Уйдём вместе

      Тихий стук, а затем долгожданный Костя входит в тёмную комнату.       — Здравствуй, Юра, — тихо говорит он. Спокойный голос не в силах скрыть радость, бурлящую в его сердце.       Юра радостно на него смотрит в ответ, кивая.       — Здравствуй, Костя!       Тёмные занавески, скрывающие лучи солнца, которые так и норовили спрятать Юру ото сна, портящиеся мокрые тряпки и скрипучий пол теперь не имели значения. Всё это Костя осветил своим присутствием он разрушил тоску, сковавшую всё тело и дух. Костя пришёл именно тогда, когда Юра нуждался в компании друга.       Костя слабо улыбается, как делал это всегда, когда ему было неловко. Его широкие плечи мешают ему стать незаметным, поэтому он сильнее прижимает руки к себе и горбит спину. Хотя Костя должен знать, что правильная осанка — это счастливая старость, он всё равно портит своё тело в угоду чёрт знает чего.       — Как ты себя чувствуешь, Юра? — тихо произносит Костя.       Почему-то Уралов постоянно обращался к нему по имени, в каждом предложении проскальзывало прямое обращение, словно он пытался сам себе доказать, что вот он, Юра.       — Могу одной рукой отнести тебя туда, куда захочешь! — гордо говорит Юра, Костя лишь мягко улыбается.       — Тогда, может быть, ты хочешь прогуляться?       — Ужасно хочу! Но ещё больше мне хочется познакомиться с твоим другом! Учитель или кто он там.       — Он учитель.       — Ну и отлично, хоть образованный.       — Но может, лучше пройдёмся? Пока утро и довольно тихо на улице.       — Да брось, Катька, твой дружок достоин того, чтобы я его увидел в живую! А то получается настоящая легенда.       — Раз ты хочешь, Юра, то я, конечно, познакомлю тебя с ним.       — Давай! Веди меня.       Юра старался не опираться на Костю, хотел идти сам, ощущая боль в ногах и животе. Ему совсем не нравилось, когда он находился в таком немощном состоянии. А уж если это видит Костя, грустит из-за этого, то кажется, что действительно лучше бы Юра умер.       — Напомни-ка мне, как его зовут.       — Александр Петрович Невский.       — Ага, значит, товарищ Невский. Сильно звучит! Небось, какой увалень, может, даже тебя в плечах больше.       Костя только ласково улыбается, будто ему вовсе смешно с его слов.       — Он духом сильный.       — Да это ясно-то!       Юра болтал весь путь до дома Александра Петровича, без умолку говорил то о погоде, то о настроении. Костя наслаждался его весёлым голосом, его свободой и даже наивностью. Ему не хватало такого уже очень давно, а теперь появилась возможность восполнить все свои потребности в общении. Но он не забывал о том, как Юра попал в эту деревню. И пусть разговоров о своём отряде Татищев избегал, Костя всё равно искал ответы в его намёках и поведении.       Юра всегда был таким. Весёлый и светлый друг, которого не волнуют печаль и грусть. На самом же деле Юра их избегал, топя всё плохое под тяжестью хорошего. Костя ему завидовал, он так не мог. Он погружался в себя полностью, даже если знал, что это его уничтожит.       — Вот если бы ты был прежним, то смеялся бы над моей шуткой! — без какой-либо обиды говорит Юра. Он давно привык, что Костя внимает ему молча, даже порой забывая о том, что нужно слушать.       — Извини, я прослушал.       — Я так и подумал, Кость.       — О чём ты говорил?       — Нельзя повторять одни и те же шутки по сто раз!       — Но это всего второй.       — Вообще-то третий, — хитро ухмыляясь, говорит Юра.       — Прости, Юр.       — Брось, Катька, не тебе стоит извиняться. Но повторять я всё равно не буду.       — Жаль.       — Тебе вовсе не жаль, не ври, — добродушно отвечает Юра.       — Но мне действительно жаль...       — Кость.       Он смотрит на Уралова так проникновенно, что Костя забывает, как дышать.       — Да... да.       — Вот видишь, — хмыкает Юра. — Лучше веди меня к своему другу.       — Ещё немного и дойдём.       Дома здесь почти одинаковые, отличают их друг от друга только окна. Где-то красивые занавески, которые от ветра немного колышутся. А где-то даже стоят небольшие ведёрки, а внутри них — цветы. Юра ласково провожает дома заботливых хозяев и переводит взгляд на тот, что стоит рядом с окраиной.       Интересен ему не сам дом, а те, кто сидят на небольшом крыльце. Дети бегают вокруг него, а два высоких мужчины сидят на небольших ступеньках. Знакомый Татищеву звонко смеётся, по лицу его растягивается улыбка. Такая яркая, будто всё, что с ними произошло, Юра сам себе выдумал.       Он замирает на месте, глядя на то, как Московский что-то говорит мужчине в очках, а тот начинает тихо посмеиваться. К бывшему командиру подбегает низкая девочка и что-то говорит, а Московский кивает и перекладывает со своей тарелки еду на её. Она радостно благодарит и убегает.       Это больно. Видеть такое тяжело. В горле встаёт ком, а глаза яростно сужаются. Рядом стоящий Костя напрягается, он ведь ничего не знает.       — Что тут забыл этот...       — Кто?       — Предатель! — кричит Юра. Он сам не замечает, как ноги его обретают доселе невиданную силу. Они двигаются так быстро, словно он летит.       Дети испуганно замирают, а смеющиеся мужчины замолкают. Все смотрят на то, как Юра вмиг достигает Московского и сильно бьёт его.       — Юра! — кричит позади Костя.       Но Юра не слышит. Перед его лицом только тела убитых товарищей и радостное лицо Московского. Его потрясло то, что он вообще смеет смеяться и просто жить дальше.       Как? Ведь позади осталось столько товарищей? Они все умерли напрасно? Чтобы их вот так быстро забыли?       По лицу Московского прилетает новый удар, а следом и ещё один. Юра бьёт его, пока по лицу Михаила не начинает течь кровь, а глаза его поражённо не откроются. Рядом едва ли не кричит мужчина в очках, он весь бледный. Костя, наконец отошедший от удивления, пытается оторвать Юру от Михаила.       — Прошу... — слышится рядом голос.       — Забыл, да? Всех их забыл? Гад! Предатель! И брата своего забыл? И парней! А сколько слов было! — кричит Юра, глядя ему в глаза.       — Юра, отпусти его! — даже Костя, который был сильнее всех, кого Татищев видел, не мог оторвать его.       Юрой двигало только холодное отчаяние. Такое чувство он обычно испытывал, когда кто-то из отряда умирал. После немых похорон друга в сердце Юра становился настоящим зверем. Он убивал всех, кого только мог. Фашисты от его рук гибли чаще, чем от чьих-либо других.       — Они умерли, а ты смеёшься!       — Юра, Юра!       Дети в страхе сжимаются, кто-то плачет, кто-то кричит. К дому подбегают удивлённые девушки, они зажимают рот руками, стараясь не издавать звуков.       Наконец Костя отрывает Татищева от Михаила. Уралов краем глаза замечает печальное состояние мужчины, на которого Юра набросился. Всё его лицо в садинах, по вискам течёт кровь, а губы улыбаются, словно ему смешно.       Жуть.       — Пусти меня, Костя! — вопит Татищев.       — Юра, прошу, послушай!       — Что? — кричит Юра. Он на грани. — Я убью его! Он нашёл новых, пока наши гниют в земле! Ты что, не понимаешь? Такие, как он, не знают пощады и сочувствия! Московский, и их загубит и нас с тобой с собой заберёт! Он как фашист.       — Не смей, Татищев, — встав с земли, Московский хищно улыбается. Кажется, будто всё, что Юра сказал — правда.       — Видишь, Костя? Он такой же, как и они!       — Ты хоть понимаешь, что вылетает из твоего поганого рта, идиот? — рычит Миша.       Костя испуганно смотрит на него, сжимая сильнее Юру. Сзади дети прячутся за Александром, а он закрывает некоторым глаза. Кажется, что если бы не они, то он бы сам их закрыл. На щеке у него капля крови.       — Ты — предатель! — орёт Юра так громко, что, кажется, Костя оглохнет.       — Я? — едва слышно спрашивает Московский, а через пару секунд раздаётся такой громкий смех, что всё внутри Уралова сжимается.       Этот смех схож с выстрелами, вот только делает их юнец, который только недавно за мамой бегал. А теперь он воин на поле боя. Вот и смех этот отчаянный, полный страха.       Защитная реакция, быстро понимает Костя. Да, о таком он слышал, но видит впервые.       — Предатель? — снова надрывно смеётся Михаил.       Юра молчит. Кажется, что он сам испуган таким поведением Михаила.       Московский прижимает ладони к лицу, ещё сильнее растирая кровь по нему. Его трясёт, словно он лист, движимый ударами ветра.       — Я? — снова спрашивает он. А потом замирает. — Да? Я?       Он смотрит теперь без отчаянного смеха. Теперь он ищет ответа. Ответа на то, что Татищев с радостью подтвердит.       — Да, — тихо говорит Юра. Косте хочется закрыть ему рот, чтобы он не сказал ещё чего-нибудь.       — Юра, умоляю, пойдём.       — Я? Да? — наивно, словно ребёнок, шепчет Миша.       — Да, — снова отвечает Юра.       Молчание ставит бывшего командира Юры на колени, он оседает, словно от удара пули. Он зажимает лицо руками, стараясь стереть с него кровь. Но всё в пустую. С такой грязью сделать без воды ничего нельзя.       — Они все будут проклинать тебя, — шипит Юра, нападая на слабого и немощного Мишу. — А больше всех — Коля.       Костя молча наблюдает за человеком, которым Юра наверняка раньше восхищался. А теперь он его же уничтожает. И лучше бы Московский встал и избил бы Юру, но вместо этого он сжимается, а затем тихо воет, словно волк.       Все замирают, и только Александр Петрович раскрывает рот так широко, а затем бежит к нему. Костя замечает, как по его лицу текут слёзы. Видимо, они и правда сблизились.       — Миша... — беспорядочно шепчет Невский. Его самого потряхивает, а здесь ещё и Московский плачет. — Миша, прошу, хватит...       — Коля, Коля, Коля... — только и раздаётся у его уха. Этих слов не слышат Костя и Юра, да и остальные различают беспорядочное бормотание.       А Саша слышит. Он всё слышит. И то, как стучат зубы Миши, и то, как его язык ударяется о зубы, но всё в пустую.       Ему больно и физический, и морально. Тяжело смотреть на то, как человек рассыпается на мелкие-мелкие кусочки. И Миша же был в порядке... Ведь они пару десятков минут назад болтали о всякой чуши и смеялись. Всё было хорошо.       Почему Миша так реагирует? Почему он рассыпается на части в руках Саши от беспорядочных слов? Почему продолжает говорить это имя?       — Миша, что с тобой? — тихо шепчет Саша.       — Я не предавал его, не предавал. Их всех не предавал.       — Верю, Миша, верю. Прошу, только успокойся.       — Никого не предавал, так получилось, так случайно вышло! — его шёпот превращается в молитву, которая разбивает сердце Саши.       — Да, Миша. Только, пожалуйста, хватит.       За Сашиной спиной раздаются голоса, выбегает Василиса. Она отдаёт приказы, уводит детей, заставляет Юру и Костю уйти.       И они остаются одни. Только жалостливый взгляд Василисы даёт Саше сил. Она даёт ему сил.       — Миша, прошу тебя, успокойся. Расскажи, что это всё значит.       Саше хочется его обнять, расцеловать, утешить, но он сдерживается. Не знает ведь, как Миша отреагирует.       Взглянув ему в лицо, Саша пугается. Видит перед собой настоящий ужас. Лицо всё в крови, даже земля от грязных рук смешана с ней. Саше так больно видеть его таким.       Замолкает Миша постепенно, но тихие всхлипы и завывания так не прекращаются. Он позволяет увести себя в Сашин дом, позволяет ему мокрой тряпкой касаться израненной кожи. Всё позволяет.       — Миша, друг мой, что с тобой?       — Я предал их.       — Но разве...       — Я их предал.       Саша непонимающе на него смотрит, стараясь понять, что он имеет в виду. Разве не он некоторым временем ранее говорил о том, что он их не предавал?       — Я предал брата.       — Что?       — Он умер из-за меня, из-за того, что я не смог его защитить. Недостаточно старался.       — Миша...       — Недостаточно, — горестно произносит Миша. И немеренное количество боли в его голосе убивает Сашу с каждой секундой.       Саша не знает, что ответить. Не бывал в таких ситуациях ранее, не читал, не учили.       — Миша, послушай...       Что делали бы умелые люди при виде такого состояния у солдата? Что сделала бы Василиса? Что сделал бы Саша?       И Саша делает самый отчаянный шаг, который, как он позже поймёт, сыграет во всей его истории ключевую роль. Он спрашивает его.       — Расскажи мне, прошу.       — Рассказать? — неуверенно и почти неслышно произносит Миша. Его всего трясёт.       — Да, пожалуйста, я хочу помочь...       И Миша не просто принимает его руку помощи, он отдаёт себя всего, как бы доверил свою жизнь братьям.       — День назад всё было хорошо, он смеялся, шутил, как умеет только он. С такой глупой и в то же время очень умной интонацией. Я уже не помню, что он говорил. Не помню ничего, кроме ощущения его... тела.       Саша судорожно вздыхает. Ему сразу представляются улицы голодного послереволюционного Ленинграда, тела полумёртвых людей, над которыми уже стоит смерть. Вот чего боится Саша. Но ещё больше ему не хочется, чтобы это видел Миша. Не хочется, чтобы знал. А оказывается, среди этих холодных тел лежит и один родной и очень близкий ему человек.       — Ночью я спал хорошо, — убийственно тихо шепчет Миша. — Не просыпался, даже не вспоминал почивших товарищей. Я просто спал. Тихо и бесшумно. Они вошли в эту тишину, прячась под покровом ночи и ломая меня медленно.       Картина всплывала в Сашином разуме, заставляя его мечтать, чтобы в ту ночь он был рядом, чтобы помочь, и спас. Саша бы спрятал Мишу под одеялом до утра.       — Я не знал, что он пошёл туда. Я не понял, не знал, — он спрятал лицо в ладонях, сгибаясь. — Я был командиром, а значит должен был первым узнать. Но Коля... он решил, что лучше не тревожить мой сон. Ну, или всё было по другому. Я не знаю. Я просто проснулся, ничего не понимая. А Коля... он бы точно мог так сделать. Хотя ведь знал, что ни на что не годен в бою.       — Он не стрелял? — шёпотом спрашивает Саша.       — Никогда. Не мог взять в руки оружие и всё. Он мог научить меня, а значит, умел. Но убить... Коля, — голос его срывается на плачь, почти болезненный вой.       Саша весь сжимается, ему хочется упасть на колени, просить прощения, что раньше ничего не понял, ничего не смог сказать. Он убивает себя за то, что не смог разговорить его раньше. Может быть, такого бы не вышло, будь Саша решительнее. И узнал бы он про чёртова друга Кости, про его отношение к Мише. И не пустил бы к нему даже под прицелом.       — Он не убивал. Только плакал, когда я убивал других. Он прятал от меня это, но я его знаю всю жизнь. Знал...       Это тихое и больное «знал» бьёт сильнее, чем что-либо доселе. Сашу это чувство скручивает изнутри, заставляя сглатывать желчь, поступающую от картин, которые рисуют в подсознании слова Миши.       — Татищев был одним из моих. Он один из младших и самых бодрых солдат. Он ненавидит немцев. Он презирает их только за язык, его не волнует ничего. Он себя не контролирует. Возможно, для него я стал одним из них. И я не понимаю, кто из нас в этом прав. Ты как считаешь, Саш?       Миша впервые поворачивает голову к нему, смотрит своими небесными глазами, доверяя, кажется, всё. Сашины глаза закрываются от тяжести слёз, выступающих на них.       — Я не знаю...       А Саша знает. Знает, что за своих он порвал бы любого. За детей, за Василису. И недавно в этот список вошёл Михаил Московский. Так неожиданно и резко, что Сашу до сих пор шатается от ветра его присутствия.       Но по другому это всё не представляется. Они на войне, а значит, здесь всё иначе. Может быть, время здесь превращается в быстрое и стремительное тело, которое убегает от советских граждан. Оно идёт быстрее, а значит и ценится больше. Вот и у них так.       — Вот и я не знаю.       Несмотря на покрасневшие глаза и слёзы, стекающие по щекам, Миша улыбается. Натянуто, едва заметно, но в уголках его глаз собираются морщинки, появлявшиеся всякий раз, стоило Саше рассказать ему какую-нибудь остроумную шутку, которую он, конечно же, не понял. Но ему нравилось то, что Саша уже считает что-то смешным и достойным для обсуждения. Поэтому, смеялся Саша — смеялся и Миша.       — За что он тебя ненави... — Саша застопорился на слове, поглядывая на Мишину реакцию.       — За то, что я бросил наших товарищей умирать.       Саша удивлённо распахивает глаза, закрывая приоткрытый рот ладонями. Мише кажется, что теперь он его боится.       Вдруг у Миши найдутся силы предать и их деревню?       — Я не мог поступить иначе. Так бы Татищев тоже был среди пепла. Коля бы... поступил так, он бы оставил меня там и спас живых.       Коля бы остался там, он бы не смог даже встать с колен, оставив Мишу. Он бы умер рядом с ним от голода или от страха. Но не ушёл бы.       Миша сжимает зубы, давя в себе всё. Ему не хочется об этом думать. Легче положиться на Колю, свалить всё на него, представить то, как он никогда бы не поступил, и делать.       Миша гнался за несбыточной мечтой, зная, что там, куда он бежал, пусто.       — Живые гораздо важнее, да? — спрашивает Миша, поднимая на Сашу настолько блёклый и затравленный взгляд, что он не может сдержать ужаса.       — Да, конечно, да, — выдыхает Невский.       — Да... — Миша пробует это слово на вкус, ощущая только горечь.       — Живые важнее мёртвых, иначе зачем они умерли? Чтобы мы старались спасти тех, кого ещё можно.       Слова вылетают так быстро и отчаянно, что Сашу мутит. Он едва ли успевает подумать, как хватает ладонь Миши, сильно сжимая её. Она у него покрыта небольшими каплями крови, высохшей на коже.       Миша только кивает на его жест. Его подбородок дрожит, а губы сжимаются.       — Да, ты прав, Саша. Ты всегда прав. Это хорошо. Мне нужно это.       Саша весь сжимается от его слов. Вроде бы и нужно продолжать утешать его, а хочется разулыбаться, набросится на него, позвать детей, чтобы это всё выглядело прилично. Когда Миша говорит такое, то плакать и грустить невозможно. Нужно смеяться и его самого вовлекать в прекрасное настроение.       — Многих из них не стало ещё до того, как я очнулся ото сна. Кто-то умер сразу после. А даже если и были живые, то доживали свои последние мгновения. Только Татищев остался. Я услышал его болезненный вой. Если бы и он... то я бы остался там. С Колей. Никуда бы не ушёл.       Руки Миши потели, становились то холодными, то ужасно горячими. Его всего трясло от воспоминаний. Это всё передавалось Саше через прикосновения.       — Я не помню, сколько мы шли. Не помню и того, что там было. Мне тяжело вспоминать это. Помню только, что Василиса встретила меня с ружьём, — он слабо улыбается, и Саша цепляется за эту возможность.       — Она всех так встречает! Даже меня с детьми так встретила. Я тогда чуть не упал в обморок от страха. Вот представь, Миша...       Саша краем глаза заметил, что лицо его изменилось, больше там не было тоски, способной убить любое счастье. Теперь Миша слушал его, полностью погружаясь в чужое восприятие.       Это было именно то, что Миша так хотел. Он ведь не желал говорить о Коле, не хотел вспоминать о товарищах из отряда. Да даже Татищева он желал забыть. Это всё была прошлая и очень далёкая жизнь.       — Продолжай, Саш. Расскажи мне всё.       Саша радостно смотрит на него, сам того не понимая, сжимает Мишину ладонь. Московский отвечает ему тем же. Их ладони сплетаются в узел, что нельзя развязать даже смертью.       Мише становится спокойно.       — Ладно, — смущённо бормочет Саша. — Костя, которого я встретил в Москве, плохой солдат. Но он отличный врач. Он вылечил Аню, поэтому мы смогли идти быстрее. Пусть она не желала отпускать мою руку, но хотя бы не приходилось постоянно останавливаться. И когда мы подошли к деревне, Костя вдруг сказал мне, что на нас направлены дула. В тот миг я совсем не успел подумать о том, что нужно сделать. Я спрятал детей в высокой траве, а Аня не желала отходить. Она согласилась отпустить мою руку, но схватила ноги. В тот момент я решил, что это наш конец. Бежать некуда: везде направленные на нас оружия.       — Она пустила меня, так как я говорил по-русски чисто. Видимо, она знала, как звучит немецкая речь. Она выглядела облегчённо, будто ей было бы тяжело стрелять.       — Василиса не такая. Она бы не убила того, кто пришёл с хорошими намерениями. Она бы даже немца не застрелила.       — На это здесь есть Татищев. Он терпеть их не будет.       — Как Костя с ним вообще сошёлся? Он не выглядит как кто-то, у кого могут быть такие друзья.       — Они ещё молодые. Может быть, не понимают всей сложности.       — Будто мы с тобой старые, Миш.       — Кажется, будто да. Я иногда забываю свой возраст, думая, что мне около пятидесяти.       — Ты сам себя обманываешь.       — Вероятно, Саш, вероятно.       — В двадцать четыре начинается только самый расцвет сил! — заявляет Саша.       — В двадцать пять он уже завершается, — в шутку отвечает Миша       Саша фыркает. Руки его ложатся на грудь, и он снова выглядит гордо и неуязвимо. Прямо как в их первую встречу.       — В двадцать пять я планировал уже быть в Ленинграде, очаровать милую даму и женится. Вернуться в школу, учить детей и найти семью для моих.       Саша выглядит так уверенно, что кажется, всё будет именно так. Ни шагу в сторону от его чудесного плана.       Миша надеется, что всё у него получится.       — Разумеется, товарищ учитель. Все дамы Ленинграда падут перед вашим очаровательным «надеть».       Александр смешно хмурится, словно ему неловко за первые слова, сказанные Мише. Если бы он мог, то сказал бы тысячу других, намного лучше и приятнее. Но, к своему несчастью, Саша сказал именно эту нелепость. А значит, придётся до конца жизни нести это клеймо.       — А перед вами, товарищ Московский, будут падать столичные партии. Все захотят забрать себе такого солдата, как вы.       — Лучше бы я был на вашем месте. В партии одни мужчины. Мне они не очень нравятся.       Саша закатывает глаза, улыбаясь его словам.       — Боюсь, что по-другому нельзя. Только такой путь вам начертан судьбой. Придётся курить папиросу и слушать неграмотную речь местных мужчин.       — Меня тошнит от запах сигарет. Неужто вы не можете смиловаться надо мной, Александр?       — Аня бы вручила им пряники вместо сигарет. Только такое решение могу вам дать, Михаил.       — Какой ужас, — Миша шутливо поморщился.       — Действительно.       — Тогда тебе предначертано сидеть в пыльной библиотеке и общаться с маленькими детьми. Будешь ты, Сашка, выдавать азбуку! И причёску сделаем тебе, как у самых строгих учительниц!       Миша посмеивался над своими словами, а Саша внимательно смотрел на его лицо. Понять, почему оно ему так приятно, Саша не мог. Ведь все для него были приятными. А Миша отличался. Его хотелось рассматривать и вдыхать, слушать и обнимать.       — Не вижу никаких возражений на вашем лице, Александр. Видно, вам по душе.       — Миш, а ты бы как хотел жить после?       Смех Мишин прекращается, и он внимательно смотрит на Сашу.       — После чего?       — После войны.       Миша озадаченно хмурится, пытаясь понять, как с язвительных шуток они попали на мины будущего. Куда ни шагнёшь, везде будет больно.       — А ты как?       — Я вернусь в Ленинград, буду ухаживать за больным отцом. Прогуляюсь по набережной, посмотрю на свои любимые места. Пойду в школу, проверю домашнюю работу, которую задавал на летние каникулы сорок первого. Буду жить дальше, Миш.       Слова Саши были полны жизни, такой далёкой от Миши. Будто они оба отличались в том, что Миша больше не ощущал себя живым. Его планы совсем не походили на Сашины.       — А твои?       — Мои? — шёпот слов Сашу пугает.       — Да, — уже не так уверено и любопытно отвечает Саша.       — Я бы хотел похоронить Колю достойно. Найти старшего брата Диму...       Миша выдаёт всё то, что кажется ему абсолютно очевидным. Может быть, это даже не его самые сокровенные желания.       — А где он? — спрашивает Саша.       — Наверное, в Севастополе.       — Там сейчас тяжело, — тихо бормочет Саша.       — Да...       И тут Мишу накрывает волна чего-то неизведанного и сложного. Ему хочется открыть рот, но он только закрывает глаза, чтобы увидеть картину, как он бежит к Диме, хватает его всего, трясёт от радости. Дима улыбается, он не смеётся, не плачет, а словно Коля спокойно улыбается.       — Я бы хотел его обнять, — признаётся Миша. — Сказать, что виноват, что люблю... и что-нибудь ещё.       — Он будет рад, — уверенно говорит Саша.       — Наверное. До того момента, пока не узнает о смерти Коли, — шепчет Миша.       — Тогда он ещё сильнее полюбит тебя. Больше ведь у вас никого.       «Никого» эхом проносится у Миши в голове. Действительно никого.       — Я буду рад, если он вернётся. С остальным справлюсь.       — Миш...       Миша отворачивается, ему совсем не хочется видеть грусть на лице Саши. Не хочется осознавать, в какую яму он угодил, потеряв Колю. Если бы только всё было иначе. Если бы Коля тогда выжил. Миша бы донёс его хоть до Берлина, убил бы всех по пути, лишь бы Коля был сейчас с ним.       — Ты бы понравился ему, Саш. И он тебе. И Василисе. Коля всегда всем нравился больше, чем я. Его даже хотели назначить командиром нашего отряда, но он отдал это звание мне. Я ведь стрелять умею... А он нет.       Ответить Саше было нечего. Видимо, Мишин брат действительно был очень хорошим, раз Миша так его любит.       — А что ему нравилось? — осторожно спрашивает Саша.       Миша удивлённо оборачивается и смотрит на него так поражённо, словно перед ним стоит сам Коля.       — Он очень любил готовить. Особенно ему нравилось смотреть, как мы с Димой быстро съедаем еду.       — Если он так вас любил, то точно бы не хотел, чтобы твой старший брат на тебя злился. Да и смотреть на то, как твоё лицо покрывают синяками, тоже бы не захотел.       Миша тепло улыбается, опуская взгляд в пол.       — Да, Коля бы отругал Татищева. Если бы он здесь был, то смог бы его успокоить. В отряде Колю уважали больше, чем меня.       Саше показалось странным то, что брата Миши любили больше, чем самого командира. Разве так может быть? Если Коля выбрал Мишу для командира отряда, то наверняка и другие солдаты его послушали.       — Тогда позволь мне обработать твои шрамы.       — Что?       — Ну... Коля вряд ли бы оценил такое. А если тебе предстоит встреча со старшим братом, то он точно будет не рад. Ещё нас всех будет спрашивать, — Саша неловко посмеялся, но, увидев Мишины горящие глаза, облегчённо вздохнул.       — Спасибо, Саш. Я не знаю, что без тебя бы делал. Наверное, умер, — Миша смеётся тихо, но вряд-ли ему смешно.       — Мы же... друзья. Я бы хотел помочь тебе. Ведь ты помогал мне со сказками, да и дети тебя любят.       Саша немного смущённо произносит слова, но они кажутся такими правильными в этот момент.       — Мы друзья, пока дело не касается русского языка, — парирует Миша.       Саша фыркает, но за этим он прячет полную обожания улыбку. И когда он успел так сблизиться с этим солдатом?       — Это точно, — хмыкает Саша.       — Но ради своего друга я, так и быть, выучу этот прекрасный язык.       — У меня ушло на это несколько долгих лет в университете.       — Тогда я надеюсь, что ты мне       поможешь. А пока я одену что-нибудь чистое.       — Надену!       — Да, верно, — смеётся Миша и уворачивается от летящей в его сторону мокрой тряпки.

***

      — Юр, что с тобой? — обеспокоенно лопочет Костя.       — Этот придурок здесь, — рычит Юра.       Кажется, что ещё секунда и его терпение кончится, и Юра пойдёт добивать Сашиного собеседника.       — Что он сделал такого? Юр, прошу, скажи, — умоляюще просит Костя.       Но Юра глух. Он продолжает буравить стену, представляя себя у порога того дома.       — Юр, что происходит? Что с тобой творится? Раньше ты не был таким...       — Раньше? — вдруг вся агрессия вспыхивает в Татищеве. Он подрывается с места, хватая Костю за воротник. — Какое «раньше» тебя заботит? Там, где нет войны? Пока ты тут лечишь людей, я убиваю.       Громкий голос Юры только на миг срывается на крик. Но потом он начинает шипеть так, будто его врагом стал Костя.       — Твой друг общается с предателем, так и передай ему.       — Но что он сделал?       — Мы почти победили этих собак, а он вдруг решил, что все мои товарищи умерли. И он ушёл! Взял меня с собой, полагая, что я понесу этот... — Юра хотел сказать «грех», но сам презирал предателей, поэтому замялся. — У меня, есть совесть, в отличие от него!       — Они не умерли? — насторожено спрашивает Костя.       — Нет, им можно было помочь! У них был бы шанс! Я знаю. Они не могли так просто умереть. Не могли.       — А его брат?       — Коля должен был быть командиром, Московский предал его ещё тогда. Он должен был быть обычным рядовым солдатом, просто по воле Коли стал главным. Никто не был согласен с этим решением, но мы поверили Коле!       Вся эта история ужасно было не похожа на того Юру, которого Костя знал раньше. Был ли это действительно он? Может быть, Костя обознался?       — Всё слушали Колю. Даже когда он сказал, чтобы его братца не будили, никто не стал перечить, — Юра зло фыркает, ухмыляясь, словно алчный отец Кости.       От такого сравнения Костя внутри весь вздрагивает. Его тошнит от своих мыслей. Юра ведь не мог стать одним из тех, кого Костя всю жизнь презирал. Юра ведь сам страдал от таких людей, поэтому стать одним из них не мог.       — Юра...       — Нет, Костя, ты не понимаешь. Он как фашист, может даже хуже. Он предал своих, а значит, достоин смерти. Их можно было спасти, вот только он убежал, спасая свой зад.       — А тебя зачем тогда взял?       — Кто его знает? Может, ему захотелось, чтобы я восхищался его «героическим» поступком? — Юра презрительно ухмыляется. — Чтобы пел ему оды, сравнивая с Лениным? Это пусть он сам скажет.       Костя хмурится, понимая, что слушать Юру ему тяжело. Саша ведь не из тех, кто будет общаться с ублюдком, которого Юра ему описывает. Пусть Костя знал Невского не так давно, но впечатления у него сложились о нём самые положительные.       Но Юра... Юра ведь был другом детства, первым и последним. Юра был всем для Кости, что тогда, что сейчас. И потерять Юру ради нового знакомого? Разве Костя может так поступить?       — Юр, ты же знаешь, что я тебе друг. Я верю тебе.       — Я знаю, Кость. Поэтому знай, что он предатель и лучше держись подальше. Вдруг он захочет забрать и наши с тобой жизни.       Костя в замешательстве слушает его слова, но перечить не собирается. Он ведь так долго грезил об их встрече. Разве теперь можно открещиваться от Юры?       Юра ведь не со зла. Даже если он не прав, то только по собственной глупости. У него сердце доброе, это Костя помнит.       — Хорошо, Юрочка, хорошо.