Достоин ли ты смерти?

Фран стоит почти у самого края башни в третьей позиции, будто сейчас он будет зачитывать стих или заранее отрепетированный сценарий на сцене, но не как не объявление о войне. Эльф к этому готовился и этого боялся. Каждый день ощущался как последний и самый дорогой. Все события и счастливые моменты Франческо пытался запомнить до мельчайших деталей. Если бы он знал, что его обыденная жизнь так резко прервётся, а простые разговоры превратятся лишь в горсть серого пепла от тлеющих сигарет, которыми свой организм убивает Лололошка, маг бы их записывал в блокнот синей ручкой. Как только рано утром каменные стены содрогнулись от удара, Фран подскочил со своей кровати как ошпаренный. На языке ощущался привкус собственной крови, пороха и страха. Того самого страха, который прячется в самых глубинах сознания, с каждым годом мирной жизни притупляясь и становясь меньше, но он никогда не исчезает и не исчезнет. Он заложен во всех существах с рождения и выползает из своих недр и царства только, когда ощущает огромную опасность собственного обладателя. Страх играет с ним, словно с куклой, заставляя его оцепенеть, дрожать как осиновый лист на ветру и замирать на месте, словно заяц перед лицом хищника. Страх любит медленно проходить своими ледяными губами по телу своей жертвы, пуская неприятные колющие мурашки. В первые секунды Франческо и не знал, что чувствовать: страх, боль или ненависть. В первые секунды его просто накрыла паника своим тяжёлым тёплым одеялом. Фран не знал, что делать, куда бежать и как спастись на этот раз. Эльф привык убегать от своих проблем, привык делать вид, что их не существует, что они где-то там, далеко и никогда его не достанут. Однако эти убеждения и принципы из раза в раз разбивались о жестокую реальность. Фран бежал от Фарагонды, чтобы понять свои ошибки и вернуться к ней, он бежал от прошлого, чтобы игнорировать его в какой-то момент его было невозможно, но сейчас он не станет убегать, трусливо поджав хвост. Франческо теперь отвечает не только за себя и свои действия, но и за жизни и поступки всех граждан в Междумирье. И если даже Фарагонда нашла в себе силы признать свои ошибки и встать на их сторону, то почему он не может? Фарагонда каждую секунду боится быть раскрытой, а в последствии растерзанной в клочья, но сейчас она гордо лечит пострадавших от взрыва существ в госпитале, лишь изредка вздыхая уже не от отвращения или колкой неприязни, а от боли, сочувствия и жалости. Уверенный взгляд пепельно-холодных фиолетовых глаз устремляется в толпу, видя тысячи испуганных и ничего непонимающих лиц. Им всем страшно и это понятно, никто бы не смог сохранить непоколебимое лицо в данной ситуации. Равнодушие в данной ситуации просто непозволительная роскошь и ложное лекарство, которое лишь оттягивает неизбежный финал этой пьесы. Умереть в одиночестве, зная что где-то там медленно и верно погибают твои родные и близкие — несоизмеримая ни с чем боль, отдать свою жизнь ради чужих амбиций — неимоверная глупость. Хотя война и возникает за счёт желания одного человека реализоваться за счёт другого. Вся суть войны — это битва, где ни один не хочет оказаться в проигравших и опустить смиренно голову вниз, затолкав своё эго и самолюбие в самые недра мозга. Только в этой партии нет выбора — ничья, есть только победа и фатальный проигрыш со сдачей всех своих фигур. — Уважаемые жители Поэны, сегодня без предупреждения о войне на нас напали. Напали на ваш и мой дом, который теперь придётся защищать и за который теперь придётся бороться! Я понимаю: вам страшно, и я тоже боюсь, но я останусь здесь, так как я обещал вас защищать и этот город тоже! И я не поверю, если вы скажете, что его судьба для вас не играет никакой роли! Вы можете сейчас уйти через главный портал в другой мир, где вам кажется будет безопасно. Пусть так! Но знайте, что возможно вы и были тем самым кирпичиком к нашей победе и спасением своего товарища! Знайте, что именно его кровь, вы не сможете оправдать никакими благими целями и намерениями! Так что кто хочет покинуть сейчас Поэну — делайте это прямо сейчас, тихо и осторожно, чтобы никто не смог разглядеть ваше лицо. Никто не двигается с места, все с ожиданием и воодушевлением ждут следующих указаний, будто роботы, подчиняющиеся новой программе. Психологические манипуляции совершенно не тот метод, к которому когда-нибудь хотел прибегать Фран, но он оказывается довольно действенным, хотя эффект от эйфории и собственной непобедимости быстро иссякнет. От вида первой крови страх вновь вернётся, от слёз вернётся боль, от осознания сладкого обмана придёт злость, ярость и гнев захлестнёт и собьёт с ног их волна. Сколько существ Фран видит в последний раз? Сотню? Две? Неважно. Количество жертв, наверняка, превысит все его предположения. Эти мысли кажутся такими тягучими, пессимистичными и неправильными, но при таких обстоятельствах лучше не выстраивать многовековые планы и огромные ожидания. Завышенные ожидания повышают риск не оправдать себя и заставить столкнуться с твёрдой каменной поверхностью, захлёбываясь в собственных горячих слезах и крови. Каждую секунду следует ожидать неожиданного и непредсказуемого удара судьбы и уворачиваться от него, дабы сохранить остатки гордости, сил и лицо. Ты должен в основном светить яркой, будто неоновой улыбкой перед врагом, терпеть до последнего и биться на последнем издыхании. В случае Франа держать защитный купол над невозможным городом как можно дольше. Силы его искры хватит такими темпами только на пять дней без сна, поэтому сейчас маг спускается по лестнице вниз, дабы разработать дальнейший план обороны, а впоследствии нападения и контратаки, в которой не хватает всего одной переменной, которую невозможно уловить, которая словно удача хитро виляет хвостом перед носом, в последний момент ускользает из пальцев, которые держат излучающую ярко-фиолетовое свечение палочку. *** Лололошка до побелевших костяшек сжимает рукоять меча, чувствуя как она с болью впивается в мягкую поверхность ладони. Глаза, наполненные желанием мести, крови и победы, скрывают чуть треснувшие очки. Во рту стоит вкус полыни, смешанный в отвратительном коктейле с кровью, потом и слезами. Мироходец и сам не понял в какой момент заплакал, когда именно с ресниц сорвалась вниз солёная влага. Перед его глазами стоят лишь изуродованные трупы существ, которых он знал совсем немного, но к которым по непонятным причинам привязался настолько, что сейчас перед их алтарём стоит и молча глотает солёные слёзы. Лололошка промахнулся, совершил фатальную ошибку, которая влечёт за собой тяжёлые последствия. Он привязался к существам из этого мира, этой истории, стал будто частью этой странной огромной семьи. Привязанность — одна из самых лучший и одновременно самых худших эмоций и чувств, подаренных эволюцией. Ты привязываешься к существу невидимыми доселе нитями, ощущая их давление на себе, как эти кандалы трутся о твои запястья медленно сдирая кожу, слой за слоем, чтобы ручейки крови стекали куда-то вниз, дабы отдать этим цепям столь нужный корм, жертву, подношение. Аллюзии, метафоры и эпитеты к этому можно подбирать мучительно долго, пока новые цепи с силой сжимают лёгкие и ускоряют ход его собственного сердца, которое всегда было будто холодным и мёртвым. Ноги притаптывают тёмно-изумрудную траву, на которую свой мягкий голубой свет бросают растения. В тёмных очках отражается голубой и зелёный огонь, который своими языками медленно поедает всё на своём пути. Огонь — эта самая разрушительная сила и стихия, которой при всей могущественности и искусности мага не удастся овладеть в полной мере. Огонь можно лишь приручить и использовать в свою пользу не надолго. Он больно обжигает и согревает, продлевает жизнь и беспардонно её забирает. Огонь — стихия разрушения, хаоса и мучительной смерти. В воздухе пахнет гарью, металлом, болью и страхом. Кто-то кладёт на его плечо руку, и он оборачивается, сталкиваясь взглядом с Ашрой, из-за чего его сердце на миг замирает и начинает обливаться кровью от одного её поникшего вида. На её щеке запекается кровь от свежего ранения, а губы то боязливо поджимаются, то приоткрываются, желая что-то сказать, поведать, но вместо слов из её рта вылетают болезненные всхлипы. Меч с глухим звуком падает на землю. Ашра дрожащими пальцами держится за руки Лололошки, продолжая тому смотреть в глаза. По её щекам вниз текут слёзы, её тело бьёт сильная дрожь. Она не может успокоиться, не может взять себя в руки и одеть на лицо непробиваемую маску сосредоточенности и серьёзности. Лололошка бегает глазами из стороны в сторону, пытаясь ухватиться за слабую нить надежды. Нужные успокаивающие слова, которые до этого не раз помогали, не находились. Лололошка впервые не понимает, как себя вести, что ему нужно делать в данный момент. Его сердце разрывается на части и медленно тлеет в груди, когда обрывки слов и фраз Ашры складываются в чёткое и единое предложение: — М-моя ма-мама е-её больше нет! Сердце мироходца летит куда-то вниз, в бездну к несбывшимся мечтам, воспоминаниям и надеждам. В ушах стоит громкий колокольный звон, из-за чего слова Ашры звучат из-за глухой непробиваемой стены звука. В голове крутятся одновременно тысячи и не одной дельной мысли. Он не может ничего сделать, не может повлиять на исход. Смерть — это конец. Мёртвого к жизни он при всём желании вернуть не в силах. Ему в который раз в лицо из колоды бросают карту смеющегося джокера, потешающегося над его беспомощностью и бесполезностью в данные моменты. Чувства подруги ощущаются, как его собственные, чужая боль медленно перетекает по цепям привязанности к нему в самые глубины, где под рёбрами всё так же медленно и чётко стучит его сердце, которое пропускает удар за ударом. — М-мы справимся. Мы отомстим! Мы не позволим им надавить на больное! Лололошка обнимает Ашру, будто в последний раз, скорее ища в ней своё собственное успокоительное. Язык произносит слова поддержки на автомате, пока здравый рассудок твердит, что обнадёживать человека ложными надеждами неправильно, что эта смертельная игра в судьбу не стоит свеч, которые погружаются в ячейки канделябра за упокой. Лололошка и сам не верит в то, что говорит, в то что произносит, чем обнадёживает. Ему хочется убежать, убежать в другой мир и потерять память об этом злосчастном дне навсегда, но нет, трусливый побег здесь ничего не решить. Ставки выкручены на максимум, на этом столе, в этой партии сыграют все возможные фигуры. Пешки падают замертво, с характерным стуком о деревянную поверхность. Однако в этой игре непонятно, кто выступает в роли короля на стороне белых. Лололошка? Сан-Фран или само Междумирье? Вопросы словно вино, капля за каплей копятся в своеобразном бокале, постепенно переливаясь за его границы. Однако всё хорошо обдумать, в ближайшее время не удастся. Дальше будет только хуже, страшнее и опаснее. Лололошка резко дёргает Ашру на себя, чуть не падая вместе с ней на сухую землю. Горящая стрела втыкается в землю, поджигая ближайшую траву и растения. Пальцы хватают меч. Ашра остаётся где-то позади. Корни деревьев и камни сковывают движения. Лололошка делает выпад вперёд. Противник уклоняется. Боль прошибает плечо, заставляя худи пропитаться кровью. Огненное заклинание опаливает кончики волос. Пальцы с силой поворачивают чужую голову в сторону. Тело падает. Чужая рука давит на горло. Кислорода не хватает. Картинка плывёт. Ноги с силой бьют нападавшего сзади. Удар, ещё удар. Голова начинает кружиться. Меч протыкает чужое тело насквозь. Жалости нет, в крови бурлит адреналин. Боль отходит на второй план. Заклинания летят с небывалой скоростью. Шаг влево, шаг вправо. Поворот. Движения походят на какой-то странный танец. Полноценно осмотреться не получается. Глаза только следят за полыхающими сферами огня. — Пригнись! — слышится крик где-то сзади. Однако уже поздно. Лололошка оборачивается и, видя огромную полыхающую сферу, замирает на месте. Всё немеет даже кончик языка. Крик ужаса и страха, парада боли застревает в горле крупным комом, который не получается ни проглотить, ни выплюнуть. Жар исходящий от маги обжигает лицо своим горячим дыханием. Предчувствие смерти ощущается под кончиками пальцев ледяным холодом, а её когти неприятно царапают спину, плавно переходя на лопатки. Для Лололошки после её наступления игра не завершится, а лишь перезапустится заново. Однако каждый раз смерть его пугает. Пугает не своей таинственности и непредсказуемости, а тем, что в какой-то момент она и правда станет для него последней, точкой в его истории, что он не сможет обеспечить другим существам такое долгожданное «долго и счастливо». Сфера совсем близко. Лололошка ждёт, когда огонь полностью охватил его тело, как ужасный жар вместе с рвущей на части болью разорвёт его голосовые связки. Однако вместо треска пламени, слышится крик боли, сдавленное кряхтение и странный звук, с которым не возникает никаких ассоциаций. Мироходец открывает глаза и видит перед собой серый плащ, чёрно-бордовые перья и труп нанизанный на копьё. Парень смотрит в стеклянные глаза напротив, и как кровь густыми каплями пачкает до этого девственно чистую траву. Глаза Джодаха злобно сощурены, в его груди плещется ярость даже ненависть, которая обжигает и охлаждает пыл одновременно. Тело скидывается с копья, словно никому ненужный мусор или тряпка, хотя именно эти аналогии никак лучше описывают данное существо. Нападать со спины — низко и просто непозволительно. — Тебе не стоит лезть на рожон! Лололошка, ты не исправим. Жертвуешь собой, своей жизнью, своим здоровьем ради других, но не думаешь о себе. Сказал бы я, если бы ситуация и обстоятельства были другими. Но ещё раз попрошу: «Пожалуйста-пожалуйста, не подвергай себя смерти». Я не смогу тебя всё время спасать, я не хочу чтобы ты умирал, я боюсь тебя потерять, — грустно говорит Джодах, положив свою руку ему на плечо. Для Лололошки такая просьба звучит дико странно и как попытка принизить его способности и его достоинства. Однако грустный, пропитанный заботой и тревогой взгляд заставляет задуматься о своих ошибочных домыслах. Копьё прокручивается в воздухе и исчезает в искрах, вместе с этим, забирая все напоминая о своём существовании. — С каких пор ты решаешь, что мне следует делать, а что нет? — голос Лололошки звучит холодно и грубо. Его очки опасно блестят, губы плотно сжимаются, а рукоять оружия вновь впивается в руку, приводя в чувства. — С тех самых пор, как твоя искра буквально треснула в одном месте от переутомления и попытках восстановить твоё тело! Крыло взмывает вверх, а пурпурные глаза с них с прищуром смотрят на Лололошку. Парень чувствует лёгкий укол, обиду, за напоминания о том инциденте. Тогда они с Ашрой обороняли Поэну. У него было сломано три ребра, повреждён желудок и три-четыре колюще режущие раны, которые из-за неоказанной первой помощи начали гноиться из-за заражения. Тогда ситуация ещё ухудшалась хроническим недосыпом, так как Лололошка вздрагивал от малейшего шороха, дуновения ветра и других звуков, которые не соответствовали гробовой тишине. Даже собственное дыхание для него было слишком громким, даже оглушительным. На все замечания Ашры отправиться в медпункт, парень отмахивался, пока особо сильная боль не пронзила всё его тело. Лололошка тогда сложился пополам, из его носа не переставая текла кровь, горло раздирал ужасный кашель, а картинка перед глазами начала свой безумный хоровод. Именно тогда, придя к Фарагонде, он впервые увидел, как её лицо бледнеет, а пальцы дрожат от страха. Лололошка смотрел на треснувшую в одном месте искру, которая издавала слабое голубое свечение. Такая оплошность и халатность ему стоила месяца в лазарете и около шести доз транквилизаторов. — Это было всего один раз! Я ошибся — признаю! Однако это не даёт право тебе влезать в мою жизнь! Лололошка тяжело дышит, с мечом направленным в сторону Ави. Он на грани нервного срыва, ему плохо, больно и одиноко. Он чувствует, что его здесь не должно быть, что он должен уйти, но при этом мироходец это сделать не может. Глаза вновь щипают слёзы, только уже от сдавшихся нервов и от ощущения себя лишним в этой пьесе. — Хорошо я понял, но можно кое-что спросить? Джодах приобнимает Лололошку крылом. — Что конкретно? — Ты будешь счастлив, если я уйду? — Не знаю… — А, если победишь в этой битве, то ты почувствуешь себя счастливым? — Да, наверное, но не на долго… — Тогда для чего это всё? — В очередной раз доказать самому себе, что чего-то стою… Ави поднимает очки Лололошки вверх, показывая на свет его огромные синяки, в которые можно полноценно складывать картошку, а может что-то и по-крупнее. От бессонницы он не избавился, она продолжает его мучить несмотря на таблетки и зелья, которые отключают мозг от всего, погружают его в мир иллюзий и притупляют физическую боль. Старые раны зажили, новые появились. Жизнь мироходца ничему не учит. Лололошка продолжает себя убивать медленно и мучительно, будто и сам недавно не клялся в том, что такого больше не повторится. Парень просто врёт самому себе, повторяя одну и туже фразу, надеясь на совершенно иной исход. — Хорошо, я уйду, раз ты того хочешь и не буду вмешиваться в твою жизнь, но знай, на этом наши пути расходятся. Я буду тебе помогать, но очень ограниченно. Джодах разворачивается и открывает портал взмахом руки, из-за чего его золотые браслеты со звоном бьются друг о друга. Ави тяжело выдыхает и поворачивает голову влево, чтобы последний раз взглянуть на Лололошку. Его взгляд пропитан болью и сожалением. Ангел хочет буквально крикнуть в лицо мироходцу: «Я хочу сделать тебя счастливым, но не понимаю, как это сделать, как и не понимаю чувства, которые испытываю к тебе!» Однако он молчит и прикрывает глаза, будто собирая и так собранные в цветочный букет мысли. Ему тяжело просто стоять на месте и бездействовать. У Джодаха вроде никогда не было проблем с выражением своих эмоций, мыслей и желаний, но когда дело доходит до Лололошки идеально выстроенная картина мира рушится. Всего лишь одна маленькая ничего не имеющая интрижка в одной из вселенных навсегда перевернула его мир с ног на голову. Заставила на секунду подумать, что он может позволить себе счастье и любовь, чтобы потом так же стремительно разбить эту хрупкую вазу. Чувствует ли он боль? Джодах и сам не знает, что он чувствует последние четыре сотни лет. Ангел Смерти не понимает, как может хоть кому-то помочь, если он и сам не может доверять самому себе. И он перекапывает все свои чувства в Тюрьме Времени снова и снова, лишь больше закапывая себя в эту глубокую тёмную яму. — Встретимся ли мы снова? — голос предательски дрожит, из-за чего пропитывается неопределённостью и холодом внутреннего мира такого всемогущего, но при этом неимоверно одинокого бога. Лололошка не отвечает, точнее не знает, что ответить в данной ситуации. В глубине души он знает и верит, что они встретятся, снова сядут за один стол дабы выпить кофе, сок или чай и будут долго разговаривать ни о чём и одновременно обо всём одновременно. Однако сил сказать это у него нет. Голос теряется и меркнет где-то на подступах к голосовым связкам, а протянутая вперёд рука, лишь покрасневшими от холода кончиками пальцев ощущает колебание воздуха от плаща, который исчезает в портале. Время отмирает и продолжает свой бесконечный страшный ход. Стрела пролетает в сантиметре от лица Лололошки, царапая его щеку за счёт скорости и неровной поверхности дерева и железного наконечника. Она помогает опомниться, быстро сориентироваться и подстроиться под действующие события. Зелёная сфера летит в Лололошку. Она отражается от лезвия меча. Лезвие разрезает воздух. Оно поднимается и опускается вверх вниз. Кровь ещё больше пачкают одежду. Колено бьёт её в челюсть. В ушах слышится хруст. Кровь и боль на секунду затмевают реальность. Белая пелена застилает глаза. Удар, ещё удар. Боль усиливается. Кровь отхаркивается на землю. Ребра кажется ломаются. — Giesy! — звучит откуда-то сбоку. Тело замирает на месте. Меч протыкает плоть. Пелена отходит в разные стороны, и Лололошка замирает на месте. На земле лежит Матильда, зажимающая рану на животе, а рядом с ней лежит убитый мироходец. Яркие рыжие волосы пачкаются в пыли, грязи и крови, а коричневая одежда пропитывается кровью. Её изящные руки пачкает подступающая кровь. — Пирожочек, — хрипит улыбаясь Матильда. Лололошка будто просыпается от кошмарного сна. Шарф снимается с шеи и давит чуть выше раны, чтобы остановить кровь. Пальцы прижимаются к уху, где закреплён червефон. — Приём, у нас раненый при смерти! Нужна подмога! — чуть ли не кричит парень в истерике. — Да, сейчас! — раздаётся на другом конце. — Матильда, не переживай тебя спасут, тебе помогут, ты проживёшь ещё долгую жизнь, — шепчет парень, сжимая руку девушки и глотая собственные солёные слёзы. — Пообещай, что позаботишься о папе. Матильда продолжает улыбаться, пока с уголков губ скатываются вниз алые струйки крови. — Что? — на секунду Лололошка замолкает. — Нет-нет-нет, всё будет хорошо! Ты не умрёшь, я тебе обещаю! — Пирожочек, не ври сам себе. Не бери на себя такую ответственность. Я вижу маму. Она красивая. За её спиной два белых крыла, а её руки в белоснежных перчатках. Матильда грустно смеётся. На краях её глаз скапливаются слёзы, которые срываясь вниз, теряются в волосах. Лололошка в отчаянии смотрит на него. Сердце его умирает внутри, съедая само себя, а душа чернеет, превращаясь в серый пепел после костра. Его тело содрогается от всхлипов и крика, который он пытается держать в себе. — Расскажи мне на последок историю о том, где я. — Ты в своём родном мире. Все родственники собрались. Они улыбаются тебе. Вокруг бескрайние поля одуванчиков и подсолнухов. Ты делаешь венок для мамы. Можешь сказать какое на вкус мороженое? Слёзы стекают по щекам нескончаемым потоком. Он не может ничего сделать, не может помочь. Он бесполезен. И ради этого он так упорно трудился и практиковался?! Есть ли смысл владеть большой физической силой, если ты не можешь никому с ней помочь, спасти из лап смерти или ускорить процесс. — Эта фисташка и шоколад. Глаза закрываются. Прости, Лололошка, прости. Мне просто надо поспать. Глаза Матильды закрываются навсегда. Она больше никогда не увидит своего отца, солнечный свет, своего возлюбленного — ничего. Смерть — это её конец истории, который наступил слишком рано и слишком поздно. Матильда один раз спаслась, но при этом ходила по острому лезвию, по тонкой грани или верёвке над пропастью. И верёвка оборвалась, гимнастка без страховки полетела вниз навстречу арене. Зрители затаивают дыхание удар, аплодисменты, смерть, крики и занавес. Больше Лололошка ничего не помнит или не хочет помнить. Собственно это не имеет значение. Он ничего не чувствует. В груди будто зияет чёрная дыра, поглощающая все эмоции и чувства на своём пути. Безразличие — прекрасный способ, чтобы адаптироваться к ситуации, смириться с ней и безболезненно принять. Однако этот случай далеко не тот, с каждой секундой становится лишь больнее, ещё хуже, ещё печальнее. Совесть не щадит изъеденную червями совести и сожаления психика. Твёрдая почва уходит из-под ног. Лёгкие будто наполняет ледяная вода, помогая на миг прийти в сознание, которое притупляется лошадиной дозой успокоительного и транквилизаторов. В голове слышится лишь эхо собственных криков и всхлипов. Руки ещё помнят боль от ударов по земле, а горло саднит от боли. На ногах всё ещё ощущается тепло медленно остывающего тела. Перед глазами стоит стеклянный взгляд, уже высохшие дорожки слёз и улыбающиеся губы, которые навеки окрасила боль и глубокая печаль. В Лололошке будто что-то сломалось, надломилась какая-то важная деталь, из-за который весь остальной механизм начинает медленное разрушение. — Лололошка, ты не виноват: ты ничего не мог сделать, — шепчет Ашра рядом, поглаживая друга по спине. — Нет, Ашра, я мог! Я мог спасти её! Лололошка закрывает лицо руками, как будто сквозь бездну тёмных очков Ашра увидит его лицо полное печали, растерянности и желания мести. — Нет, не мог. Фарагонда сказала, что если бы ты нашёл её раньше, то даже при должной медицинской помощи она бы не выжила. У неё была повреждена печень, желудок и часть лёгких. Её искра уже при первом ранении начала стадию разрушения… — Н-но! Ведь что-то можно было сделать?! Всегда можно что-то сделать! Из каждой ситуации есть выход, спасение! Ашра молча качает головой из стороны в сторону. Мироходец безнадёжно опускает руки вниз. Он не знает, как теперь будет смотреть Лису в глаза, как сообщить об этом, как в принципе сможет общаться с ним как раньше, зная, что мог что-то предпринять, что-то сделать. Лололошка может сколько угодно винить себя, Джодаха, появившегося из ниоткуда, и свою невнимательность, но в этой ситуации никто не виноват. Земля заберёт с собой все воспоминания, всю горечь и боль, все тяжёлые мысли. Могила милосерднее смерти: на могиле напишется «Здесь погребён человек», но ничего не прочитаешь в хладный бесчувственных устах, бесчеловечной старости. — Будешь? Ашра протягивает Лололошке чай с мятой и гранатом из термоса и кусочек хлеба с небольшим количеством мёда и корицы. Мироходец принимает еду, только сейчас понимая, что нормально не ел около недели. Голод перебивался небольшим количеством злаковых и водой. Хуже диеты для повреждённого желудка и не придумаешь. Палатка дрожит от порывов ветра, который заглушает и забирает с собой звук свистящих стрел и взрывов магии. Спичка поджигает фитиль в керосиновой лампе, стоящей на раскладном столе, которая начинает отбрасывать причудливые блики на стены. Губы прижимаются к железной чашке. Чай обжигает больное горло и в какой-то мере убирает раздражение. Кусочек не самого свежего хлеба, ощущается как самое лучшее блюдо, из-за чего на краях глаз скапливаются кристаллики слёз. — А помнишь, как я тебя поцеловала потерявшись в моменте, а потом избегала, думая, что разбила тебе сердце? — спрашивает Ашра, водя пальцем по ребру чашки. — Да я ещё тогда подумал: «Неужто я настолько ужасно целуюсь, что от меня теперь девушки бегают?!» — Лололошка издаёт грустный смешок. — Хах, а помнишь, как мы сидели у Франа и вместе обговаривали планы за чаем и печеньем. Тогда всё казалось таким простым и радостным, а сейчас… Ашра тяжело вздыхает, отставляя свою чашку с янтарной жидкостью в сторону. — Я-я скучаю по тем временам, разговорам и мирной жизни. До этого я жаждала приключений, чего-то необычного, что разбавит мою скучную жизнь! Однако это далеко не то, что я хотела! Я хочу вернуться в те мгновения, дни и моменты! Руки девушки безнадёжно падают на колени. Она грустно улыбается и ёжится от холода, пробирающегося под тёплую куртку контрабандиста. Лололошка встаёт со своего места, приподнимает ткань палатки и прежде чем выйти говорит: — Я тебя разбужу, когда буду засыпать. — Хорошо, — говорит Ашра, забираясь в спальный мешок и ложась в позу эмбриона. Лололошка вдыхает полной грудью морозный воздух. Его пальцы привычно дёргают вниз колёсико зажигалки, из-за чего язычок пламени чуть подрагивает и поджигает зажатую губами сигарету. Никотин помогает успокоиться и расслабиться, пусть ненадолго, пусть эффект от него скоротечен, однако другого способа в его арсенале нет. Лололошка ходит из стороны в сторону по периметру палатки. Мироходец вновь остаётся один на одни со своими мыслями и демонами, которые тянут из метафорической клетки к нему свои когтистые руки. Однако голова непривычно пуста. Все мысли и угрызения превращаются лишь в звенящую пустоту пустыни, по которому медленно и верно катится перекати поле. Толи дело во всё ещё действующих на него успокоительных и транквилизаторов, то ли в никотине, который при смеси с ними может давать такой эффект. В любом случае Лололошка счастлив, что ничего не чувствует и совесть прекращает уничтожать остатки его выдержки и самообладания. «Что это? Я падаю, у меня ноги подкашиваются!» — думает Лололошка и падает на спину. Вдалеке вновь слышаться крики и взрывы. Пространство перед глазами плывёт, а в ушах стоит ужасный звон. По червефону из раза в раз раздаются сообщения о раненых и убитых. В какой-то момент их имена становятся лишь глухим незначительным звуком средь оглушающего звона. Лололошка открывает глаза, чтобы знать, чем заканчивается битва, жива или нет Ашра, спасены или уничтожены укрепления. Однако он ничего не видит. Перед его глазами больше ничего нет, кроме неба — высокого неба, не ясного, но всё-таки такого красивого и бесконечного, с плывущими по нему облаками из серых клубов дыма. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так скрещивали со звоном мечи контрабандисты и приспешники Эбардо. Нет, далеко не так, как плывут облака по этому тёмному бесконечному небу». Жгучая боль разливается по его телу. На него наваливается сонливость, из-за чего веки так и норовят опуститься вниз. В какой-то момент серая дымка отходит в сторону, приоткрывая взгляд на тысячи звёзд, которыми усеяно это полотно. — Как же я раньше не видел это прекрасное небо! Как же я счастлив, что узнал его наконец! Грустная улыбка светится на его устах. Почему-то кажется, что сейчас наступит столь долгожданный конец, финал, который Лололошка так отчаянно искал и хотел получить. И почему-то в груди вырастает страх, когда вместо привычного экрана загрузки по бока расползается самая, что ни на есть настоящая тьма. Это конец. Его никто не спасёт. Парню кажется, что он слышит звонкий смех самой судьбы, мол, ты действительно думал, что сможешь продолжать спасать миры дальше? Лололошка даже сам себе не хочет признаться в том, что уже и сам подсел на этот странный наркотик в виде всплесков адреналина. Однако это не конец! Правда?! Правда?! Это не может быть правдой! Темнота уже не кажется такой плохой. Она будто спасательный круг средь бескрайнего океана, маяк при шторме и таблетки при головной боли. К нему подходит размытый силуэт и что-то начинает кричать. Глаза закрываются и Лололошка проваливается в спасительное беспамятство. *** Фарагонда бегает от одного больного к другому. Голова у старой женщины уже начинает идти кругом, а колени гудят от боли. Количество перекиси и бинтов превышает все допустимые нормы. Волшебная палочка ни на миг не опускается в карман. Залечивание ранений требует не так много сил, как снятие проклятий. Проклятие — самая ужасная вещь, которой можно наградить мироходца. С помощью проклятья можно заставить его оглохнуть, есть собственное тело и заставлять сам организм медленно и верно уничтожать собственного обладателя. Последний пациент засыпает и наконец наступает блаженная тишина. Наконец в помещении не звучит похоронный хор из стонов боли, страданий и просьб убить себя, чтобы облегчить страдания. Фарагонда падает на стул за деревянный стол для заполнения бумаг. Она напоследок бросает взгляд в длинную палату, где рядами выстроились койки с больными. Белые стены и белый потолок и от такого же яркого света глаза ужасно режет. Синяя ручка аккуратно выводит на листах множество символов, которые соединяются в слова, а затем формируются в предложения. Фарагонда не ожидала, что будет столько много работы. Однако работа в бухгалтерии и Видомнии закалило её к работе и бумажной волоките. В какой-то мере женщина чувствует себя счастливой: она рада, что может приносить пользу и дарить редкие улыбки родственникам чьим близким не повезло оказаться здесь. Больнее всего было и остаётся произносить и писать письма-похоронки существам, чьи родные никогда больше не улыбнуться, не произнесут доброго слова и никогда не проснутся. Это больно, это страшно. Страшно смотреть как твоя кровь медленно угасает, словно спичка, на больничной койке, страшно сидеть в доме в ожидании письма с одним единственным ответом на вопрос «жив или мёртв», страшно знать, что возможно завтра не наступит никогда. Война — это не радость или ликование под громкую патриотическую музыку, где все ради благой цели бегут под пули. Нет, точно нет. Война — это боль, смерть и слёзы ни в чём неповинных граждан, матерей и детей, ещё даже не познавших этот мир. И может в первые дни от воодушевляющих речей твоя душа и сердце наполнится отвагой и бесстрашием, но с каждым последующим днём, с каждой новой смертью, с каждым печальным известием с фронта, состояние аффекта от эйфории станет угасать, пока не превратит дрова в чёрные угли. И ты каждый день ощущаешь себя частью этого чёрного болота, в котором медленно и верно начинают тонуть все. А ты наблюдаешь за этим будто со стороны, как в спектакле или странной пьесе, где ты при этом являешься одним из актёров. И как только где-то появляется спасительный яркий белый свет ты выныриваешь, чтобы набрать в лёгкие побольше кислорода, чтобы потом опять начать тонуть. И решением этой проблемы является мирный договор, хотя на самом деле он лишь временная деэскалация конфликта, которая даёт короткую передышку перед новым более масштабным, более глобальным и более кровавым, если цели руководителя не изменятся. «Фарагонда, мне нужна твоя помощь!» — звучит встревоженно и уставши голос Франа из червефона. «Видимо работу придётся отложить», — думает Фарагонда и накинув на свои плечи светло-бежевое пальто, прямиком из артхаусного кино, кричит в сеть из бесконечных коридоров: — Ария, подмени меня! Я к господину гаранту! Женщина буквально бежит по улице и перепрыгивает через ступеньки. Фарагонда уже понемногу начинает забывать о своей настоящей личности. И это одновременно пугает и даёт ложную надежду слиться с толпой, стать частью этого общества. Чем дальше становится госпиталь и место, где раньше была Видомния, тем легче становится Фарагонде. За её спиной будто вырастают два белых крыла, а организм молодеет на сотню лет. Три четких удара и скрипучая дверь открывается, впуская женщину в свои чертоги. За столом сидит Фран, склонившись над бумагами с маркером, который то и дело вычерчивает на нём какие-то линии. У самого эльфа под глазами плотно обосновались синяки из-за постоянного недосыпа и игнорирования потребностей своего организма. Палочка в его руке мерцает фиолетовым, она делает это последние шесть месяцев. Фран с помощью собственной магии поддерживает купол, защищающий всю Поэну от нападения Эбардо и его приспешников. Этот купол не только не даёт зайти противнику, но и бьёт его током. Нейтрализующего заклинания для него, к счастью нет. Когда-то давно он лично с Фарагондой разработал это заклинание. Формально оно работает как магические цепи из скинтонита, которые в случае попыток использовать магию поглощают её и преобразовывают в энергию, от которой получают дополнительное питание. Это сложная замкнутая система может при желании работать в обратном направлении, но в этом случае сохранность владельца палочки не гарантируется. — Господин гаранты, вы желали меня видеть? Женщина учтиво кланяется. Их социальные роли поменялись, статус Франческо стал выше, а Фарагонда просто это приняла. Она понимает его стремления, желания лучше кого бы то ни было. Они вместе провели больше двухсот лет. Фран отрывается от карты и, потирая переносицу, поднимает глаза на своего наставника. — Не надо таких формальностей. Фран уже привычно поднимает ладонь вверх. — Не думаешь, что тебе нужен отдых? Ты еле держишься в сознании. — Отдых? Наверное, не знаю, — растерянно говорил маг. — Когда ты в последний раз нормально спал? — спрашивает Фарагонда, ложа свои руки на плечи эльфа. — Два может три месяца назад. Я не могу спать. Я вижу только кошмары и ничего больше. Они о смертях, они о боли и о моих страхах. Я только закрываю глаза и сразу вижу все ужасы. Фран зарывает пальцы в волосы, оттягивая их, чтобы вернуть себе спокойствие и самообладание, но оно лишь всё больше ускользает из пальцев, словно песок. — Sull'aria.Che soave zeffiretto.Zeffiretto.Questa sera spirerà. Questa sera spirerà, — начинает тихо петь Фарагонда. — Sotto i pini del boschetto Sotto i pini. Sotto i pini del boschetto Sotto i pini. Del boschetto, — подпевает Фран, отрывая голову от своих рук. — Ei già il resto capirà. Certo, certo, il capirà. Certo, certo, il capirà. Canzonetta sull'aria (che soave zeffiretto). Questa sera spirerà (sotto i pini del boschetto), — поют они уже вместе. В голове сразу начинает звучать аккомпанемент фортепиано, где пальцы умелого музыканта преобразовывают ноты на бумаге в гармонию из различных звуков. Воздух наполняется запахом подсолнухов, оливок и острых специй. Воск на свечах тает, медленно стекая вниз. Фран встаёт со своего места и обнимает Фарагонду. По его щекам медленно стекают слёзы, которые заставляют чёрную кофту промокнуть. — Я скучал… — Я знаю, Франческо, — говорит Фарагонда, ложа свои руки на спину эльфа, сама пытаясь сдержать слёзы. — Я-я устал… — Все мы устали. Всем нам нужен отдых… Они просто стоят в кабинете, не двигаясь, будто боясь спугнуть этот момент единения и проявления самой, что ни на есть, настоящей любви между родственниками, которыми они не являются. — Спасибо, — шепчет Фран еле слышно, из-за чего кажется, что эти слова потонут в стороннем шуме за окном. Женщина касается кончиком палочки там, где у Франческо располагается искра и смотрит на сияющую душу. Её сияние слабое подрагивающее, но трещин нет, что не может не радовать. — Mandel be sut, — произносят пересохшие губы Фарагонды, из-за чего из кончика палочки в его душу медленно перетекает энергия ярко-зелёного цвета. Её серые глаза внимательно следят, чтобы связь была равномерная, не прерывистая и медленная. Использовать часть магии своей искры, чтобы восстановить другую, довольно сложный и нуждающийся в максимальной концентрации процесс. Сладко-медовая энергия наполняет тело Франа, и она заставляет почувствовать приток сил и чего-то возвышенного. Связь прекращается, а привкус чего-то пьяняще сладкого на кончике языка остаётся. — Ты же для чего-то меня звал? — Да-да! Смотри я выстроил примерный план обороны и последующего нападения. Фран указал на карту Междумирья, где разными цветами были обозначены враги и линии боевых действий. — Весьма не плохо. Вижу ты хочешь использовать приём разделения общей группы на несколько мелких, чтобы в последующем их уничтожить. Однако будто не хватает одной переменной. — Да я тоже об этом думал! Только не могу понять, чего конкретно не хватает. Резко в помещение врывается Ашра. Её глаз пересекают два длинных и глубоких шрама, от которых тянется ручей крови. Некогда белый пух куртки смешался с грязью, кровью и травой. Жгут наложенный второпях на пробитую мечом насквозь руку, помогал ненадолго остановить кровь. — А-Ашра, что с тобой случилось?! — встревоженно спрашивает Фран. — Это не важно! Лололошку захватили в плен! — еле произносит Ашра из-за сбившегося дыхания. — ЧТО?! — кричат оба, из-за чего эхо ударяется о стены башни. А ты сидишь и смотришь вниз Ты на краю будто повис. И ты получишь сладкий приз За свой заслуженный эскиз. Ты чувствуешь как кровь стекает На ту блестящую траву, Где ты признался в страшной тайне, Что недоступна никому. И сердце будто и не знало Всей той безудержной тоски, Где в путах всё душа страдала, Кричала слово: «Помоги!» *** Лололошка открывает глаза, но как таковой разницы он не видит. Перед глазами простирается привычная тьма, привычное чёрное полотно бесконечности, которое он видит на протяжении четырёх месяцев. Он будто и не просыпается вовсе. Еда появляется сама собой и без особой периодичности, из-за чего нельзя понять какое время суток или хотя бы понять сколько примерно проходит времени перед очередным приёмом пищи. В темнице окон нет, поэтому открытие двери и выведение его на своеобразную «прогулку» по замку сопровождается ужасной режущей болью в глазах. Чтобы не сойти с ума, он занимается спортом, в уме складывает числа и шепчет про себя простые заклинания, которым его учил Фран. Парень даже забыл звук собственного голоса, ибо перед заключением ему в подбородок уткнулась палочка, а мироходец, что прошептал со словами: «Скоро ты всё поймёшь», кинул его сюда приковав. Сопровождалось всё это мерзкой и гадкой ехидной улыбкой, которую одним чётким ударом хотелось стереть, но такую роскошь Лололошка себе позволить не мог. На него наложили тяжёлое проклятье блокирующее речь, которой он так пренебрегал. Сейчас все несказанные слова мысли и домыслы казались отяжеляющим грузом, который он так м не смог скинуть. И Лололошка был бы рад, если бы его просто бросили в камеру, где время становиться лишь незначительной единицей, где из звуков его сопровождает звонкий стук капель, собственное дыхание и размеренный стук сердца. Однако ему участь была уготована гораздо страшнее и печальнее. Ведь кто мог вообще забыть такую личность как Лололошка. Тот кто убил больше ста мироходцев, тот кто является разработчиком оружия массового поражения с Фарагондой, тот кто освободил из плена больше двадцати дасков. Что ж эта череда спасения и успехов должна была закончиться, оборваться, разделившись на две части. От того и больнее падать вниз, в эту пучину собственной наивности, глупости и недальновидности. Лололошка предполагал, что его попытаются сломать физическими пытками и это было недалеко от правды. Разбитая губа, сломанные рёбра и ноги в некоторых местах на это намекают. Однако психологические пытки оказались намного страшнее и ужаснее. Во время них Лололошка чувствовал как его сердце, душа и земля под ногами трескается и разрывается на части. Мироходец в эти мгновения плакал, хотя плачем это можно было назвать с натяжкой. Он лишь жалобно всхлипывал и хватал ртом воздух, который стремительно покидал его лёгкие. Лололошка мог лишь смотреть на этот кошмар не отрывая глаз, боясь их закрыть, будто от этого зависела его жизнь. Огни свечей подрагивали в стёклах очков, пока чужие ослабшие и израненные о колючую проволоку руки били по стеклу, в попытках ухватиться за нить жизни, спасти себя и своих родных. Их ясные зелёно-жёлтые глаза были наполнены надеждами и самым горьким и ужасным разочарованием, когда эти самые надежды втаптывали в землю. И делали это далеко не незнакомые существа, а Лололошка, тот кто подарил им когда-то надежду на то, что есть в этом мире что-то хорошее светлое. Мироходец лишь мог безлико наблюдать, протянув дрожащую руку вперёд, за горящими телами дасков, где слоями отваливалась кожа, где они бились и кричали от боли пачкая кровавыми отпечатками стекло. В тот момент хотелось плакать, кричать и бросаться в атаку ради того, чтобы помочь, но тело онемело, мозг отказывался выполнять просьбы своего обладателя, поэтому оставалось сидеть. А ведь он мог помочь, мог их спасти всего сказав одну фразу: «Я хочу заключить пари». Однако этот выбор Лололошка бы себе простить. Никто бы не смог. Он бы стал для всех, врагом, изгоем общества и предателем. Всем плевать на дасков в большинстве своём. Никто даже не заметил бы их пропажу, никто бы не бросил все силы на их поиски, никто бы не обеспечил им достойные похороны. Для общества они — изгои, для него жертвы обстоятельств, а для Эбардо расходный материал, который мешает развитию общества. Никто правда из этих существ даже в глубине души не понимают какого это стоять на одном месте, слушая крики о помощи во время сожжения, обморожения или отравления ядовитым газом. Какого это видеть в чистых не желающих этому миру зла глазах самые искренние и непорочные слёзы. Какого это знать, что ты можешь помочь, облегчить их страдания, но при этом заплатив слишком большую цену. Торговаться с совестью не в его юрисдикции, но обстоятельства вынуждают. И ты кидаешь камни на воображаемые весы за и против, пытаясь выяснить, что перевесит. Однако из раза в раз они останавливаются на середине, и Лололошка знает, что рано или поздно одна чаша весов стремительно полетит вниз, решив исход его жизни и дальнейшей тропинки судьбы. Тактильный осмотр камеры ничего не дал уже в первые дни. Это лишь каменные холодные и мокрые стены, где кое-где растёт мох. Потолок высотой метра четыре, чтобы до него физически без лестницы или крыльев нельзя было достать. Ни одного криво стоящего камня, ни одной даже самой маленькой дырки, собственно ничего. Даже двери по ощущениям здесь не было. Скорее всего дверь — это лишь материализованный и преобразованный из магии портал, являющийся одним из запрещённых заклинаний. Собственно не ему судить о легальности данного метода, всё-таки на войне все средства хороши. Запястья давно разодрали в кровь железные наручники, закреплённые под потолком, которые при каждом неудачном движении больно впивались в кожу. Это хоть ненадолго помогало приводить своё вечно отключающееся сознание в порядок. Все дни слились в один бесконечный и непрекращающийся кошмар, где не существует понятие времени суток, времени и пространства. Мыслей о друзьях не было их место заменяет пустота, тлен и темнота, плотно обосновавшаяся в его черепной коробке, в которую она вцепилась своими ложноножками-крючками. «Надо как-то его обмануть. Обвести вокруг пальца и выйти из этой ситуации победителем! Но как?! Заключение пари в случае нарушении условий одного из участников его убивает! Арх! Но должен быть прокол! Маленькая лазейка! Никто не может не ошибаться, даже такие заносчивые и тоталитарные личности как Эбардо! Главное найти лазейку…» Развить свои мысли дальше ему не даёт скрип двери и луч света, рассекающего тьму, из-за которого Лололошка инстинктивно жмурится. Громкий цокот каблуков разносится эхом по помещению. Эбардо чиркает спичкой, поджигает свечу, стоящую в подсвечнике и, взявшись за железную ручку, подносит её к лицу Лололошки, который жмурится и пытается отодвинуться. Это вызывает на его лице улыбку, даже скорее оскал хищника, загнавшего свою добычу в угол, чтобы сначала поиграть, а затем съесть, прокусив кости, мышцы и артерии. — Ты подумал над моим предложением? — его голос звучит притворно ласково и мягко. Он пытается его запутать, заставить почувствовать себя в безопасности, потерять бдительность. Его голос — это отдельный яд, сладкая ложь, пытающаяся походить на правду. На него продолжают смотреть, ожидая ответ, как будто он может его дать, как будто вместо немого молчания у него изо рта выйдешь что-то похожее на речь. «Он издевается? Именно по твоей прихоти я не могу говорить! Нет ну, если ты обладаешь чтением мыслей и возможностью через них говорить, то милости прошу! но у меня есть подозрения, что ты слишком тупой, чтобы создать это заклинание!» Эбардо поднимает очки Лололошки вверх и смотрит как на дне его глаз плескается что-то яркое и излучающее свечение. Такая искренность, стойкость и преданность поражает. Заставляет дыхание спереть, а маленький червячок какого-то странного чувства зашевелиться глубоко в груди. Что это? Жалость? Сострадание? Человечность? Нет, определённо что-то другое, пьянящее, медленно сводящее с ума и забирающее остатки здравого рассудка. — Прости, забыл, что ты не можешь говорить, — в его голосе прослеживается ядовитая насмешка над его состоянием. Палочка вновь утыкается в его подбородок. Эбардо даже не произносит слова, но Лололошка буквально видит, как отравляющая всё вокруг ядовито-зелёная магия плавно течёт по жилам старого древа и плавно втекает в его тело. Кровь внутри будто холодеет и застывает, превращаясь в желе или густую слизь. — Я не присоединюсь к тебе, — собственный голос звучит глухо, тихо, хрипло и довольно жалко. В горле ощущается пустыня, язык будто после долгой заморозки будто отмирает. Онемение наконец исчезает, оставляя его на короткое время. Сухость заставляет зайтись сухим кашлем и выступить на глазах слёзы, будто он чем-то подавился. — Так даже не интересно. Неужто после всех пыток, ранений и ужасов ты не хочешь присоединиться! Только не говори, что червь искушения никогда не грыз твоё сознание! Что ты ни разу в этих стенах не думал о том, чтобы прекратить их страдания! Эбардо сжимает руку в кулак. — Не думал, мои мысли занимаешь далеко не присоединение к тебе, — Лололошка еле выговаривает эту фразу. — Хм, всё ещё хочешь меня убить? Эбардо сжимает лицо Лололошки рукой со странной заботой и нежность, которая бьёт сильнее чем разряд тока. — Не думаешь, что смерть для такого как ты слишком хороша? Мироходец будто змея из последних сил, в попытках защититься, плюётся ядом. Самым жгучим и ядовитым ядом. Он так просто сдаваться не собирается. — И что же тебя удерживает от того, чтобы сказать мне да? Ведь власть и возможность переписать историю — это то, что жаждет каждый. Изменение пространства и людей. Не будет никаких дасков, убийц и насильников! Все будут равны и никакой Смотрящий нам не сможет помешать! Даже твой глупый божок тебя бросил мне на растерзание. Не думаешь, что это несправедливо? Лололошка на это закатывает глаза. Если бы ему платили каждый раз за выслушивание столь громогласный речей, которые при этом не стоят и цента его внимания, пропитанных ярко-розовой пеленой лжи, то он бы стал миллиардером. Деньги, власть и бессмертия — три вещи, которые хотят все, но до которых достают лишь единицы. Самое парадоксальное, что трёх этих пунктов добивались лишь существа стремящиеся к балансу вселенной. Они не исключали возможный хаос, но и не возводили его в абсолют. — Звучит как очередная антиутопия, которые наместники миров и разводят. Ты лишь будешь очередной жалкой единицей ничем не отличающийся от них. Ты жалок Эбардо. И тебе стоит поспешить: условия того пари скоро подойдут к концу. Я точно не знаю, что пожелала Синерия, но в любом случае в конце срока Джодах тебя запрёт там, где подобным тебе и место! У них такое же больное воображение и мировосприятия как и у тебя. «Я хочу, чтобы все были счастливы», — звучит как детский ничего не стоящий лепет! — Лололошка останавливает и, вырвав своё лицо из лап Эбардо, продолжает: — Все не могут быть счастливы, да и не нужно никому такое счастье ценною в миллиарда жертв! Ты жалок, Эбардо. Так глубоко погрязнуть в собственной самолюбии, тщеславии и пучине самоуверенности. Если ты думаешь, что сможешь меня сломать, то глубоко ошибаешься. Сколько я здесь торчу? Месяц? Два? Это не имеет значения! Знай, что в этой битве тебе не выиграть. Ты заигрался в героя с великим целями, так признай поражение. Эбардо отшатывается от него. Даже спустя четыре месяца пыток, без возможности говорить и слышать что-то кроме размеренного стука капель об пол, Лололошка не сломался, а кажется стал ещё сильнее и уверенней в своих силах. Однако любого даже самого стойкого можно сломать до основания и перекроить его личность. Главное найти болевые точки на них надавить посильнее. — Забавно слышать мораль от человека, который даже не помнит своё прошлое. Скольких ты убил ради благих целей? Сто, двести? Без жертв не происходят глобальные перемены и тебе это прекрасно известно. Мы с тобой одно и тоже, — на последних словах он переходит на зловещий шёпот, а его глаза будто светятся в темноте. Эти слова сеют зерно сомнения в душе Лололошки. Он лихорадочно пытается хоть что-то вспомнить, ухватиться за малейшую нить прошлого и воспоминаний, которые давно упали в бездну беспамятства. В голове звучит лишь белый шум как из экрана старого телевизора. Однако коротких обрывков ему достаточно. Эти обрывки выглядят слишком ярко и чётко, из-за чего колкая дрожь докатывается до кончиков пальцев. Кровь, стеклянный взгляд и меч, зажатый в руке, где виднеется белое худи — верный и один из единственных сопровождающих его в другой мир. Лололошка устремляет свой взгляд куда-то вперёд, за пределы этой комнаты, мира и вселенной. Ему не хочется в это верить. Хочется, чтобы всё это оказалось дурным сном, который обязательно закончится, а он лишь проснётся в собственной кровати с промокшими от пота волосами и быстро стучащим сердцем Лололошка устремляет свой взгляд куда-то вперёд, за пределы этой комнаты, мира и вселенной. Ему не хочется в это верить. Хочется, чтобы всё это оказалось дурным сном, который обязательно закончится, а он лишь проснётся в собственной кровати с промокшими от пота волосами и быстро стучащим сердцем. Однако этот кошмар так просто не закончится, не будет простого пробуждения, не будет затем счастливого дня. Он лишь будет набирать обороты, пока на ногах уже будет невозможно устоять, пока перед глазами ничего не будет кроме пятен, пока дышать и терпеть боль станет невозможно. Кошмар будет ждать, пока ты упадёшь, не сможешь больше жить и задохнёшься в этом чёрном болоте без возможности всплыть. — Мы ни одно и тоже. Ты садист, жаждущий власти и готовый ради своих целей идти по головам существ в прямом и переносном смысле. Для тебя не имеет вес слово смерть, кровь, слёзы и потеря. Я человек, отдающий всего себя без остатка ради жизней других. Я не жалею себя, своё тело и нервную систему. Я тот кого все ждут, я тот кто всё меняет, я герой в их глазах… — И как больно им будет наверное увидеть, как твоя хрупкая маска бьётся. Неужто ты не устаёшь от этого? Неужто ты никогда не хотел покончить со всем этим раз и навсегда? Ты не помнишь своих друзей, свою семью, свои победы. Наверное, больно осознавать, что они где-то там, в бесчисленном количестве миров ждут, когда ты вернёшься. А может тебя уже никто не ждёт и никогда не будет ждать. Ты же даже свой возраст не помнишь, хотя на вид тебе не больше двухсот лет. Поверь, Лололошка, мы вместе сможем достигнуть гораздо больших результатов. А разница между нами в том, что я могу признать свои злодеяния во благо процветания общества, а ты нет. Даски — это гниль, злокачественная опухоль, которую следует вырезать дабы она и дальше не отравляла организм и не съедала остатки чего-то хорошего. Ты же тоже думал об этом, не правда ли? Моё предложение всё ещё в силе подумай над ним хорошо. Эбардо на последок проводит своими руками по плечам Лололошки, задувает свечу, от которой начинает тянуться белый шлейф похожий на свадебную фату и исчезает за дверью. Мироходец прикрывает глаза, желая заснуть, чтобы мозг не мучили черви, которые начали там копошиться. Ему надо выбраться. Только это уже делать не хочется. Это место кажется спасительной отрадой, отдыхом от назойливых приключений и постоянной беготни от одного существа к другому. Нет об этом не стоит думать! Он выберется! Он сможет! Он сильный! Он сможет… Сможет… Сможет ведь? *** Копьё насквозь проходит через чужое тело. Кровь брызжет в разные стороны, а отдельные капли попадают на лицо и одежду. Временные осколки и парадоксы всё дальше расползаются по вселенной. Их не должно быть в этих местах, в этих промежутках времени, но они есть. Слишком много проблем появилось из-за одного мироходца, от его спасения, от его желания власти. Джодах уже еле стоит на ногах, пока смотрит на чужое тело, валяющееся под ногами. Его до сих пор накрывает с головой отчаяние, страх и омерзение от собственных действий. Убийство воспринимается как нечто нормальное, само собой разумеющееся то, что всегда было и должно было быть. Кровь стала лишь незначительной красной краской, в отличии от раннего знака стоп, который буквально кричал, что это предел, стоит остановиться. Однако когда ты переходишь эту запретную черту моралей, ценностей и совести, то с каждым разом тебе становится всё легче идти дальше, идти вперёд. Сделки с совестью проходят быстро, не успевая задерживать в голове контекст. Тебе плохо, ты разрываешься внутри, ты чувствуешь себя монстром, но сразу прижигаешь раны огнём. Тебе становится хуже, ещё больнее, но ты это игнорируешь. Тебе лишь важно выплеснуть гнев, свою злобу хоть куда-нибудь взамен получив долгожданные краткие минуты спокойствия и единения с самим собой. Это как наркотик поглощает всё больше. Джодах чувствует, что именно из-за него Лололошка попал в плен. Ведь он мог помочь, мог вмешаться, мог ослушаться данной клятвы и обещания. И пускай Джодах мог оказаться в пустоте, участь Лололошки звучала куда страшнее, и сейчас он не мог помочь ему нечем. Не мог найти выход из бесконечного лабиринта своих идей, мыслей и домыслов. Причём стены лабиринта не из обычных кустарников, а из роз с острыми шипами, которые при каждом неудачном решении больно впивались в тело и так израненное сердце. Взгляд Смотрящего выражает беспокойство. — Что случилось, дружище? Где-то ещё проблемы?! Я немедленно туда отправлюсь! — голос Джодаха звучит натужно, тревожно и уставшим, будто он не спит неделями, хотя это не далеко от истины. Рука Смотрящего ложится на плечо ангела, останавливая его от попытки в очередной раз сбежать от разговора, от его осуждающего взгляда, от отдыха, который его тело так отчаянно требует. Джодах думает, что делает недостаточно, винит себя и посыпает проклятиями разного рода и степени градации. Джодах топит себя в чёрном болоте лично, без чьей-либо помощи, только к спасительному кислороду он больше не тянется, лишь погружается в воду всё больше. Истинное благородство или самая настоящая глупость? Скорее второе, хотя об этом не судить Смотрящему. Время не имеет права его осуждать и критиковать с точки зрения физической полезности, но с точки зрения морали — да. Все действия и отношение к другим мирам и существам Ави вызывает уважение и гордость как за собственного ученика, но то что делает Джодах со своим организмом вызывает странную тревогу и колющее чувство в груди, будто на его ледяном сердце выросли сосульки и кололи плоть через рёбра. Взгляд Смотрящего выражает негодование. — Я-я сделал что-то не так? Я где-то ошибся? — голос предательски дрожит. Взгляд Смотрящего выражает отрицание. Время берёт Джодаха за руку и открывает портал не похожий на тот, что ведёт в Тюрьму Времени. — Ты мне хочешь что-то показать? Вместо ответа его окутывает ледяная чёрная аура, из-за которой по спине пробегает табун мурашек от холода. Однако вместо белёсых стен его встречает небо цвета яиц дрозда, по которому неспешно плывут пушистые облака. Ветер с опаской, но при этом с детским озорством играет с волосами. Лёгкие наполняет пьянящий запах свободы, семечек, хмеля и орехов. Странная смесь вызывает истинное удовольствие понятное только ему и его сопровождающему. Они понимают друг друга без слов. Эту связь с натяжкой можно назвать любовной, скорее это ещё более возвышенное чувство, чем то, что хочет испытать каждый смертный. Спустя долгое время его окутывает тёплое одеяло спокойствия, в которое хочется закутаться лишь сильнее. Джодах идёт за Смотрящим, хотя может в любую секунду сокрыть себя от его взора и скрыться в бесконечном количестве миров, но он этого не делает. Их доверие и взаимопонимание напоминает тонкую нить, которую, кажется можно легко порвать, но на самом деле об эту нить можно разве руки в кровь разодрать. Взгляд Смотрящего выражает спокойствие. — Ты что-то хочешь, друг? Взгляд Смотрящего выражает согласие. — Мне закрыть глаза? Ответом ему служит слабый кивок. Глаза спокойно закрываются, а к его руке прикасается что-то холодное, но при этом дарующее незримое тепло. Под ногами слышится тихий шелест травы. Шаги бога неуверенные, но Смотрящий всё равно не останавливается. Они идут достаточно долго, пока в голове Джодаха не раздаётся объёмный и немного хриплый голос Смотрящего: — Можешь открывать глаза, Джодах. Пейзаж кардинально поменялся. Их окружает поле с немного покачивающимися подсолнухами, которые тянут свои головы к последним лучам солнца. Могучие скалы образуют вокруг кольцо, откуда из нескольких тёмных мест вниз срываются мощные потоки воды, которые разбиваются о искристую водную гладь, заставляя подняться вверх поток белой пены. Они садятся возле высокого старого дуба, который окутан лозой и зелёным ковром изо мха. Смотрящий продолжает держать своего, восхищённого здешней красотой спутника, за руку. Солнце медленно заходит за скалы, образуя над ними нимб из яркого света. Из своих жилищ выбираются светлячки, желающие станцевать здесь хоровод и придать этому месту особую таинственность. Они садятся на землю, ощущая слабые дуновения ветра, которые будто играют между собой в какую-то странную игру. Джодах грустно улыбается за всей своей работой, саморазрушением и попытками восстановить мировой порядок, он стал забывать за что борется, за что кладёт на этот алтарь своё здоровье и благополучие. Иногда просто стоит остановиться, отдохнуть и осмотреться. В глазах Джодаха отражается танец светлячков и зарождения чего-то нового и незримого, что понимает лишь он и Смотрящий. Его пальцы осторожно пробираются под чёрную перчатку и постепенно снимают её, ощущая морозный холод, неимоверную гладкость и мягкость кожи. Взгляд Смотрящего выражает смущение, предвкушение и немую просьбу. Джодах улыбается и, прикрывая глаза, дотрагивается своим лбом до лба друга. Пурпурные искры сцепляются в особом танце с чёрным туманом, превращая это в нечто новое и неизведанное. Щёки горят огнём, пока незримое как мёд тепло разливается по телу. Спустя продолжительное время их связь разрывается, оставляя после себя тепло и еле уловимый запах чего-то сладкого, но при этом давно забытого. Взгляд Смотрящего выражает трепет, смущение и счастье. — Я рад, что смог сделать тебя счастливым. Смотрящий кладёт свою голову на плечо Ави и вместе с ним смотрит на чернильное небо, с плавными переходами фиолетовых, голубых и розовых оттенков, усыпанное миллиардами перешёптывающихся между собой звёзд. И две из них светят особенно ярко, освещая путь к просветлению и возвышенным чувствам остальным. Однако их ли это звёзды? Тот ли это путь, который он должен выбрать? Наверное, но это не сейчас, когда-нибудь потом. — Друг, я не понимаю, как мне помочь Лололошке. Я не имею право глобально влиять на исходы и сюжет, поэтому просто вызволить его не имею право. Взгляд Смотрящего выражает вопрос. — Да, я понимаю, но это рискованно. Я не знаю, смогу ли я после отправления в пустоту взаимодействовать с Междумирьем снова или вход мне туда будет закрыт навсегда. Взгляд Смотрящего выражает задумчивость и прозрение. — Ты что-то придумал?! Взгляд Смотрящего выражает счастье и неуверенность. — Дружище, ты гений! Как я раньше до этого не додумался! Однако хватит ли моей остаточной магии для пробития этого барьера? Крыло Джодаха взмывает вверх, чуть не задев Смотрящего. Взгляд Смотрящего выражает уверенность. — Ты как всегда прав. Только для начала надо посоветоваться с Сан-Франом. Я могу, конечно делать такие вещи без его ведома, но в этой ситуации мы должны воссоздать это шоу с нуля. На шахматную доску на сторону чёрных опустится новый игрок. Ещё раз спасибо, дружище! — кричит Ави, исчезая в пурпурных искрах, которые рассыпаясь в разные стороны, постепенно исчезают. Взгляд Смотрящего выражает предвкушение и счастье. Время продолжает смотреть на звёзды уже в одиночестве, наслаждаясь их истинной скрытой красотой. Есть в их связях и тихих разговорах, не слышимых обычным человеческим слухом, своё очарование, таинственность и скрытый смысл, непонятный уже никому, даже Смотрящему. И это больше всего восторгает. *** Джодах сразу телепортируется в кабинет к Франу не сильно заботясь о том, кто будет там находиться. Посреди города появляться было бы не самой лучшей идей — это как ходить с ярко-красной мишенью на спине с фейерверками. Сразу несколько бумаг падает на пол от резкого потока ветра. Франческо в полуобморочном состоянии лежит на столе, сжимая в ослабевших руках палочку. Дела на фронте идут хуже некуда. В начале своего пути он предполагал, что количество жертв превзойдут все его возможные прогнозы, но не думал, что настолько. Сил на поддержание купола уходило всё больше, а выход из этого проклятого лабиринта не находился. Цели Эбардо всё так же были не ясны, а попытки прорвать линию фронта оканчивались неудачами. Руки медленно опускались вниз, как и отяжелевшие веки. Надежда связаться с Лололошкой через червефон окончательно угасла, как и желание продолжать это всё. Жертвы кажутся бессмысленными, а каждый новый ход в этой чёртовой игре в шахматы приводит лишь к очередной потере фигуры. Фигуры белые и чёрные летят в разные стороны, а секундомер продолжает отсчитывать секунды до проигрыша одной из сторон. Фарагонда на износе, Ашра в госпитале с тяжёлым ранением, Седрик в Эрессии не справляется с воспроизведением оружия, а остальные либо ещё как-то держаться на ногах, либо лежат на больничной койке, либо под слоем земли, где никто им не положит цветок гвоздики, поставить свечку или гранитную плиту. Фран надеется, что хоть на том свете они счастливы, не вспоминают о ужасах, которые им довелось пережить и смотрят на них с улыбками, желая им только счастья и процветания. Эльф еле поднимает глаза на Джодаха. Выглядит это зрелище жалко, печально и очень страшно, из-за чего сердце разрывается на части. Его кожа стала белой как лист, ярко-фиолетовые глаза приобрели серый цвет камня, от мешков не получается избавиться ни с помощью сна, ни с помощью косметики. Ангел осторожно касается спины Франа и замирает на месте. Его пальцы чуть подрагивают, а глаза расширяются и становятся похожими на два блюдца. Трещина, огромная трещина проходит через искру Франа, расползаясь в разные стороны, словно ткань времени, обнажая внутреннюю черноту и пустоту. «За что ты так с собой?» — думает Джодах и сразу ошарашенно отшатывается. Только сейчас ангел видит в Фране себя, то как он выглядел для Смотрящего, как он выглядел со стороны. В его голове будто включается яркая воображаемая лампочка, которая своим ярким светом заливает всё вокруг. План огромных масштабов, представляющий до этого лишь отдельные куски и отрывки, преобразовывается в одну единую чёткую линейную схему. Будущее открывает перед ним свои чарующие двери, сбивая сильным потоком с ног. Ответы пришли вовремя и поздно. Их никто не ждал и ждали одновременно все, главное сыграть в этой партии решающий раунд сделать финальный ход, который решит исход этой битвы длинною в два года. — Slip out off, — шепчет Джодах, забирая у Франа палочку. Маг не успевает всё как следует осмыслить и понять, как проваливается в глубокий сон. Ангел берёт его на руки и кладёт на кожаный диван, стоящий неподалёку. Червефон лежит на столе, и он цепляет его на ухо. В глубине души он надеется, что сможет пробить магический барьер с небольшим количеством оставшейся у него божественной магии. — Лололошка, ты меня слышишь? Молчание длиться мучительно долго, но всё-таки его прерывают. — Джодах! Джодах, боже, прости меня, прости! Как я рад тебя слышать! — даже сквозь мысли всё ликование парня чувствовалось. Ави чувствует как слёзы собственного счастья медленно текут по щекам, заставляя промокнуть одежду. Из его горла начинает сквозь стену усталости пробиваться тяжёлый истерический смех, который помогает снять напряжение и давление, копившееся где-то в глубинах мозга Джодаха. — Я так скучал, — плача говорит Джодах. — Я думал, что потерял тебя, винил, что бросил в тот роковой день. — Ты не виноват, никто не виноват. Я не могу здесь находиться и будто схожу с ума. Меня будто что-то съедает день за днём, то чему я не могу противостоять, то что я не могу поменять. Я меняюсь и меня это пугает. Я не хочу меняться, я хочу выбраться отсюда! — последние слова, пропитаны отчаянием и безысходностью. — Ох, мой маленький мироходец, у меня есть план на этот счёт. Да он жестокий и явно тебе не понравиться, но у нас не выбора, у нас нет второго шанса. Это единственный способ выжить. Да тебе придётся вместе со мной ещё раз поторговаться с совестью, заставив её закрыть глаза на некоторые вещи, но на этой шахматной доске осталось слишком мало фигур для манёвра. Лололошка молчит: он не знает, что ответить. Он сейчас крайне растерян и подавлен. А уставший мозг без сна, из-за простого заклинания, отказывается нормально работать и выдаёт лишь хруст и скрежет пружин. — Хорошо рассказывай свой план! — голос Лололошки звучит уверенно. — У тебя же в кармане до сих пор лежат таблетки? *** — Нет-нет и ещё раз нет! Ты не можешь так поступить! Должен быть другой выход! — кричит Фран, силой ударяя по столу, из-за чего канцелярия на нём подпрыгивает. — Франческо, не веди себя как ребёнок. Признай, что выбора у нас другого нет. Да, это жестоко, да с точки морали это ужасно! Однако ты ещё одну перегрузку не выдержишь, никто из существ больше не выдержит! Подолы плаща Джодаха развиваются, а крылья чуть подрагивают от напряжения и злости. — Выбор есть всегда! Ты не понимаешь! Как же даски? Поселение Джонни?! Разве эти жертвы так необходимы?! — Если я скажу да ничего не изменится, если скажу нет, то обману сам себя. Разве за эти два года ты не понял одну прописную истину: «Война жаждет жертв, и, когда их число её удовлетворит, она остановится». — Джодах, ты слишком заигрался в бога! Тебе плевать на чужие жизни! Эта война никак на тебе не отражается! Для тебя разрушение очередного мира — это просто обычная история и вид. Для тебя миры ничего не зна- Франческо не успевает договорить. По его лицу прилетает удар. Щека горит огнём, пока эльф прижимает свою руку к щеке и полным ненависти взглядом смотрит на Джодаха. Маг осекается. Джодах смотрит на свои руки и пытается сдержать подступающие слёзы. Плащ падает на пол, перчатки летят туда же. Копьё выпадает из рук. — Вот как на мне отражается война! Это не простая смерть вашего мира, это возможно, смерть всей вселенной. Она не переродится как феникс, не возведёт новую, она схлопнется! А схлопнувшаяся вселенная не самое приятное зрелище! Все события смешиваются и происходят бесконечно! Сейчас я шагнул в сторону, а в схлопнувшейся вселенной я бы шагал бесконечно. А трещины следствие взаимодействия с парадоксом и его осколками. Моё тело повреждается, они высасывают из меня остатки сил, но я должен довести всё это до конца! Финал должен наступить, каким бы жестоким и печальным он не был! Да большинству богов плевать на работу вселенной, на миры, на в принципе время! Большинство из них интересует только потеря собственных сил! А что я? Работаю на износ, в попытках восстановить баланс и уменьшить отклонение от этой прямой. Я чувствую боль, мне страшно, я не могу летать и у меня нет тех сил, которые обеспечивали мне ту безопасность и комфортную жизнь. И единственное, что я могу полезного сделать так это сражаться и принимать решения. И я принимаю такие решения не из-за собственной жестокости, а потому что никто другой не в состоянии взять эту ответственность на себя! — Джодах тяжело вздыхает и продолжает: — Однако это решение уже не зависит только от меня. У тебя есть право голоса как и у Лололошки в этом вопросе, но мне страшно даже предполагать, что ты выберешь. Когда я об этом думаю, мне становится ещё страшнее, что слишком много зависит всего от трёх существ. В любом случае тебе выбирать, Сан-Фран. — Джодах, я-я не хотел! Я-я…. Фран не может собрать свои мысли в кучу и сформировать чёткое единое предложение, которое успокоило бы их обоих. Однако натыкаясь на чёрные трещины на чужом теле и костяной скелет крыла, мысли и слова сразу рассыпались словно карточный домик. — Как жестоко наверное позволять существам любить себя, ты лишь обещаешь им, что однажды разобьёшь им сердце? Мы лишь выстраиваем линию из домино, где за одним кирпичиком упадёт следующий. А к концу всё равно будет разрушено всё до основания. И ты обернёшься назад и поймёшь, что от всех взаимоотношений, взаимосвязей и дружбы с любовью остался лишь хаос и руины. — Да-да, наверное. Я чувствую стыд и при этом большую ответственность. Мне кажется, что стоит сделать один неправильный шаг и всё развалится. Что есть другие решения, есть другой выход, другой выбор. Однако не является ли это чувство лишь аллюзией, жалким подобием на него. Как сказал Фарагонда: «Мир — это серый монохром, где нет хороших и плохих поступков, есть лишь градация серого». И знаешь она права. Сделаем это! Поступки требуют решений, Которых ты не можешь. От страха или от сомнений Тебе продолжат помогать. А ты идёшь всё дальше-дальше Всё слушая счастливый блеф. Забыв о том, что было раньше: Про счастье, радость и успех. Ты плачешь горькими слезами От счастья, горя и тоски. Уже не зная как словами О помощи ты попроси. А ты молчать всё продолжаешь Не видя выхода из стен, Что ты так часто воздвигаешь, Чтоб убежать от всех проблем. И вот та финишная прямая, Который ты вроде не рад. Неужто выдохся сдавая, Свои позиции назад. *** Лололошка смотрит в одну точку раздумывая над словами и планом Джодаха, который так глубоко его ранил. Однако в чём-то он безусловно прав: эта партия должна подойти к концу, к финалу. Ходы становится делать невозможно. Партия подходит к концу, короли стоят на одном месте не двигаясь. Ферзи держат мечи наготове в ожидании конечного исхода. Очки отлетают в стороны, пряди волос разлетаются в разные стороны. Боль от наручников обжигает с новой силой. Чувства в груди тлеют. По его губам проводят большим пальцем. Тяжёлый выдох покидает лёгкие. Всё это начинает походить на Стокгольмский синдром, где жертва влюбляется в хищника. Только непонятно, чья любовь более больная. Его или Эбардо. Лололошка — яд, запретный плод и красивая иллюзия, до которой никто не сможет дотянуться. Даже становится грустно от того, что эта последняя игра на шахматной доске и сцене. Финал этой пьесы будет более, чем печальный. Его металлический привкус ощущается на языке, вместе с порохом и сыростью. Лололошка наклоняет голову в левую сторону, смотря в ядовито-зелёные глаза напротив. Он ждёт, когда Эбардо начнёт разговор, дабы разбавить тишину и лёгкое напряжение между ними. — Ты когда-нибудь любил? — его голос звучит измученным и слабым. Эбардо война сильно потрепала, все его планы о быстром захвате Поэны рассыпались в первые дни. Два года слишком длинный и короткий срок, за которые все теряют какую-то веру на победу, на мирный исход и просто хотят вернуть прошлое. Однако прошлое ушло навсегда, запечатав остатки себя в страницы книги, страницы истории их истории. — Не знаю, возможно. По словам Джодаха, много и не раз, но всё это заканчивалось плачевно. — Ясно. Эбардо чувствует как его сердце предательски сжимается от каждого вздоха. Это странное чувство переполняет его и заставляет руку с утёса сорваться. Крепкая хватка теряет какой-либо вес и значимость. Эбардо в отчаянии и чем ближе конец, тем больше он не жалеет узников. В плен больше никого не забирают — убивают на месте. Чем слабее человек, тем больше он пытается компенсировать свою ничтожность силой. Это заставляет уголки губ Лололошки дрогнуть, а в глазах загореться азарт и надежду, однако его приходится притуплять, чтобы Эбардо увидел в нём равного себе, потерявшего всякие надежды и желание к существованию мироходца. — Тебе может показаться, что я на такое не способен, но все мы были детьми. Раньше моя мама часто рассказывала нам детские сказки, чтобы мы поскорее уснули. Отличие от других было в том, что там не было счастливого конца. Было в этом что-то реалистичное. Никакого счастья, никакого долго и счастливо только боль и пустота. Рассказы были о рыцарях и драконах. Я всегда хотел быть героем. Но возможность ходить по другим мирам мне показала мне, что всё это пустое, что мои силы и желания столь малы и незначимы! — Согласен звучит смешно или полный бред. Именно поэтому ты впал в пучину азартных игр и пари? Лололошка приподнимает одну бровь вверх, пока сигаретный дым наполняет лёгкие. — Да. Азарт и адреналин — это было то, что я искал и то что давало мне почувствовать себя живым. А тебя делают живым твои друзья, победы и тёплые слова, наверное? — эти слова произносятся с излишним пренебрежением. — Не знаю можно ли это назвать счастьем или чем-то похожим на него. Я давно не понимаю, что чувствовать. И сейчас не понимаю. Понимаешь, я устал бороться, сражаться и пытаться хоть на что-то повлиять. Я устал. Я-я хочу заключить пари…. Глаза Эбардо сразу зажглись ярким зелёным огнём. Сигарета догорает до фильтра и больно обжигает кончики пальцев. — Хм, и что же ты хочешь мне предложить? Эбардо злобно улыбается и протягивает Лололошке свою руку, которая горит зелёным волшебным огнём, который не может причинить вред своему физическому носителю. — У тебя есть ещё неделя, чтобы сломать меня. Мне не важно какими способами ты это сделаешь. Сломаешь меня можешь забирать мою силу и искру, нет, и ты отправишься в Тюрьму Времени вместе с Джодахом! — Ты решил использовать мою слабость против меня. Умно, но с чего бы мне соглашаться на такие условия? Если ты за два года так и не сломался, то как это решат семь дней? «А он не такой тупой каким кажется. Что ж у меня есть ещё один туз в рукаве!» — Тебе уже нечего терять. Через восемь дней заканчивается твоё пари, а дела у тебя явно идут плачевно. У тебя просто нет другого выбора кроме как хвататься за маловероятный шанс и надежду на удачу. Она же тебе сейчас улыбается, разве нет? Его губы растягиваются в широкую улыбку, а глаза приобретают лихорадочный блеск. В душе хочется посмеяться над тем, как его слова для Эбардо приобретают оболочку и становятся прописной истиной. Может стоит добавить в это спокойствие немного перца? — А ты не думал, что среди твоих может быть предатель? Всё-таки Фран каким-то образом узнаёт о твоих планах, а я к своему сожалению, даже малой частью сил не могу воспользоваться. Кажется на чьём-то корабле появились крысы. Как думаешь, как это повлияет на будущее? — Хорошо по рукам. Я тебе обещаю, что через такое ты ещё не проходил! Эбардо с силой впивается в руку Лололошки и дёргает его на себя, смотря в ему в глаза, в самую искру, пытаясь без слов передать весь тот ужас и мрак, который его ждёт. Лололошка нервно сглатывает: ему не нравится та чернота, которая плещется на дне зелёных глаз. *** Фран смотрит вниз с башни. Он снова стоит в позе номер три. Ноги в этот раз подкашиваются толи от страха высоты, толи от предстоящей речи, толи от очередного недосыпа. Его глаза обводят существ внизу. В их глазах отражаются почти угасшие золотые проблески надежды, ярко горящие огни страха и боли. Их не хочется таким образом добивать. Они этого не заслуживают, они не должны это слышать, а Фран не должен это говорить. Всё идёт неправильно, а само время будто злобно насмехается над ними вместе с матушкой судьбой. Сердце гулко стучит в груди, отдаваясь толчками крови в висках. Напряжение нарастает, палочка с силой сжимается в руке, того гляди и послышится хруст. По щеке непроизвольно стекает слеза, а рот открывается и начинает произносить речь: — Уважаемые жители Поэны, с прискорбью хочу сообщить, что Лололошка, которого мы все уважали и считали своим героем, другом, товарищем, а некоторые и наставником предал нас и присоединился к Эбардо. По толпе протекают, словно волны, голоса. Фран врёт беспородно, безбожно и обо всём. Как он может так обойтись с Лололошкой. Тем кто поверил в него, поддержал и всё время помогал, а сейчас он стоит и говорит, что Лололошка предатель. Об этом даже смеяться не хочется. Мало кто заметил, но в честь этого невозможного мироходца, который все эти два года терпел пытки Фран оделся во всё голубое. Белый корсет стягивает талию, светло-голубая рубашка с рукавами фонариками прибавляет образу строгости, а рваные светло-голубые джинсы самобытности и не сковывают движения. Слёзы всё текут из глаз не переставая ведь именно после этих слов вера остальных разобьётся на тысячи мелких осколков. Прежнее восприятие мира навсегда пошатнётся и не сможет оправиться. Сердце жалобно стонет, даже кричит, пытаясь отговорить его от этих слов от этого решения. Торги с совестью начинаются. Здравый рассудок вместе с ней кричит: они пытаются перекричать друг друга, из-за чего в голове всё смешивается, превращаясь в клубок, который не получиться никогда распутать, а в ушах стоит оглушающий звон. «Нам надо придерживаться плана! Иначе зачем Лололошка так долго терпел?! Разрушение грозит всей вселенной, по словам Джодаха! Нейтралитет сохранять не получится!» — кричит здравый рассудок. «Это жестоко и несправедливо по отношению к даскам! Их почти не осталось! За войну они и так настрадались, они заслужили хоть каплю счастья, ощущения безопасности, того что они смогут облегчённо выдохнуть!» — кричит совесть. От этих криков хочется разбить голову об стену или проткнуть барабанные перепонки лишь бы больше этого не слышать. — С разрывающимся сердцем я сообщаю вам о полной эвакуации города! Я буду держать купол до последнего! Я выяснил цель Эбардо и не допущу того, чтобы он до неё добрался! Эвакуация начнётся сегодня, берите с собой только самые нужные вещи, возможно через пару дней Междумирья и вовсе не будет существовать! Хотел бы я надеется на то, что мы когда-нибудь увидимся снова, но очень сомневаюсь! Франческо удаляется под громкие крики. Эльф думал, что сказав всё это ему станет легче, но ему стало только тяжелее. Огромный камень виснет на его душе и шее, перекрывая доступ к кислороду. Совесть вопит, когда он идёт к Храму Времени. Тяжёлые двери открываются, впуская его в священную благодать. Сразу чувствуется запах воска, мёда и миндаля. Золото блестит в свете ламп, создавая атмосферу чего-то возвышенного и радостного. Тихий звон колокольчиков сливается в один единый мелодичный звук, заглушая разговоры с совестью, моральные угрызения и головную боль. Фран становится на колени и принимается шептать долгую молитву, замаливая свои решения, свои действия и молясь за упокой всех существ, отдавших свою жизнь за мир, спокойствие и ради своих и чужих амбиций. *** Лололошку ведут через бесконечное количество коридоров, которых с каждым его шагом по мягкому ярко-красному ковролину становится всё больше. Факела слабо освещают пространство, создавая особый полумрак, который отяжеляет тело и веки, словно невидимое одеяло. То тут, то там на стенах висели гобелены и портреты Эбардо, который своим ядовитым хищным взглядом сопровождал его по замку. Впереди него идут два мироходца чьи имена он не помнил да и не собирался запоминать. Их в любом случае ждёт забвение и железный крест с надписью: «Помним, любим, скорбим». Идя по этому открытому пространству, не стеснённому мокрыми стенами, Лололошка чувствует страх, даже панику. Он будто нарушил самый страшный закон в своей жизни, перешёл запретную черту, за которой последует наказание, ещё более тяжёлое, чем до этого. Где его окончательно сломают, прочный железный каркас даст трещины и полетит куда-то вниз на встречу болоту, навстречу вечности, навстречу пустоте. Единственное, что спасает, так это осознание того, что все эти воспоминания в любом случае превратятся в дымку, станут настолько незначительными и неважными, что собственный мозг их поглотит приняв за сбой в системе и за дополнительное питание для себя. Хочется убежать, скрыться и хоть как-то выплеснуть весь свой гнев и напряжение, копившееся месяцами на своих сопровождающих, но Лололошка даже это при всём своём желании сделать не может. Его запястья обрамляют два железных браслета, которые хоть и выглядят безобидно, но на самом деле являются довольно сильным сдерживающим средством. При попытках схватиться за оружие, какое бы то ни было его бьёт током, а простое заклинание может придать им довольно ощутимый, как у двух довольно крупных гирь. Его заводят в достаточно просторную ванную, которая по наличию светлых оттенков явно не соответствует мрачному серому дворцу. В чугунной ванне плещется вода с пеной. В специальных местах установлены подожжённые благовония с запахом хвои и сирени. Свечи отбрасывают причудливые тени на стены. Вся атмосфера вызывает приятное чувство спокойствия и умиротворения, однако не стоит забывать, что всё это фальшь, один из способов усыпить бдительность. Однако при этом не стоит забывать, что это обычная ванная, где нет ни лавы, ни кислоты, только обычная вода. Грязная одежда вешается на стул и Лололошка погружается в воду, которая сразу обжигает свежие раны. Вода частично переливается за бортики, заставляя плитку промокнуть и стать скользкой. Краем уха парень улавливает звук от открывшейся двери, которая сопровождается утробным плачем полным печали и одновременно злости. Понять, кто это не так уж и сложно — Имрепток. Лололошка лишь со временем осознал всю пользу, которую он приносит. Во-первых явный намёк на возможный исход в случае попытки выбраться из цепких паучьих лап, попытках предать его или возразить что-то против его идеалов и интересов. Во-вторых существо, которое уже никогда не сможет от тебя убежать и которым легко манипулировать. В третьих это бесплатная рабочая сила, которая не будет возникать, так как попросту боится тебя и твоих действий, которые могут привести к твоей смерти. — Г-господин, Эб-Эбардо выдал вам новую одежду и рас-распорядился, чт-чтобы я в-вас помыл. — Делай что велено. И не смотри на меня так испугано: я даже при всём своём желании не смогу тебя даже ударить. Меня сковывают цепи и договор, контракт, называй как хочешь. Да и тем более ты сейчас на уровне тех, кого твой господин так яро уничтожает. А я не бью слабых. — Д-да, к-конечно, пр-простите, что усомнился. Лололошка окинул быстрым взглядом бывшего мироходца. На руках Имрептока, находятся те же браслеты, что и у него. От страха ли это, что он может убить своего господина, ибо терять ему нечего или один из способов защитить его от самоубийства, остаётся пока загадкой. Потоки пены от шампуня с запахом лайма, мяты и свежести смывают пыль, грязь и кровь. Имрепток по каким-то причинам над ним не издевается, не бросает колкости или оскорбления в его сторону за убитых товарищей, как остальные. Но товарищи ли они ему? Или он та же жертва обстоятельств, что и он? Что ж сейчас это не имеет значение для него, однако заручиться его поддержкой будет весьма неплохо. Лололошка прикрывает глаза и растворяется в приятном блаженстве и тепле. Полное отсутствие прикосновений играет с ним в особую игру, пока мироходец ходит по тонкому лезвию ножа. Однако через двадцать минут, даже такой приятный массаж превращается в настоящую пытку. — Вы переодевайтесь и выходите, я проведу вас в столовую. Имрепток учтиво кланяется и выходит. По его дрожащим губам было прекрасно видно, что он хочет что-то сказать, но в последний момент одёргивает себя будто от невидимого огня. Лололошка придирчиво окидывает взглядом одежду и на секунду позволяет себе смягчиться в чертах. У Эбардо несмотря на его моральное уродство определённо есть вкус в одежде. Синяя рубашка, посередине переходящая в белую с продольными полосками, застёгивается на все пуговицы. Ярко-голубые штаны, высокие зелёные ботинки и самое ужасное зелёный ошейник с шипами и длиной цепью. Вопросы здесь вызывает не сам аксессуар, а длина цепи. Обычно цепи специально делают короткими, чтобы держать свою жертву в зоне досягаемости, чтобы в любой момент её можно было резко дёрнуть на себя. Такой выбор вызывает диссонанс в голове и одновременно иронию столь экстравагантного выбора. Лололошка выходит в коридор, где переминаясь с ноги на ногу его ждёт Имрепток. Пару секунд они идут молча, пока Лололошка не решает завести диалог. — Тебе нравится прислуживать ему? — Я-я н-не понимаю о ч-чём вы! — Всё ты прекрасно понимаешь, не делай из меня дурачка. Сейчас от твоего ответа зависит твоя будущая новая жизнь, которая знаешь ли может так и не настать! — Н-нет. Я-я спустя д-долгое вр-время осознал свои ош-ошибки и хочу измениться! В-возможно даже ос-остаться в деревне Д-Джонни навсегда. Н-наконец почувствовать себя человеком! — Принесёшь к восьми часам вечера бутылку вина или абсента в комнату? — Д-да, хорошо. Такие откровения дают льду от сердца Лололошки чуть оттаять. Он тоже жертва обстоятельств и это одновременно радует и огорчает. Они выходят в столовую, где на полу валяется десяток мироходцев, чья кровь заливает пол и идеально белую скатерть, а посреди всего этого стоит Эбардо, сжимая в одной руке скинтонит, а в другой бокал с вином, который с каждым новым глотком всё больше пустеет. Имрепток стоит не жив, не мёртв. Лололошка пребывает в некотором подобии шока, он, конечно, знал, что его слова повлияют на Эбардо, но не ожидал, что так быстро. Возможно причина кроется в другом, ведь такой глобальный толчок к действиям не могут дать простые слова. Глаза Лололошки бегали от одного лица мироходца к другому и постепенно картина складывалась в один единый пазл. Все убитые когда-то помогали Лололошке вызволять дасков из плена и убивать своих товарищей. Справа лежит тело Наии. Она была хорошим и довольно эрудированным собеседником. Наии прекрасно разбиралась в технике и другом оборудовании. Ей не прельщали идеи Эбардо с самого начала, но жажда власти слишком соблазнительна и ядовита. Наии с помощью скрытого червефона в стенах этого здания рассказывала ему о том, как здесь устроена система безопасности. Слева лежит Кристоф. Он был частью гильдии пряносников. Обладал хорошей физической силой и недужим умом. Он разработал систему входов и выходов, при которой он находился вне поле зрения Эбардо и всевидящего ока. Идеи Эбардо его устраивали до того момента, пока число жертв не перевалило за сотню. Пока отношение к другим существам не стало казаться чересчур жестоким. А глаза всё его бегали вспоминая имена, должности и огромный вклад, что они вложили в их маленькие победы. Стена из чёрных фигур падает замертво и убирается с доски. Эбардо поворачивается окидывает Имрептока и Лололошку скучающим взглядом. Волшебная палочка заставляет все трупы вместе с кровью исчезнуть, а на столе появиться множество еды. — Имрепток, можешь быть свободен. — Д-да, г-господин, — говорит мироходец и, неуклюже кланяясь, пытается скорее исчезнуть из поле зрения своего повелителя. — Присаживайся. Эбардо садится за другой конец стола указывая Лололошке на стул на другом конце. Парень неуверенно садится. Этот стол будто подчёркивает ментальные уровни, на которых они находятся. Они довольно далеко друг от друга, из-за чего один никогда не дотянется до другого. А попытки подтянуть своё тело к следующей ступени обернётся провалом. Лололошка накладывает на тарелку себе небольшое количество салата и наливает в хрустальный бокал немного воды. Говорят перед смертью, казнью и наказанием не напьёшься и не надышишься. Чистая правда, все потребности организма отходят на второй план и становятся неважными. Руки располагаются чётко на коленях, взгляд холодный и спокойный устремляется на Эбардо. Быстрее начнётся, быстрее закончится. Разговор он не начинает — этикет. — Что ж вижу ты уже готов, иди за мной. Эбардо протирает рот точечными промакиваниями тканевой салфеткой. Лололошку не ведут, а буквально тащат за собой с помощью магии, хотя никакого сопротивления Лололошка не выказывает. Он смирился со своей судьбой, принял свою участь, но сердце успокоить не получается. Его заводят в спальню в готическом стиле, где из ярких оттенков есть только зелёное покрывало. Щелчок замочной скважины звучит слишком громко, будто гром средь ясного неба. Лёгкие медленно наполняет свинец. Пальцы дрожат, пока проводят по махровому покрывалу, дабы ощутить его мягкость. Лололошка понимает, к чему всё идёт. Ему становится по-настоящему страшно. Хочется изменить своё мнение, дабы избежать боль, избежать такую страшную участь. Лололошка сейчас идёт по тонкому канату, балансируя на нём и стараясь не упасть. Не стоит показывать эмоции, страх, не стоит в принципе здесь находится. К горлу подкатывает тошнота и крик, но время терять нельзя, слишком дорого это обойдётся ему. Его целуют мокро, грязно и порочно, прокусывая губы до крови. Шею прокусывают до крови. Слово нежность и любовь сюда не подойдёт никогда. Лололошке противно, хочется убежать и спрятаться от этого ужасного взгляда хищника. С каждым предметом одежды уверенность в своих решения всё меньше. Равновесие на канате теряется. Зрачки от ужаса сужаются, когда раздаётся щелчок ремня. «НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! Я НЕ ХОЧУ! НЕТ-НЕТ-НЕТ!» — кричит воспалённый мозг. А затем боль, ужасная разрывающая на куски боль. Одна яркая вспышка заставляет в глазах потемнеть, но потерять сознание — непозволительная роскошь. Браслеты, имеющие ощутимый вес, вжимают его руки в изголовье. Он чувствует как по внутренней стороне бедра что-то течёт. Лололошка не хочет смотреть что там, но подозревает что кровь. Вся картинка превращается в размытые пятна зелёного, чёрного и красного. Быстрые движения начинаются, а оглушающий крик боли разрывает голосовые связки и разносится эхом по замку. Из глаз текут слёзы, которые различают яркую светящуюся улыбку и два пропитанных похотью и своими низменными желаниями изумруда. Голова кружится, видимо, он потерял около литра крови. Сознание медленно и верно покидает его, но темнота не решает сжалиться над ним и забрать в свои объятия. Сколько прошло времени? Час? Два? Это не имеет значение, главное, что всё это прекратилось, но облегчение не наступает, оно теперь никогда не наступит для него. Лололошка не может уснуть, ощущая, как его заклятый враг спокойно спит рядом и размеренно дышит. По щеке скатывается самая горькая, самая обжигающая и печальная слеза. Лололошка слышит хруст собственного каркаса личности, который впервые за столько лет дал трещину. Его изнасиловали, им воспользовались, его унизили как бы говоря: «Это то, на что ты согласился!» «Лололошка, ч-что он с тобой сделал?!» — раздаётся встревоженный и дрожащий голос Джодаха. «Изнасиловал. До этого накормил и пригрел как котёнка, чтобы затем жестоко растерзать», — отвечает ему Лололошку. На другом конце провода мучительно долго молчат. Невольно мироходец представляет, как Джодах вырывает перья на собственных крыльях, а по его щекам текут те же горькие слёзы, что и у него. «Мы можем реализовать наш план сейчас, если ты больше не можешь»… «Я дал ему неделю. Я справлюсь. Обязательно справлюсь». «Нет не справишься, если не отключишь свои эмоции полностью». «Алкоголь, таблетки и никотин». «Три вещи для самоубийства». «Уж лучше, чем ничего». *** — Как ты себя чувствуешь? — голос Эбардо звучит приторно ласково, он буквально ощущает победу под своими пальцами. Лололошка поднимает абсолютно пустой взгляд на него. Там нет ни синего блеска, ни яркого блеска, ничего. После каждого такого акта Лололошка просто заливал в свой организм литры алкоголя, которые помогали отключать мозг на пару часов. Во время процесса он пытался не думать, не сосредотачивать своё внимание на рвущей его боли. Так боль ощущалась не так сильно, так было проще жить, так было лучше. Мысли о друзьях тоже задвигались на задний план. Он вспоминал стихи, считал до тысячи и складывал числа в уме. Всё что могло отключить мозг он использовал. После каждой такой ночной встречи пачка сигарет заканчивалась ужасно быстро. Его трясло, пока он курил, отравляя свои лёгкие. Помогали только разговоры с Джодахом. Они говорили обо всём и ни о чём одновременно. Это помогало перенести все эти ужасы. — Хреново. Можешь меня завтра напоследок отвести к статуи Бога Времени? — Всё для тебя, кролик. Это обращение к своей персоне раздражает, но приходится терпеть, главное, что все его страдания скоро закончатся. Скоро история подойдёт к концу, чёрный король упадёт с доски, пока белый король, гордо подняв голову продолжит свой путь полный опасностей, приключений и друзей. На его губах расцветает тёплая, словно весна, улыбка, а на ресницах скапливаются слёзы счастья, которые стекают по щекам и впитываются в подушку. *** Сан-Фран стоит у обломков статуи. Палочка впервые за долгое время покоится в кармане. Это конец. Эта история не продолжится, не начнётся сначала, а Междумирье никто не восстановит. Здесь не будет задорного смеха, разговоров за крепкой выпивкой, не будет никаких существ. Никого не будет. Франческо не уйдёт отсюда как остальные, не тогда когда сюда придёт Лололошка, никогда его начнёт поглощать тьма. По его телу ползут трещины как у Джодаха, довольно иронично. Джодах стоит рядом с ним, положив руку ему на плечо, его голова склонена к груди, а в глазах отражается лишь золотой блеск, последних надежд, последних решений, последних мгновений жизни вселенной, прежде чем его судьба решится на этом алтаре. — Джодах, вы никогда не думали, что звёзды — это маленькие чёрные дыры, которые высасывают весь кислород, и ты понимаешь насколько маленьким и ничтожным являешься в этом бесконечном мире. — Наверное, Сан-Фран. Мы встретимся. Не в этой версии вселенной, так в другой. Всё сделано, ничего не изменить. Сзади слышатся шаги по мраморной плитке, которые разносятся эхом по всему помещению. Джодах даже не поворачивает голову лишь щёлкает пальцами. Слышится лишь звон цепей и гул пустоты. Пространство представляют собой разрушенную Поэну, где в центре всего стоит разрушенный портал. Джодах подходит к Лололошке, который смотрит на скованного цепями Эбардо. — Ты проиграл, Эо. Эбардо чувствует как его сердце летит куда-то вниз, победа, которая до этого была так близко стала вновь недосягаемым идеалом. — Условия моего пари были максимально странными. Ты знал, что может меня сломать, знал что это добьёт мою выдержку, но в любом случае ты бы проиграл. Пари не заключаются, когда одно из существ заключает его под алкогольным или наркотическим опьянением. Что ж в этой партии я собрал full house. На голую чёрную землю летит полупустая упаковка успокоительного и фляжка, из горла которой медленно выливается абсент. — А разрушил статую Фран по идее Джодаха, торговался с совестью я тоже из-за него, ибо понимал, что тебя ничего не остановит. Перед Эбардо падает червефон, в котором всё ещё шевелится червь. — Ты полюбил меня по-настоящему. Вот только хищником здесь оказался именно я. Терпеть, влюбить, а в конце отдаться! Схема сработала как-никогда прекрасно! Надеюсь, вечность поможет тебе осознать все свои ошибки. И да, Джодах, я хочу чтобы я никогда не появлялся в Междумирье ещё один парадокс нам не нужен. Лололошка садится на край этого островка, свесив ноги навстречу пустоте. Смотрящий прожигает Эбардо своим холодным взглядом и открывает портал. — Дружище, ты не против, если я здесь останусь не на долго? Взгляд Смотрящего выражает согласие. Джодах садится рядом с Лололошкой, накрывая его крылом. — Джодах, достоин ли я смерти? Я стольких убил, столько пострадало из-за меня, я создал столько проблем! Лололошка закрывает лицо руками. — Нет, Ло. Любое добро имеет свою цену. Это самое меньшее, что ты платишь за него. Ты всё забудешь и эта встреча навсегда останется лишь на киноплёнке моих воспоминаний. Лололошка достаёт волшебную палочку, а Джодах вычерчивает в воздухе символы. Белые полупрозрачные призраки животных: рысь и феникс, начинают резвиться и перекатываться средь ночных звёзд. Возможно это их последняя самая грустная и печальная встреча, но почему-то в это не верится.