Заложники смеха

— Лёвушка, — звук раздавшегося насмешливого голоса льдинками прошёлся по всему напряжённому телу лежащего на кровати парня, и он непроизвольно выгнулся, судорожно сжимая в дрожащих пальцах влажную простынь, от поднимающегося по его вздувшимся венам волны изнуряющего удовольствия, неумолимо подбирающегося к пульсирующему члену, чья бордовая головка поблёскивала крохотными капельками смазки, слегка покачиваясь при малейшем движении. — О, ты так прекрасен в мучениях, — и снова этот завораживающий смех, сотрясающий искрящийся воздух. — Валерка, ах, где же ты? Позволь мне увидеть тебя, — голос Лёвы сорвался на стон, а обнажённые запястья сковала цепкая хватка тёплых рук, обволакивая нежную кожу огненными браслетами. — Это мучительно, не так ли, моя убийственная прелесть? — колючий холод железа, сменивший знакомые руки, заставил Хлопова жалобно всхлипнуть, и он невольно дёрнулся, слыша, как в ответ зазвенела цепь, сливаясь со звонким смехом Лагунова. — Тиш, будь хорошим мальчиком. Обещаю, тебе понравится, — Валера словил умоляющий стон жадным поцелуем, а шёлковая ткань его рубашки охладила распалённую кожу, оставляя на ней россыпь мурашек. Лёва не мог видеть Валерку, сегодня он играл по правилам старшего, и пока он ему не разрешит посмотреть на него, будет лишь беспомощно выгибаться за мимолётной лаской, полностью покоряясь своему мстительному искусителю. — Это малая часть того, что испытывал я, когда ты, хохотушка моя, смеялся по поводу и без, — короткие ногти прошлись по груди, задевая чувствительные бусинки и ощущая прошедшую по телу мелкую дрожь. — Мне интересно, сможешь ли ты кончить только от моего смеха? — А ты? — внезапно прохрипел Хлопов, слабо усмехнувшись сквозь очередной протяжный вскрик. Он почувствовал, как Лер удобно примостился на обнажённых бёдрах и как их возбуждённые члены столкнулись, заставляя обоих хныкнуть от нетерпения, подобно малолетним девственницам. — Бывало пару раз, — прошептал Лагунов, совершенно не стесняясь говорить об этом так откровенно, а его губы вырисовывали неведомые узоры. Он вновь хихикнул, спускаясь поцелуями-укусами ниже, становясь на уровне широко разведённых прекрасных ног. — Но это мы проверим позже, — что-то холодное коснулось плоского живота Лёвки, и он вздрогнул от прострелившего предвкушения с щепоточкой страха. — Что это, хохотушка? — насмешливо вопросил Валерка, и холод обжёг краснеющую головку, заставив закричать от жгучей смеси пламени поступающего наслаждения и ледяного острия ножа. — О нет, не бойся, милый, больно не будет, — и вновь этот сражающий хохот, пронизывающий каждую клетку существа, омывая её огнём. На мгновение Лёва потерял прикосновения, получая в отместку щелчок открываемой крышки и призывно сгибая колени, разводя ноги шире. — Такой ненасытный и послушный мальчик, — на сжатые мышцы входа настойчиво надавили родные пальцы, неторопливо проникая внутрь и двигая там, нежно смазывая стенки разогретой субстанцией, а малиновую головку каменной плоти голодно обсасывал, вылизывал, вбирая глубоко в жаркую влажность, талантливый рот Валеры, грубо насаживаясь до самых гланд и периодически тонко постанывая, посылая волну вибрирующих ноток по нервным окончаниям. Хлопову до навязчивого зуда на кончиках пальцев хотелось протянуть руку и зарыться ладонью в мягкие смоляные пряди Лагунова, притягивая к себе, дабы слиться в наполненном животной похотью поцелуе, но он только отчаянно двинул руками, убеждаясь в прочности наручников. Лёва негодующе захныкал, когда массирующие заветную точку длинные пальцы Лера исчезли, а сладкие губы вновь переместились на грудь, почти невесомо касаясь кончиками метки, так что она загорелась под кожей, направляя по телу порцию разрядов, и тихий смех обдал струящимся потоком воздуха твёрдые горошины. — Тиш, хохотушка моя, — успокаивающе шепнул Валерка, оглаживая рукой скользкие от пота бёдра. — Расслабься, — рукоять маленького ножа дразняще приласкала пульсирующую розовую дырку, медленно входя внутрь. Лёвка изогнулся дугой, до предела натягивая держащие руки цепи, от сводящего с ума контраста прохлады обтянутой кожей рукоятки и зубов, слабо покусывающих шею. Первый сильный толчок, мышцы обхватили инородный предмет, нуждающе принимая в себя. Постепенно удары стали быстрыми, глубокими, отдающимися безумными цунами удовольствия, внедряющегося непрерывными наплывами в каждый дюйм сильного тела, смешиваясь с голосом Валеры, перемежающимся со страстным облизыванием ноющего рта и сумасшедшим хихиканьем. — О, моя ненасытная сучка, как же ты красив. И такой жадный, — парень в очередной раз дёрнулся, и Лер снова задел простату, шепча на красное ушко. — Скажи, чего ты хочешь, Лёвушка? Кричи, ори, не сдерживайся. — ВЫТАЩИ ИЗ МЕНЯ ЭТУ ХРЕНОВИНУ И ВЫЕБИ СВОИМ ЗЛОЕБУЧИМ БОЛТОМ, ФЕТИШИСТ ХУЕВ, — стены спальни дрогнули от этого искреннего вопля, и в то же мгновение Лёву схватили под коленки, с силой придвигая ближе. Повязка на глазах испарилась, и Хлопов встретился с диким взором Лагунова, окунаясь в лихорадочный лазурный огонь. Не теряя ни секунды, Валерка бесцеремонно вонзил член во всю длину, сразу же начиная остервенело долбить прямо по сладкому месту, захлёбываясь вместе с Лёвой в рваных криках, улавливаемых поцелуями. Лёва лихо подмахивал встречным движениям, продолжая утопать в нестерпимом желании, не имея возможности прикоснуться к болезненно возбуждённому органу. — Валерка, дай мне кончить наконец, иначе я умрууууууу, — взмолился Лёвка, чувствуя на шее тяжёлое дыхание, и тот ускорился, вгоняя до самых поджавшихся яичек и яростно шипя между укусами: — Сегодня ты, блять, кончишь без рук, — и издевательски расхохотался, позволяя, в конце концов, оргазму захлестнуть их измученные тела. По позвоночнику Лёвы пробежала сладостная дрожь, сосредотачивая все плоды мучений в кульминации и взрываясь разноцветным фейерверком, выстреливая белыми струями на живот, создавая подобие млечного пути. От сильного давления сжавших член мышц, Валерка кончил следом, выплёскиваясь в глубине и падая пластом, придавливая Лёвушку всем весом, не в силах удержать в лёгких воздух. В комнате воцарилась тишина, спокойная, но пахнущая невиданным ранее единением. Единением двух родственных душ, скованных расцветающим в их крови безумием на двоих. Они — заложники смеха, но их это вполне устраивало, ведь теперь они вместе навсегда.