Уйдём вместе

      Молодой человек вошёл в тёплую квартиру. Осторожно повесил пальто на крючок, где было ещё несколько верхних одежд. Стараясь не нарушить порядок, он осторожно убрал шапку и поставил ботинки в обувной шкафчик, который когда-то собирал вместе с отцом. Отец тогда сиял, как начищенный пятак, довольным тем, что откуда-то притащил этот шкафчик и ещё и собрал его своими руками. За это он получил блины на завтрак и, как Даня позже узнал, подглядывая из-за двери, счастливый поцелуй.       Здесь не было и уголка, который не пах бы теплом. Спокойствие было здесь всюду. Порядок успокаивал людей, а если к нему ещё и примешивался уют, то становилось и вовсе очень хорошо.       Даня пришёл в место, где ему всегда было тепло и уютно, где приятно пахло и было комфортно. Сколько он себя помнил, то всегда стремился сюда. Душа его находила покой только здесь, в родительском доме.       И нынешний случай не был исключением.       С кухни раздавался протяжный свист кипящего чайника, а за столом сидел сгорбленный мужчина, усердно что-то записывая. Он проверял работы своих учеников. Даня всегда замечал за ним эту кропотливость и верность своему делу.       — Привет, — тихо произнёс он, неловко улыбаясь.       Сидевший за столом человек тут же поднял удивлённые глаза, а затем они и вовсе сделались счастливыми. Даня улыбнулся.       Он дома.       Он подошёл и сел рядом, пресекая всякие попытки выскочить из-за стола и броситься бегать вокруг него, как какая-нибудь назойливая наседка. Правда, эта забота Дане нравилась. Именно за ней он и пришёл, но больше не мог себе позволить вести себя как ребёнок, жадный до ласки. Ему уже было больше двадцати всё-таки.       — Чего же ты не предупредил… Данечка, хоть бы крикнул, чтобы я тебя встретил в коридоре! — заботливо начал причитать Саша.       Даня с улыбкой посмотрел в его светлые глаза, в очередной раз поражаясь, каким красивым может быть человек. Раньше Александр Петрович казался ему некрасивым, точнее просто красивым. Ничего впечатляющего в нем не было. Он был блёклым, как моль, которая всю жизнь не вылетала за пределы шкафа. Черты его лица сочетались, но ничего особенного в них не было. На фоне Михаила Московского он просто терялся. И дело было отнюдь не в лице или в чём-то ещё. Людям нравилась улыбка, радость, к которой они сами тянулись. А уж Михаил никогда не унывал, глаза его светились вечным светом. Даже смерти было неподвластно сломить его.       Но теперь всё изменилось. Глаза Александра Петровича светились столь же ярко, будто Миша рассказал ему какой-то секрет, и теперь они хранили его вместе.       Даже несмотря на то, что в висках его закрались редкие седые волосы, Александр выглядел очень красиво. Особенно с его улыбкой, которая возникала всякий раз, стоило в его поле зрения появиться Мише Московскому.       Даня обнял человека, которого любил больше всего на свете. Его сердце тянулось к этим рукам, бережно гладящим его спину, заботливо поправляющим смявшуюся рубашку.       — Не хотел тебе мешать, — пробормотал Даня.       — Ну что ты… что ты… — смутился мужчина. — Ты совсем не помещал, Данечка. Только если ты к Мише, то его нет. Он снова поехал к брату.       Куда же ещё мог уехать его вечно занятой отец. С войны прошло уже приличное количество времени, так что следовало бросить армию и перейти к чему-то спокойному. Да и если бы отец не бросил, то наверняка бы довёл Александра Петровича до нервного срыва. Уж слишком тот пострадал от войны.       — С дядей что-то случилось?       — Нет-нет, с ним всё хорошо. Просто Миша пытается найти ему лекарства. Сейчас очень трудно с ними, ты же знаешь…       Он устало вздохнул, снимая очки и протирая линзы. Без очков вся строгость, которой раньше боялся Даня, исчезла. Саша выглядел устало и расслабленно, но для полного спокойствия ему не хватало чужого бормотания рядом. Удивительно, но Даня никогда не встречал кого-то, кто бы также расцветал с кем-то рядом, как его родители. Казалось, они берут друг от друга самое хорошее, чего уж стоит их забота друг о друге.       — А ты разве не должен быть на учёбе? Даня-Даня, зачем ты пропускаешь занятия? Потом же тяжело будет наверстать.       — Сейчас экзамены, пап, — протянул он, отказываясь на спинку стула. Повернув голову, он заметил, как смущённо и уязвлённо выглядит Саша. До чего ему нравилось быть чьим-то родителем — описать невозможно. — Сдал и бегом к тебе.       Неловко сложив тетрадки пятого класса, Александр Петрович скрыл свое смущение за кашлем. Но щёки так и остались розовыми.       Чисто формально он не был ему отцом. Папа у Дани один и фамилия тоже Московский. Но этого человека он любил ничуть не меньше, поэтому в его сердце они занимали одно место. Даня не смел их разделять даже там.       Улыбнувшись, Даня подумал, что не зря пришёл именно сюда, а не куда-то ещё. Здесь он всегда бы получил ласку и любовь в любом размере. Дома всегда было так.       — Тебе налить чаю? Или хочешь покушать? — заботливо спросил Саша.       — Нет, не нужно. Мне бы только… впрочем, не важно.       Причина его нахождения здесь была неприятной. Ему совсем не хотелось заставлять Сашу беспокоиться, тем более это, наверняка, пустяк. Разве его проблемы можно было сравнить с тем, что пережили его родители.       — Что случилось, Данечка?       — Нет, ничего, — улыбнулся он. Но скрыть ничего не смог бы, даже приложив невероятные силы. — В университете проблемы…       — Ох, по учёбе? Давай я помогу! Что-нибудь точно знаю…       — Нет, пап, дело совсем не в этом.       Неизвестно от чего именно замолчал Александр Петрович, от того ли что снова его называют так или от тона Дани. Но он молчал, не пытаясь ничего больше сказать, только ждал, когда юноша сам во всём признается. Ведь раз пришёл, значит была на то причина.       — Как понять, что любишь кого-то? — тихо спросил Даня.       Саша едва заметно приподнял брови и в привычном жесте, за который его ругал Миша, прищурился. Глаза его уже давно видели слабо.       — Просто… я сам не понимаю. Не могу даже глаза поднять, потому что боюсь обидеть или чем-то задеть. Всего тянет к ней, а она…       — Кажется слишком хорошей, так? — Саша помог подобрать подходящие слова, как всегда понимая его. Даня с невероятной теплотой посмотрел ему в глаза, а затем кивнул.       Ростом он был выше Александра Петровича, даже выше отца, который всегда казался ему огромным. Но душа у Дани была мягкая, нежная. Наверное, это совсем не подходило ему.       Саша улыбнулся.       — Она помогала мне с учёбой, а я только и мог, что восхищаться тем, что она всё знает. Она такая… серьёзная, но очень добрая. У неё мама одна осталась, отец на войне умер. Она днём учится, а ночью работает. Ей так тяжело, но она всё успевает…       — Так помоги ей, — без раздумий предложил Саша. Уж очень его сердце было романтичным, он совсем не задумывался о сложностях. Сам он их пережил и теперь ему всё казалось ни по чём.       Даня ему завидовал, но хорошо помнил, как тот краснел при виде Миши Московского. Всё это было так давно, что казалось сном.       — Как же?       — Хотя бы поддержи. Отвлеки её от бед, Даня. Это ведь совсем несложно. Хватит даже какого-нибудь пустяка.       Даня удивлённо посмотрел на него, сомневаясь. Он и впрямь не мог взвалить на себя все её проблемы, но мог хотя бы порадовать, отвлечь на несколько часов. Если бы Даня увидел её улыбку, то стал бы счастливым.       От представлений у него покраснели уши, а хитрый взгляд Александра Петровича заставил покраснеть полностью.       — Думаешь? — робко спросил он.       Всякая хитрость испарилась с лица Саши, на её смену пришла нежность и любовь. Уж очень этот юноша напоминал ему о том, кому принадлежало его сердце. Да и выглядели они в точности как отец с сыном, будто не были совсем разными людьми.       — Точно получится, — с улыбкой сказал Саша.       Ему самому вспомнился тяжёлый период своей жизни, когда он едва не сошёл с ума от переживаний. Миша все никак не желал бросать чёртову армию, а Саша среди каждого письма искал то самое, которое больше всего боялся увидеть.       То время было тяжёлым для всех. Несмотря на победу, люди ходили с мрачным лицами по улицам. Кого ни спросишь, те тут же начинали тяжело дышать, а потом и вовсе плакать. Всем далось тяжело мирное время, потому что жизнь их на несколько лет была заточена лишь на том, чтобы выжить. Перестроить привычную жизнь тяжело.       Благо, с Сашей в то время была его семья. Миша делал всё, что мог, но от одного вида его покалеченной руки Саше становилось невыносимо. Он сотню раз целовал оторванный мизинец, убеждал себя, что больше ничего с ним не случится. И убеждал, но лишь на один вечер, ночью он снова просыпался от кошмаров, весь в поту и со слезами.       Саша помнил до сих пор, как ощущалось оружие в руках. Он помнил отдачу и то, как пуля вылетела из дула. Казалось, один раз ему этого прожить было недостаточно. Невский не спал тысячу ночей, вспоминая про тот день.       Миша был рядом. Ему оставалось спать всего пару часов, но он тихо вздыхал, а затем придвигался ближе. Обернув вокруг Саши одеяло, он начинал шептать ему что-то хорошее.       — Помнишь, как мы по Эрмитажу гуляли? Я ещё поскользнулся на мокром полу, чуть не снёс великое достояние.       Или:       — Данька вчера весь в красках измазался. Ты так смеялся, Саш. Я сам чуть не помер со смеху.       С Мишей было тепло. Всегда. Он никуда не уходил, не бросал Сашу. Целовал, оберегал, обнимал. В его руках невозможно было думать о тех днях, которые давно прошли. Да и казалось, что прошлое никак не отражалось на нём, это всё Саша беспокоится обо всём. А Миша смеялся назло судьбе, он радовался, жил дальше, потому что был слишком сильным, чтобы сдаться под гнётом правды, которая обрушивалась на них.       И всё-таки Саше правда ни к чему было убивать того немца. Миша был прав, но сделать уже ничего нельзя было.       Со вздохом Московский обнимал Сашу ещё сильнее.       — Не беспокойся. Это всё не важно. Теперь у нас есть всё, о чём мы мечтали. Я клянусь, что ничего больше не произойдёт. Ты веришь мне, Саш?       Миша вставал перед ним на колени, он целовал каждую клеточку тела, он клялся в бесконечной любви. И как можно было ему не верить после такого?       Саша прижимался к его груди, его волосы щекотали Мишину шею, и он отвечал:       — Верю. Тебе одному и верю.       То время было тяжёлым. Но если бы не Миша, оно бы стало совсем невыносимым. Однажды Саше выдался выходной, который он не знал, как провести. Привык, что Миша вечно на работе, совсем не щадит себя. Оставаться одному дома не хотелось, но и делать больше было нечего. С мрачным видом признался Мише, что всё равно пойдёт в школу, вдруг есть какая-нибудь там работа для него.       А Миша, этот самый настоящий ангел-хранитель, только улыбался.       — Не нужно. Доверься мне.       И Саша верил. Ему одному и верил всю свою жизнь.       На следующий день Московский повёз его куда-то. Ничего не говорил, только улыбался. Саша и не спрашивал. Он только и мог, что удивлённо смотреть на своего любимого человека и не понимать, как тот выкроил целый день в своём забитом графике.       Подъехали к пшеничному полю, а дальше Миша повернулся к нему и произнёс заговорческим тоном:       — Приехали. Пойдём.       В руках у Миши были только завёрнутые в ткань бутерброды, которые он наспех сделал. Если бы он хоть намекнул Саше на цель их поездки, то тот бы что-нибудь собрал в дорогу. А так Миша полностью взял всё на себя.       — Куда мы идём, Миша? — наконец решился спросить Саша.       — Увидишь, — солнечные лучи отразились в голубых глазах, и на миг Саша растерялся, не заметив улыбку, которая не покидала Московского со вчерашнего дня.       Они шли вместе по узкой тропинке между колосьями пшеницы. Всё это так сильно напоминало то самое лето в деревне, которое было одновременно и самым счастливым и самым страшным. Даже тропинка была чересчур похожа. Саша даже на миг растерялся и подумал, не может ли это быть та самая деревня. Только вот указатели, которые они встретили по пути сюда, говорили об обратном. Они ведь ехали на север, а та деревня точно была на юге.       — Это не то место, о котором ты думаешь. Оно совсем другое, но… я подумал, что было бы хорошо, чтобы у нас с тобой был уголок. Как там, как тогда… у той речки. Я пытался найти то место, но всё безрезультатно.       — Миша…       Саша невольно сжал Мишину руку, которая тянула его вперёд. Только вперёд, не позволяя оглядыватся назад.       Миша смущённо замедлился и глаза его устало прикрылись.       — Я тоже вспоминаю те места, вспоминаю, как хорошо тогда было. Когда мы вместе с тобой всюду ходили, как ели вместе, как целовались в лесу, — Миша улыбнулся, краем глаза заметив, что Саша засмущался.       Сколько бы лет ни прошло, Невский никогда не забудет тот день, точнее, ночь. Он повторял это десятки раз, но никогда это не было хотя бы на миг точно также.       — Мне хотелось вернуться, но я понял, что возвращаться совсем некуда. Да и чтобы я почувствовал, окажись там? Разве что резкую боль от воспоминаний. Лучше оставить это в прошлом, как думаешь? Мне бы хотелось разделять с тобой в основном хорошее, строя нашу нынешнюю жизнь на счастье, а не на пережитой боли.       — Миша… — тронутый его словами, сиплым голосом прошептал Саша. Он почувствовал, как сердце начинает болеть, но при этом по телу распространяется тепло.       — Мне хватает того, что в моём сердце ты ничуть не изменился. Такой же любимый, как и всегда.       Миша улыбался, глядя ему в глаза. Он стоял против солнца, поэтому светлые его волосы сливались с лучами солнца. Саша протянул руку, чтобы погладить его по голове, но чужая рука остановила его. Миша прижал Сашину ладонь к своей щеке, прикрывая глаза.       Прошло уже больше десятка лет с конца войны. Миша изменился как внутренне, так и внешне. Но отчего-то Саша любил его только сильнее. Наверное ему не важно было, каким именно будет Миша. Для Саши он всегда останется тем самым светом в бесконечной тьме.       — Здесь есть речка, не хочешь поплавать?       — Речка? — охнул Саша.       Он так редко купался, что его сразу охватило приятное волнение. Саша не знал, куда себя деть, когда они вышли к берегу реки. Она была ýже и спуск к воде не был таким, как в той деревне. Здесь было всё совсем не так, потому что здесь рождалось новое настоящее, ничего общего не имеющее с прошлым.       В этом месте не было даже намёка на то, что завтрашний день может стать кошмаром.       На этот раз Миша растерянно замер, когда чужие пальцы коснулись его футболки. Потянув её, Саша снял с Миши верхнюю одежду, а затем принялся за штаны. На этот раз они были полностью голыми, потому что прожили друг с другом столько лет, что можно было ни капли не стесняться. Хотя уши были красные у обоих.       — Мне кажется, что я совсем забыл, как плавать. Научишь? — копируя улыбку Миши, спросил Саша.       — Саша… — растерянно пробормотал Московский.       Саша разом нырнул в воду, от его присутствия остались только круги на воде. Миша тут же шагнул в воду, но не нырнул, ждал, чтобы Саша всплыл. Чужая макушка показалась прямо рядом с ним, а затем Миша был застигнут врасплох и опрокинут в воду. Когда удалось вынырнуть, то едва раскрыл глаза, как увидел, что рядом стоит Саша и смеётся. Смех его был до того счастливый и абсолютно детский, что сам Московский не выдержал и рассмеялся.       Протянув руку, Саша убрал Мишины волосы, которые теперь прилипали ко лбу.       — Поплыли на другой берег. Только следи за мной. Спаси, как только я начну тонуть.       Миша тупо кивнул, не веря своим ушам. Уже давно он не видел Сашу таким расслабленным и свободным.       На другом берегу они уселись на корягу, и Мишу снова застали врасплох. Целовался Саша особенно хорошо, зная, что именно нравится Мише.       С противоположного берега поле было совсем другим, да и вообще всё вокруг было другим. И они были другими. Но что-то всё равно оставалось прежним. Например, губы, которые всегда искали чужие. Ну, и любовь. Она никуда не делась.       И вряд-ли когда-нибудь вообще исчезнет.