мазками акварели

Глоток свежего воздуха отрезвил в мгновение ока. Он прогонял ненужные мысли, суету длинного рабочего дня. Солнце близилось к горизонту, лаская алыми лучами непослушные пряди волос высокого мужчины. Ризли спешил. Камушки под подошвой массивных ботинок разлетались в разные стороны, пыль шумного города оседала в легких тонким слоем. Дождя давно не было. Фонтейн в нем и не нуждался, и управляющий подземной крепостью был только рад этому факту. Подол плаща развевался от легкого дуновения ветра, цепляя нежные бутоны роз, которые украшали газоны главной тропы. Вот уже около месяца в душе Ризли плясали теплые искры. Невесомыми касаниями согревали воспоминания об одном, особенном, человеке. О белоснежных волосах, о длинных пальцах, которые заботливо поправляли ворот его рубашки. О солнечных бликах, что ласкали зеленые кроны деревьев, под которыми мужчины могли позволить себе в переплетении пальцев искать спасение. Кофейня закрывалась в девять вечера, часы показывали восемь тридцать, а Нёвиллет обещал пораньше освободиться с работы. Погода располагала к прогулке, даже когда на горизонте маячила надвигающаяся угроза затопления города. Впервые за несколько долгих лет Ризли почувствовал себя свободным юношей. Не взрослым мужчиной, что день за днем решал проблемы других, не уставшим человеком, которому лишь сон-еда-работа-сон. Быть беззаботным, молодым и влюбленным было непозволительной роскошью, которую он, руша все свои принципы, вкушал, смакуя каждое мгновение. Ризли просто почувствовал, когда впервые столкнулся взглядом с вечно безразличным юдексом. Человек, в душе которого вечность ютилась морозная стихия, вспыхнул огнем. Нёвиллет был высоким, статным и до чертиков умным. Массивные фолианты со сводками законов укоренились у него в мозгу, и даже во снах мужчина не прекращал быть судьей. На выпирающих костяшках пальцев — чернильные пятна; строгие костюмы всегда выглажены. На завтрак — омлет с беконом, в обед кружка кофе на пару со старинной книгой, а на ужин поцелуи, почти что невинные, целомудренные. Расчетливым, хладнокровным и беспристрастным — таким он казался всем вокруг. Всем, кроме Ризли. У Нёвиллета капли утренней росы в заплетенных косах, мазки ярких созвездий в бездонных глазах. Его печаль дождем из пышных облаков осыпалась, и таких дней было бесчисленное количество в последние года. Прошедший месяц был, на удивление, самым солнечным из всех. Он касался невесомо, будто с опаской, и Ризли не смел давить, просить большего. Ни к чему серьезному они так и не пришли, лишь довольствовались нежными объятьями и короткими поцелуями украдкой. Только когда заходит солнце — ведь остальные могут увидеть. Ризли, по сути, все равно. Сидеть бы, болтая ногами, как ребенок, на широком столе в кабинете юдекса, кормить свежими ломтиками фруктов и целовать-целовать-целовать до сбитого пульса. Засыпать, вдыхая свежесть летнего бриза, которой окутан Нёвиллет. Всему Тейвату донести: этот мужчина, на плечах которого выстроенный город держится, — только мой. Но во взгляде Нёвиллета страх пляшет. Вечно оглядывается даже в темных переулках, чересчур формален при посторонних. И делает вид, что чай, который носит ему Ризли почти ежедневно, лишь признаком вежливости считается. Публичная личность, что свой же народ подвести боится, пусть и герцог триста раз твердил — собой быть нужно, а бояться своих чувств — губительно. Для Ризли надводный мир вмиг ярче стал. Тут и дышалось лучше, и еда вкуснее была, и мазками акварели небосвод окрашивался. Такой нежно-пурпурной, смешанной с водой Первозданного моря; облака — вата сахарная. Коснись — растает. И Ризли касался, а они не таяли; лишь в аляповатых кляксах вырисовывались очертания дракона. А крепость становилась тюрьмой для еще одного человека, заковывала в наручники, лишала солнца. Лишний вздох сделаешь — захлебнешься. Поэтому Ризли спешил. В очередной раз увидеть, подарить мимолетную улыбку. Купить два стаканчика чая, вручить, случайно касаясь пальцами тонкого запястья. Чтобы в мгновение сердце вниз с обрыва, и в ответ теплые руки подхватят, не давая разбиться. — У нас есть моти, прямиком из Инадзумы, свежие еще, — произнесла милая рыженькая девушка за прилавком, протягивая небольшой крафтовый пакет. — Возьмите, комплимент от заведения. Ризли в ответ кивнул, кидая горстку моры в прозрачную стеклянную баночку. Девушка махнула рукой на прощание. Главное, чтобы без лишних вопросов и слухов. Нёвиллету бы не понравилось услышать свое имя на злых языках. Особенно, если дело будет касаться герцога. Людей у дворца было мало. Кто-то книгу читал, отвлекаясь от городской суеты; милая пара за закатом наблюдала. Ризли усмехнулся. Возможно, когда-то и у него так будет, а может останется за зашторенными окнами. Как личный секрет, пусть и тяжелый, но отказаться невозможно. Не маленький мальчишка — все понимает. И готов добавить этот пункт в огромный список своей ответственности. Тяжелая дверь приоткрылась, и знакомый силуэт выплыл под перезвоны закатных лучей. Почему-то сердце герцога чаще застучало, слух обострился, а ноги сами понесли ко входу в дворец. Словно невидимой нитью были скреплены двое мужчин, которые шли навстречу, не отрывая взгляд друг от друга. Солнечные цепи-кандалы обвивали тела, и ничего больше важным не казалось. — Добрый вечер, герцог, — учтиво сказал Нёвиллет, с опаской косясь по сторонам. Но у всех вокруг были свои заботы. — Добрый вечер, юдекс, — из рук в руки, невесомо поглаживая пальцы другого, передал стаканчик. — Позволь проводить домой. — С удовольствием. Пение птиц разливалось медовой патокой в вечернем воздухе. Нёвиллет рассказывал о работе, новых законах и прочей чепухе, половину их которой Ризли мимо ушей пропускал. Потому что смотрел. Потому что подмечал. Как взгляды глаза в глаза вызывали легкую улыбку на лице юдекса. Как тот задумчиво вглядывался в первые звезды ночного неба. Знал — Нёвиллет мечтал, возможно, о том же, что и он, но все еще старался спрятать это за семью замками. Рамки, границы — да кому они вообще нужны, когда изнутри все огнем пылает? Но юдексу, видимо, и впрямь нужно было, поэтому Ризли лишь улыбался. Нёвиллет вошел в его жизнь внезапно. Остался отголосками цитруса на потрескавшихся губах, рябью на поверхности гладкого озера. Дрожанием онемевших на морозе пальцев пробивал все стены внутри. Неуловимый постфакт размеренности, который чувствуешь, но первопричину не видишь. Но вот она, причина, шла нога в ногу рядом, впервые за месяц самостоятельно переплетая их пальцы. Внутри Ризли штиль. На лице юдекса, слегка уставшем, маска спокойствия и нежности. В руках, не сцепленных, два полупустых стакана с чаем. Тепло. — Я тебя не утомил? — растерянно спросил Нёвиллет, подмечая пустой взгляд Ризли. Герцог бы сказал — замечтавшийся. — Ни в коем случае, — оглянулся; знакомая дверь, аккуратный газон и ни души вокруг. Пора прощаться. Нёвиллет замялся. Не так, как обычно, когда по глазам было видно, что поцеловать хочет. Заламывал пальцы, бумажный стаканчик до невозможности сильно сжимал, пачкая пальцы горькой жидкостью. Ризли нахмурился, не прерывая молчания. Конечно, хотелось, но ведь дал себе обещание не давить, не лезть, не испортить. Потерять юдекса — все равно, что добровольно в воде Первозданного раствориться. — Я вчера купил чайный набор, — тише прежнего вырвалось у Нёвиллета, и акварель мягко-розовая заструилась по щекам. — Но не представляю, как им пользоваться. Может, зайдешь? Если не получается, то ничего… — С удовольствием. Дверь захлопнулась; бутоны роз под окнами колыхнулись от внезапного сквозняка. Зажегся свет в окне. Пока что все еще зашторенном. Но Ризли был готов не замораживать, а разжигать, и писать их общую картину жизни в четыре руки. Акварелью цвета закатного небосвода.