный солдат? Он потупил глаза, и явно ничего не понимал, видимо думал, что я ничего из-за двери не слышал. — Простите-с, сэр, но про что именно? — Ну всë то, что про меня говорят. Разве я так плох или подозрителен? Неужели живой интерес означает нездоровое влечение? Как думаете они правы? — Ну-с я так не думаю-с, это все Дорби. Простите его, он с запада родом, и явно не самый умный малый. Все же западные норманцы явно отстают в общем образовании. — Я сам с запада, город Хюлькио, и не потерпел бы предрасудков. — Ну-с, простите великодушно-с я, я… — Довольно, уйдите с глаз моих долой, занимайтесь своим делом. В дупу этого неаккуратного мямлю. Наш разговор зашел в тупик, не буду мучить ни его, ни себя… *** А хорошо иногда зимой. Да впрочем всегда. Солнце первыми лучами касается еще сонной земли. В блиндажах жгут костры и готовятся к обороне. Прекрасно здесь. Я бы хотел чтобы каждый день был таким. Но наше поколение обречено сражаться ни за что. Каждый год война, а за ней еще и еще. Уже в приграничных городах остались женщины да старики, и только. А страну трясет как в лихорадке, то и дело восстания, забастовки, мятежи. Те против этих, эти против тех. Все сражаются за идеи, не за страну, а за свои амбиции, за свою, несокрушимо подпитавшейся гордостью, позицию, мысль. Нет, спокойной жизни нам уже не видать. Но я верю, что тысячи мертвецов на своих плечах вынесут, как из огня, то светлое поколение сильных мужчин и прекрасных женщин. Я верю! Не может же все что создали наши отцы и деды так глупо пасть, верно? *** Но этот звук флейты, эта протяжная трель, откуда? Может Д'арби знает? Он вояка, солдафон, и в конце концов с запада, а там люди более подвержены мистицизму. — Эй, Дорби, пади сюда! — Слушаю-с ваше благородие! — Мне кажется, или здесь есть какой-то звук, как будто кто-то играет? Не слышите? Он снял с себя высокую меховую шапку, что налезала ему до бровей, и подставил ладонь к уху. — Вы про звук, будто флейта играет, сэр? — Да, да. Что за чертовщина, откуда здесь она? — Это трихоть сер. Что-то вроде психологической атаки. — Бросьте. Я хоть и не знаток военного дела, но они точно не могли сюда дойти, и к тому же как мы их не видим? — О, эти твари очень пронырливы, да и здесь их много, они давно тут, просто их пока недостаточно для атаки. — Вот же дела, и часто они так? — Да порядком, сэр, каждую атаку так начинают, ну коли она крупная. Безумие! Как можно так использовать сей чудный инструмент. Война не место таким мелодиям. Им место в мастерских художников, кабинетах писателей, в душе романтического человека как музы. Хоть кто и сказал что барабан обречен на военный марш? — Позвольте спросить один личный вопрос ваше благородие. — Ох, только не про антро, молю! Я устал от слухов. Сейчас я с вами их здесь жду, и как видите револьвер мой со мной. —Нет, нет я про другое-с. Вам страшно? Страшно умереть? —Нет. Если бы моя жизнь стоила столько же, сколько и жизнь того, кто падает рядом со мной, я бы и стоять не смог, так бы тряслись колени… — Поверьте, ваша жизнь стоит-с не меньше моей или вон Бука. — А вам самим, не страшно умирать? — Очень. —А как же честь, король? — Это слова-с, а вот трое детей и беременная жена в Пехмеях, что-то более осязаемое, сэр. — Достойно, и чертовски верно. *** Уже часов 9, солнце встало. В Орши достали всë, что стреляет. На главке приспустили флаг, единственное доступное нам проявление уважения к падшим под стенами Осгилиата. Как мне неприятен этот тягостный миг ожидания битвы, этот миг полный сомнения, смятения, обид, отчаяния. Адреналин бьет по сосудам, они кажется вот-вот лопнут, но выплеснуть его некуда. Ждать осталось недолго, трели флейты стихли. Все молчит. Солдаты попрятались от мороза кто куда… Вот и в небе раздался легкий звук далеких выстрелов батарей. Сомнений нет, так может стрелять лишь снятая с кораблей артиллерия Осгилиата. Над полем зазвучал горн…