Fate/Grim Night

***

Когда-то на ночных службах в церкви Молниевого Камня было многолюдно. Страх темноты заставлял людей искать убежище, и ночью в церковь стремилось гораздо больше народу, чем днем. Сколько себя помнил человек, именно ночью проливалась кровь, именно ночью случались налеты, чудовищные машины спускались на огненных крыльях, и воинственные громовые гиганты свирепствовали сильнее всего. Память Урии Олатэра хранила образ этих гигантов, идущих в бой, еще с тех пор, как он был лишь ребенком. И хотя с того времени прошло семьдесят лет, Урия видел их так ясно, как будто это было вчера: высокие и не знающие жалости, они несли мечи, в которых были заключены молнии, и были облачены в шлемы с плюмажем и блестящие доспехи цвета зимнего заката. Но ярче всего ему запомнилось ужасающее величие их фантастической, необоримой силы… Жестокие войны, развязанные этими гигантами, сметали целые нации и их правителей, и целые армии захлебывались в крови и гибли в битвах, которых история не знала с начала времен. Теперь война закончилась, и из сонма свергнутых деспотов, этнархов и тиранов выступил тот, кто спланировал всю эту последнюю мировую войну, великий победитель, которому ныне фактически принадлежала эта выжженная планета. Казалось бы, что может быть лучше, чем окончание войны, но Урия, с трудом двигавшийся по нефу пустой церкви, покоя не чувствовал. В руке он нес свечу, и пламя ее мерцало и трепетало на холодном сквозняке, вздохами отзывавшемся в трещинах в камне и старом дереве дверей, ведущих в притвор. Да, раньше ночные службы собирали много прихожан, но немногие теперь решались прийти в церковь: людей отпугивала насмешка и презрение, с которым теперь относились к верующим. Времена изменились — не то что в начале войны, когда напуганная паства искала утешения в словах священника, обещавших им покровительство милостивого бога. Урия присоединился к вероисповеданию в молодости и наблюдал, как его прихожане уменьшались с каждым годом. «Истина» Императора позаботилась об этом. Религия была объявлена ​​врагом, источником бед и несчастий. Каждый месяц приходили новые сообщения о том, что великие соборы и храмы были разграблены, преобразованы и снесены. Урия шел к алтарю, прикрывая шишковатой рукой слабый огонек свечи: он боялся, что даже этот последний источник света погаснет, если он отвлечется хоть на мгновение. Снаружи сверкнула молния, и церковные витражи вспыхнули в электрическом зареве. Священник сомневался, что кто-то из его прихожан решится бросить вызов грозе, чтобы присоединиться к нему в молитвах и пении гимнов. Холод непрошенным гостем проникал до самых костей, Урии казалось, что эта ночь особенная, наполненная неким неповторимым смыслом, но в чем тот заключался, он не мог определить. Он отогнал это необъяснимое чувство и преодолел пять ступеней, ведущих к престолу. Урия осторожно приблизил свою тонкую свечу к каждой из них по очереди, и постепенно церковь наполнилась долгожданным светом. В церкви становилось светлее, и Урия грустно улыбнулся, заметив, как блики света отражаются от черного циферблата часов. Хотя стекло покрылось трещинами, золотые, инкрустированные перламутром стрелки сохранили свое изящество. Сквозь окошко у основания корпуса был виден часовой механизм, но зубчатые колеса в нем никогда не поворачивались, и медные маятники замерли неподвижно. Он задул принесенную свечу, положил ее в неглубокую чашу перед алтарем и, вздохнув, опустил ладонь на мягкую кожу книжного переплета. Как и всегда, от книги исходило умиротворение, и Урия задумался, что же помешало прийти сегодня в церковь тем немногим горожанам, кто еще сохранил веру. Церковь стояла на срезанной вершине высокой горы и добраться сюда было нелегко, это правда, но обычно это не останавливало его уменьшающуюся паству. В далекие времена эта гора была высочайшим пиком на исхлестанном штормами острове; вечно окутанный туманами, он был связан с материком сверкающим серебряным мостом, но в ходе древних гибельных войн часть океанов испарилась, и остров превратился в скалистый мыс, выступающий в сторону моря от земли, что когда-то, как говорили, правила миром. На самом деле именно уединение, в котором оказалась церковь, и позволило ей выстоять под напором «разума», пропаганда которого ураганом пронеслась по планете в соответствии с приказом ее нового повелителя. Урия провел рукой по лысому черепу, чувствуя, как высохла покрытая старческими пятнами кожа, на которой выступал длинный шрам, протянувшийся от уха к затылку. Снаружи послышался шум — звук тяжелых шагов, голоса, — и он повернулся к дверям свой церкви. — А я уж думал этого не произойдет, — заметил он, взглянув еще раз на неподвижные стрелки часов. Они показывали без двух минут полночь… Высокие двери притвора широко распахнулись, и внутрь ворвался холодный ветер; он вихрем пронесся над ровными рядами скамей, всколыхнул пыльный шелк и бархат хоругвей, свисавших с верхних галерей. Сквозь дверной проем была видна сплошная пелена бесконечного дождя, ночное небо прорезала молния, вслед за которой прогрохотал гром. Урия прищурил глаза и плотнее запахнулся в шелковую ризу, стараясь защитить от холода измученные артритом кости. В дверях притвора возник силуэт, голова человека была покрыта капюшоном, с плеч ниспадал длинный черный плащ. За спиной пришедшего Урия видел оранжевое зарево факелов в руках десятка отливающих золотом фигур. Как он ни вглядывался, старые глаза не могли рассмотреть в этих фигурах ничего, кроме отблесков огня на металле. Наемники, забредшие сюда в поисках добычи? — Благодарю, щит-капитан, дальше я сам, — негромко бросила стоявшая впереди фигура, молодость в его голосе несколько поразила священника, он мог поклясться что обладателю не более двух десятков лет. — Моя обязанность… — прогрохотал один из воинов в злате, но его тут же прервали. — Я знаю в чем заключаются ваши обязанности, но… Это немного личное дело, и я бы предпочел провести это недолгое время на своих условиях, — спокойно и ровно ответил ему стоявший впереди голос юноши, — Кроме того, я достаточно подготовлен, чтобы не бояться одного усталого старика. Какое-то время между ними повисло молчаливое противостояние, нарушаемое лишь раскатами грома, но спустя минуту воин в злате все же уступил: — Хорошо, но если я решу, что ситуация выходит из-под контроля, то… — …Сделаете то, что вам велит ваш долг, я не сомневаюсь, — ответил ему юноша, и Урия мог поклясться что даже отсюда видит его усталую улыбку, — А теперь… Юноша шагнул вперед, сопровождаемый молчаливым взглядами воинов, ступив ногой внутрь церкви, вслед за чем закрыл за собой двери. В его движениях, полных почтения, не было суеты, и двери затворились мягко и осторожно. — Добро пожаловать в церковь Молниевого Камня, — сказал Урия, когда незнакомец повернулся к нему, — Я как раз собирался начать полунощницу. Может быть, ты с друзьями присоединишься? — Это вряд ли… — юноша смахнул с себя тяжелые капли дождя и поднял голову в его сторону, — Мне стоило немалого труда убедить их привести меня сюда, не хотелось бы лишний раз искушать свою судьбу и раздвигать границы их долга еще сильнее… С этими словами он отбросил с головы капюшон и взору Урии предстал молодой человек, которому и правду на вид едва исполнилось восемнадцать. Его лицо было юным, но словно бы высеченным из камня, глаза осторожно бродили по всем уголкам комнаты, выдавая человека что привык жить на острие ножа. Его золотые глаза остановились на священнике, отчего тот слегка вздрогнул. Во взгляде юноши не было злобы или угрозы, но что-то в блеске этих глаз заставляло его нервничать, будто бы он сдирал с него кожу каждую секунду их зрительного контакта. Урию пробил озноб и он ощутил как его пальцы дрожат от холода, несмотря на то, что он был закутан сверху-доверху. Храм и насквозь продувался сквозняками, но никогда не ощущался словно склеп, температура словно бы падала каждое мгновение. Пламя свечей неестественно заколебалось и будто бы приглушилось, словно отбрасываемая визитером тень старалась загасить их одним своих присутствием. Не составило большого труда понять, что причиной этого был его нежданный гость. — Как жаль, — сказал Урия. — Моя ночная служба довольно известна в этих местах. Ты уверен, что они не согласятся войти? — Уверен, — подтвердил он, — Им и без этого хорошо. — Без чего? — съязвил Урия, и незнакомец улыбнулся. — Среди тебе подобных редко встретишь человека с чувством юмора. Насколько я могу судить, люди твоего сорта обычно угрюмы и мрачны. — Моего сорта? — Священники и жрецы, — пояснил гость с нескрываемой иронией. — Боюсь, ты встречал неправильных священников, — ответил Урия. — А разве есть правильные? — Конечно. Хотя, учитывая нынешние времена, слуге божьему нелегко сохранять бодрость духа. — Да, с этим я мог бы согласиться… — усмехнулся юноша, отчего температура будто бы упала еще сильнее. Его поза была спокойной и расслабленной, а взгляд безмятежным и любопытным, но Урия костьми чувствовал, что это не более чем химера. Под внешним спокойствием скрывалась голодная бездна, что шипела и извивалась, заполняя собой все пространство вокруг и душа его своим присутствием. Даже стоять рядом с ним было, мягко говоря, некомфортно, каждый вдох давался с некоторым трудом, а случайно брошенный взгляд морально обжигал. «Он опасен» — вот первая мысль, что приходит тебе в голову при встрече. Натянуто улыбнувшись, он протянул руку: — Меня зовут Урия Олатэр, я последний священник церкви Молниевого Камня. Могу я узнать твое имя? — Это не так уж и важно, — на его лице заиграла все та же улыбка, словно бы он сейчас озвучил некую, одну ему известную, шутку, — Но полагаю иначе разговор будет несколько неловким… Широ, мое имя Широ. — Широ, да? — уточнил Урия, пробуя странное имя на языке, — Так что же привело тебя в храм, Широ? — Причин тому несколько: долг, любопытство, возможно даже некая сентиментальность… — на последних словах его голос приобрел меланхоличные нотки, — Я пришел… отдать своего рода дань уважения. Уж не знаю, есть ли в этом хоть какой-то смысл, но если я не сделаю этого сейчас, другой возможности у меня уже и не будет. — Дань уважения? — с интересом наклонил голову священник, явно не ожидавший подобного ответа. Вместо ответа Широ неспешно зашагал к алтарю, меряя шагами зал и бросая взгляд на фреску над головой, на секунду задержавшись, но тут же продолжив свой путь. Остановившись перед престолом, он взял одну из потухших свечей, несколько секунд повертел ее между пальцами, после чего закрыл глаза. К удивлению Урию спустя мгновение она вспыхнула каким-то потусторонним серебристым оттенком. Пламя казалось неестественным, но в нем присутствовало необъяснимое чувство чистоты, словно бы оно горело в унисон с собственной душой юноши. Поставив свечу отдельно от других, Широ сложил ладони вместе и начал бормотать на что-то на непонятном Урии языке. Это было занятно, ведь в свое время священник объездил практически всю Терру, от Альбии и конклавов Норд-Африки и до Пасифики, но такое наречие он слышал в первый раз. Впрочем, даже не зная что именно за слова слетают с его губ, Урия интуитивно чувствовал, что юноша молится за отдохновение близких ему людей. Ему нравилось думать, что священник обязан видеть не только глазами, но и сердцем, и сейчас оно подсказывало ему, что хоть он и наблюдает за чем-то небольшим, жалким и мелким в общей картине вещей событием, но происходящее здесь и сейчас имело сакральную важность для его ночного посетителя. И что лишь ему одному доведется увидеть эту его сторону… — Вот и все… — негромко пробормотал Широ, — Тяжелее, чем я думал. — Ты… пришел сюда чтобы помолиться? — не мог не спросить Урия. — Как я уже сказал, отдать дань уважения, такой способ показался мне наиболее символичным, — пожал плечами Широ, возвращая себе маску безразличия, — Мне не хотелось просто хоронить эту часть моей жизни, чувство незавершенности не дало бы мне покоя еще много-много лет, а потому я решил пойти на этот шаг. Отвечая на твой вопрос — да, я молился. Не то чтобы я всерьез в это верил, да и вряд ли сделал это как полагается. — Молитвы это наше средство обращения к Всевышнему, слова, гимни, песнопения не более чем формы оного. Важна лишь твоя искренность и и желание донести это до бога, — мягко улыбнулся Урия, не в силах отвести взгляд от горящей странным светом свечи на алтаре. — А ты значит знаешь что и как ему нравится? — не удержался от иронии Широ, — Меня это всегда забавляло в вас, жрецах. Вы утверждаете, что боги заботятся о нас всех и готовы выслушать где и когда угодно, но их волю, предпочтения и желания знаете конечно же именно вы и никто более. И несмотря на то, что боги вроде как всеведущи и вездесущи, лучше всего они нас слышат именно в четырех стенах на каком-нибудь холме или пещере, освещаемой факелами… Знаешь ли ты какова судьба всех храмов и церквей на Терре? Урия взглянул на безмятежное лицо Широ и вновь задался вопросом, был ли этот визит более зловещим по своей природе, чем просто дань памяти. — Да, уничтожены Императором и его легионами… — с тяжелым вздохом ответил он, не сводя взгляд со своего гостя, — Ты здесь за этим? Уничтожить ее? — Знаешь ли ты сколько храмов осталось? Сколько священников еще топчут эту землю? — оставив вопрос священника без ответа, Широ тут же задал новый. — Несколько сотен? Может тысяча? Твой господин позаботился о том, чтобы это число лишь уменьшалось. — Ответ «один», на оба моих вопроса, — покачал головой Широ, после чего поднял руку и указал на Урию указательным пальцем, — Последняя церковь… и последний священник Терры. Урия почувствовал себя так, словно по его лбу ударили молотом. Неужели он действительно Последний Священник? Неужели все следы веры так легко могут быть вычищены из колыбели человечества? Сердце Урии наполнилось смесью горя и гнева. — Зачем ты здесь? На самом деле? — горько выплюнул он. — Потому что я хочу понять… — отчужденным и надломленным голосом произнес Широ. — Понять? — резкая перемена в голосе юноши несколько озадачила Урию, заставив его смягчить свой гнев. — Забавно, ты ведь прекрасно знаешь что тебя ждет, но на твоем лице нет и тени страха, — с ноткой удивления отметил Широ. — Думаешь я боюсь смерти? — Урия издал беззлобный смешок, — Я давно оставил подобные страхи позади. Умереть — это просто прекратить существовать. А жить по-настоящему — это творить, любить, бороться, оставлять за собой свет. — Любопытно… ты ведь уже когда-то умер, не так ли? — задал неожиданный вопрос Широ, отчего священник вздрогнул. — …Да, полагаю можно и так это назвать, — пожал плечами Урия, — Продолжая мою мысль, можно сказать именно в тот миг я и родился по-настоящему… — В тот миг? — Да… когда столкнулся с войсками Императора в землях франков, — покачал головой Урия. — Ты выступил против Легио Катаэгис? — удивленно уточнил молодой человек, — Это чистое безумие… Их создали специально для войны с самыми мерзкими и чудовищными порождениями Эпохи Раздора, вся их суть это война. — Да, я понял это едва увидев их… — лицо Урии потемнело, явно напоминая о том, что он бы предпочел забыть, — Но тогда я был еще очень молод, и как это свойственно многим молодым и глупым людям был ослеплен этой нелепой уверенностью в собственную неуязвимость… Я верил, что мир склонится передо мной, что все двери распахнутся, а удача станет моей верной спутницей. Какая наивность… — он сардонически усмехнулся, прежде чем перевести взгляд на своего собеседника, — Но ведь ты явился не ради разговоров о прошлом какого-то старика? Так что же ты хотел понять? Что за цель привела тебя в мой храм этой ночью? — …С момента как я узнал об этом и начал осознавать себя, я все время задавался вопросом — есть ли Бог? — начал Широ, медленно присаживаясь на одну из пустующих скамей, — Ну, то есть будучи ребенком я об этом не сильно то думал, но чем старше становился, тем более актуальным для меня становился и ответ на этот вопрос… Я спрашивал себя, почему я выжил там, где люди умирали прямо на моих глазах? Почему кому-то этот бог помогает расти в окружении любящей семьи и выздоравливать от тяжелых болезней… в то время как где-то детей продают в сексуальное рабство? Или почему кто-то может прожить всю жизнь, относительно без лишений и потрясений… в то время как у более чем восьмиста миллионов человек не хватает средств даже на еду? — Истинная вера — не костыль для хромых духом, юноша, а компас, указывающий путь в бушующем море сомнений. Она не избавляет от боли, но дарует силы её перенести. Ты ищешь в ней готовые ответы, но она предлагает лишь вопросы, заставляющие мыслить и искать. Вера не гарантирует безопасность, она учит храбрости перед лицом опасности. Высшие силы не вмешиваются в каждый пустяк, они наблюдают, давая человеку свободу выбора и возможность творить свою судьбу. Иллюзия безмятежности, которую ты ищешь, обманчива. Жизнь — это борьба, и религия может быть лишь союзником в этой борьбе, а не заклинанием, отменяющим саму необходимость сражаться. Помни, вера без действия мертва, как бесполезна справедливость без силы, что ее поддерживает… — И сколько раз концепция религии, которая должна была взращивать в людях морально здоровые ценности, альтруизм и любовь к ближнему, в итоге была извращена? Сколько раз то, что должно было улучшить жизнь становилось инструментом насилия, дискриминации и подавления? История пестрит примерами, где фанатизм, облеченный в религиозные догмы, служил оправданием жесточайших злодеяний. Не говоря о том, что многие религии как раз-таки заманивают в свои сети тем, что предлагают ответы на людские вопросы, подавляя свободу мысли индивида, поощряя слепое повиновение догмам и авторитетам, препятствуя критическому мышлению. — Ты выбираешь из примеров лишь удобные тебе крайности, игнорируя бесчисленные акты милосердия, вдохновения — покачав головой ответил Урия, кряхтя и присаживаясь напротив своего визави, — Представляешь религиозных людей фанатиками, замалчивая миллионы, стремящихся к духовному росту и состраданию. Тебе выгодно видеть в религии лишь повод для войн, опуская из виду, как вера скрепляла общества, давала надежду и утешение в тяжелые времена. Критикуя догмы, ты забываешь о глубоких философских размышлениях, заключенных в религиозных текстах, и о личном опыте верующих, — священник остановился перевести дыхание, после чего продолжил, — Позволь мне задать вопрос… — И какой же? — Ты ведь один из слуг этого новоявленного Императора, ведь так? Значит ты, как и он, веришь что искоренение религии послужит лишь на благо человечеству? — Да, возможно не так, как это видит он, но в этом наши точки зрения совпадают. — Не сочти за оскорбление, но я нахожу эту точку зрения невероятно наивной и несостоятельной, — кисло усмехнулся Урия, заметив тень неудовольствия на лице Широ, — Человечество стремилось верить в высшую силу с тех пор, как мы существуем. Вера предлагает и защиту, и ответы, или возможность их найти, на бесчисленные вопросы. Она дарует утешение, и если это утешение отвергается, тоска по нему становится просто сильнее. Именно эта тоска, неутолимая и всепоглощающая, нередко становится двигателем истории, подталкивая целые народы к поискам нового бога, новой идеологии, новой надежды. Я не стану отрицать твой аргумент, она рождает фанатизм, но и вдохновляет на подвиги во имя чего-то большего, чем собственное существование. Вера, будь то религиозная, политическая или даже личная, является неотъемлемой частью человеческой природы, формируя наше восприятие мира и определяя наши действия. Отказ от нее — это отказ от части себя, отголосок первичного страха перед лицом необъятной Вселенной и собственной смертности. И этот страх, как и потребность в вере, вечен. — И какой смысл в этом, если Империум и так стремится дать защиту от ужасов и страха, что таятся во тьме? Науки и искусства возрождаются из пепла, когда-то люди гасили звезды, создавали оружие неимоверной силы и находили ответы на бесчисленные загадки материальной и нематериальной природы. Это же ждет нас и в будущем, к чему в этой комбинации религия?! — впервые в голосе Широ прорезались нотки злости. — Даже если предложить альтернативы тому, что предлагает религия, и показать миру все, что в ней есть негативного, люди все равно будут желать этого. Религия и вера так же стары, как и человечество, даже в расцвете Золотого века они все еще существовали, когда почти все зло и тьма были искоренены. Это не зло, но так же подвержено порче, как и многое другое в человеческом существе. Человечеству необходимо верить в высшую силу, и отрицание этого приведет только к краху… Наука освещает механизмы, искусство отражает красоту, но ни то, ни другое не способно ответить на фундаментальный вопрос: зачем? Религия, со своей стороны, предлагает нарратив, систему ценностей и надежду на бессмертие, заполняя экзистенциальную пустоту, которую наука и искусство оставляют нетронутой. Даже в эпоху технологического прогресса и научного триумфа, человеческая потребность в трансцендентном остается насущной. Религия, пусть даже противоречивая и порой ошибочная, продолжает служить якорем для души, ищущей утешение и направление в бескрайнем океане вселенной. Она не замена знанию, но дополнение к нему. — И все же Имперская Истина стремится заполнить этот вакуум, рациональностью и здравым смыслом… — Даже рациональные, научные мировоззрения часто заменяют религиозную потребность, предлагая свои версии порядка и смысла, пусть и основанные на иных принципах. Подлинный крах наступает не тогда, когда религия исчезает, а когда ее вакуум заполняется нигилизмом и бессмысленностью, тогда и рушится человеческий дух, — Урия даже не дал ему закончить, выдвигая контраргумент. Не говоря в ответ ничего, Широ встал и медленно подошел к одиноко горящей серебристым огнем среди прочих свече, долго и хмуро наблюдая за тем, как воск медленно тает и пламя опускается все ниже. — Могу я задать еще один вопрос? — нарушил тишину Урия. — Да. — Знаешь, за всю жизнь я повстречал немало людей вроде тебя: атеистов, агностиков, тех кто исповедовал иные верования… Их убеждения и слова различались, но все они считали своим долгом опровергнуть мои убеждения или навязать свои собственные… — с тяжелым вздохом священник вновь поднялся на ноги и медленно зашоркал к стоящему в тишине Широ, — И все же… ты отличаешься от остальных. Ты приводил аргументы, противопоставлял моим убеждениям другие… Но, во всех твоих словах я заметил одну крайне странную и интригующую деталь. — И какую же? — Ты ведь… на самом деле не веришь ни в то, ни в другое? Я прав? Вопрос, завис между ними, как наэлектризованный воздух перед грозой. — Верить… такое странное слово. Вера — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Точнее, потерял право на оную… — тяжело вздохнул Широ, впервые проявляя признаки человечности вне своей бесстрастной маски, — Что значит «верить»? В светлое будущее? В справедливость вселенной? В Бога? Или, может, в демонов? Ни во что из этого. У меня есть лишь холодная, расчетливая логика, да и та порой дает сбои, мой визит сюда — тому доказательство… Широ сделал драматичный шаг вперед, заставив священника отшатнуться, хотя он и сам осознал это лишь когда уже сделал. — Да, ты прав. Я не верю ни во что, кроме того, что вижу собственными глазами. И даже этому стараюсь не доверять до конца… Я сознательно прорабатываю лишь минимум получаемой информации, ведь если совершенствовать себя лишь на знаниях полученных и накопленных другими, то я просто застопорюсь на одном месте, рано или поздно. Потеряется оригинальность, а этого я не потерплю. При взгляде на них и тебя это становится очевидно… Я вижу как этот умудренный, но потухший взгляд отражает чужие истины, как каждое слово — эхо чужого, а не рожденного в своей душе, — еще один шаг вперед и температура падает еще ниже, — Я знаю, что ничего не знаю… И именно потому, что несмотря на все их усилия продолжаю оставаться в состоянии незнания, я и могу прийти к оригинальным, собственным ответам. — Какая… интересная точка зрения, — задумчиво промычал Урия, смеряя Широ странным взглядом, — И к какие же ответы ты надеялся найти здесь? Зачем я тебе был нужен? Ответ, что последовал через секунду, стал роковым… — Я никогда не говорил, что ты мне нужен… Не успел Урия даже осмыслить сказанное, как рука Широ молниеносно схватила его за горло и подняла над землей, заставив выронить писание из рук. Священник рефлекторно сделал попытку воспротивиться этому, но уже через секунду все его естество наполнил потусторонний холод. Казалось весь мир вокруг сменился леденящей, голодной и безграничной пустотой, над которой он бессильно болтался, словно бы пытаясь оттянуть неизбежный рок. Этот холод проникал глубже, чем кости, касался самой души, вымораживая из нее последние искры веры и надежды. Он ощущал, как его сущность распадается на мельчайшие частицы, теряя связь с реальностью. Паника, первобытный ужас сковали его, не давая возможности даже кричать. Шепот, словно эхо давно забытых проклятий, доносился со всех сторон, оплетая его сознание сетью зловещих обещаний и невысказанных угроз. Пустота все нарастала, поглощая его, а вместе с ним и последние остатки человечности. — Моя… моя душа… он… он ее выжигает…! — ужасающее откровение потрясло священника, буквально за считанные мгновения до того, как кануть в небытие. Кто он? Какое чудовище способно на подобное?! Вопросы оставались без ответа, повиснув в тишине, прерываемой лишь треском древних балок под сводом церкви. Мир вокруг священника мерк, погружаясь в непроглядную тьму, где уже не было места ни молитвам, ни надежде, лишь холод и ужасающее осознание собственной погибели. — Сегодня вечером тебя должен был посетить совсем иной гость, гораздо менее приятный и открытый к твоим словам, чем я, — фразы доходили до его ушей, смешиваясь и превращаясь в бессвязный шепот, — Он хотел показать тебе всю глубину твоих заблуждений, ты должен был стать одним из лучших трофеев, последний жрец Терры. Мне стоило немало труда убедить его позволить мне этот визит сюда… Поверь, из нас двоих, я обхожусь с тобой куда более милосердно. Ты уйдешь спокойно, веруя в свой свет в конце тоннеля, умирая так же, как и жил — за то, во что поверил всей душой… Широ не знал, слышит ли он его или нет, но всякое отсутствие сопротивления говорило само за себя. Он ослабил хватку и медленно опустил того на одну из скамей. После чего опустился на колени и поднял с пола пыльный и потертый фолиант. — А мог бы проклинать небеса и собственную слепоту. Мог бы стать живой иллюстрацией тщетности веры, сломленным и обесчещенным. Он именно этого и хотел… — с этими словами Широ вложил в его неподвижные руки книгу и нарочито медленно поднялся, — Но я видел в тебе нечто большее, чем просто знамя, которое можно растоптать. Человек, способный верить до конца, даже в абсолютной тьме — это редкость. И такую веру не сломить болью. Пусть она останется твоим последним даром. Прощай, Урия Олатэра, последний жрец последнего храма… Не говоря больше ничего, Широ подошел к алтарю и вновь устремил свой взгляд на уже догорающую серебристую свечу. Он не знал, сколько он простоял наблюдая за тем, как воск тает, а слабый огонек едва разгоняет окружающий их мрак. — Вот и все, все кончено… — произнес он в тот же момент, как пламя свечи навсегда погасло, после чего сложил руки и тихо, словно сам боялся услышать эти слова, произнес, — Покойтесь с миром… мама… сестра… Распахнутые ворота встретили его порывом ветра и грохотом грозы. Кустодии, словно недвижимые статуи продолжали стоять здесь, ожидая его возвращения. Натягивая плащ как можно сильнее, Широ мерно зашагал между их рядов, остановившись перед щит-капитаном. Тот повернул голову и что-то безмолвно спросил, на что получил выразительный взгляд и такой же безмолвный ответ. После чего услышал короткий, но ясный приказ: — Выполняйте свой долг…

***

Широ вновь стоял в кабинете Императора, в гордом одиночестве, рассматривая элементы декора вроде потрепанных знамен или артефактов былых эонов. Каждый предмет хранил в себе эхо прошлого, повествуя о славных победах и горьких поражениях. Запах старой кожи и пыли, казалось, напитывал стены, словно вечный свидетель величия, что кануло в лету или лишь готовится расправить крылья. Он ждал. Ожидание было привычным спутником его службы. Император не терпел опозданий, но и сам не всегда соблюдал пунктуальность. Киттониус лишь сказал что это важный разговор, не для чужих ушей, и что Император решил показать ему нечто важное, эдакий знак доверия и принятия спустя долгие годы обучения. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением энергопотоков где-то в глубине дворца. Знакомое чувство защекотало где-то на границах сознания, ощущение, которому он с годами привык доверять все больше и сильнее, пусть он и понимал, что лишь поверхностно понимает глубину его природы. Это была та самая предчувственая дрожь, сигнализирующая о приближении перемен, о невидимом сдвиге в ткани реальности. Знак того, что его способности как парии лишь росли и прогрессировали, пусть и старался держать их в тайне ото всех, без исключений. Он чувствовал, как этот дар, одновременно благословение и проклятие, изменяет его, отдаляя от мира обычных людей. Спустя мгновение во вспышке света появился и сам Император, пусть в этот раз и без своих аурамитовых доспехов. На самом деле это по-своему забавно, его сущность была слишком велика и необъятна для глаз простого смертного, да и не простого тоже. Каждый видел его по-своему: титаном в золотых доспехах, исполненным мудрости ученым или кем-либо другим. И лишь Широ, один из немногих мог видеть сквозь сияние этого всеподавляющего света. Он видел его не как бога или гения, а как отражение вечности, как эхо всех прожитых жизней, сплетенное в единый узор. Он был архитектором судеб, безмолвным наблюдателем, чье вмешательство подобно дуновению ветра, способно изменить течение реки истории. Широ понимал цену этого знания, бремя этой перспективы. Видеть его истинную форму означало познать и принять неизбежность всех вещей, красоту и ужас мироздания в его первозданном виде. И он, Широ, не всегда была уверен, что ему по нутру нести подобное бремя. Впрочем, небольшая, крохотная и сентиментальная часть его была этому рада. Другие видели его как могли, но он был свободен от этих мороков и видел то, каким он был на самом деле. Ему всегда казалось, что это их с ним общий секрет… — Вижу ты уже прибыл, надеюсь не долго ждал? — осведомился он, пусть скорее и из вежливости. — Не особо, — неопределенно ответил Широ, пожимая плечами, — Так… что такого важного ты должен показать мне наедине? — Сейчас увидишь, — заговорщически кивнул тот в ответ. С этими словами он подошел к одной из стен и положил ладонь поверх нее, в этот же момент какой-то неизвестный датчик загорелся. — Авторизация принята, — раздался женский, лишенный всякой жизни, роботизированный голос, — С возвращением, Император. Стена раздвинулась, открыв скрытый маглев. Но открылась не только механическая защита, Широ почувствовала, как Император открыл тяжелые психические щиты, которые он наложил на стену. — Идем же, — жестом поманил он его за собой, — Идем. Широ вошел в капсулу, которая была достаточно большой, чтобы с комфортом разместить даже гигантскую фигуру Императора и полную роту Кустодес. Голографическая панель на стенах была единственным видимым способом управления капсулой. — Доставь нас к проекту «Примарх» — приказал Император. — Ошибка, обнаружена неизвестная психическая сигнатура! Вычисляю… Уровень, предположительно, омега-минус. Активирую контрмеры! Широ моментально напрягся, когда панель замерцала красным, и массивные пушки незнакомого производства опустились с потолка. Это были сверкающие серебряные цилиндры, толщиной с руку Императора. — Отмена, доступ: Император. — Для отмены требуется двойная авторизация, — произнес голос, — Просьба подтвердить. — Авторизацию подтверждаю, доступ: Император. Зарегистрировать новоприбывшего как союзника, идентификация — Дайнслейф. Дать объекту авторизацию уровня Альфа-серебряный. — Переопределение подтверждено, авторизацию подтверждаю. Добро пожаловать, лорд Дайнслейф. Оружие убралось в потолок, голографический дисплей снова стал светло-голубым, а двери закрылись и они начали опускаться вниз. — Я думал Искусственный Интеллект под запретом… — бросил Широ задумчивый взгляд на Императора. — Это не Железные Люди, — моментально внес он ясность, — Это техно-органическая система, созданная из комбинации кибернетики и человеческих мозгов, но ему еще далеко до полноценного ИИ. Его директивы и ограничения жесткие и бескомпромиссные, но этот мой проект требовал защиты настолько мощной, насколько я мог создать, и этот способ существенно менее уязвим для скрапкода или чего-то… иного, — с этими словами уже он бросил задумчивый взгляд на Широ, но лишь на мгновение. — Вот как… — К слову… как прошла встреча? — сменил тему Император, намекая на недавний визит Широ в последнюю церковь Терры. — У нее мог быть лишь один исход, независимо от того, как она протекала, — уклончиво ответил он, отводя взгляд, — Но… признаюсь это странное чувство — видеть как уходит последнее в своем роде… Смотреть, как исчезают тени прошлого, растворяясь в настоящем, и понимать, что я — свидетель конца. Свидетель завершения цикла… — Понимаю, — неожиданно его губы выгнулись в тонкую линию улыбки, — Это не столько печаль, сколько осознание хрупкости бытия, мимолетности всего сущего. Пусть это и архаизм, пустой пережиток былых суеверий и страхов, но… В этом есть своя красота, своя поэзия — наблюдать, как отцветает последний цветок редкого вида, хранящий в себе отголоски давно забытых легенд. — Вряд ли тебя вели туда столь эстетичные мотивы, — покачал головой Широ. — Возможно, но я решил, что как человек из давно ушедшей эпохи именно ты заслуживаешь того, чтобы проводить этот пережиток прошлого к его неизбежному финалу. Это бремя, признаю, но одновременно и честь. Кто лучше тебя поймет его суть, его тщетность, его устаревшие идеалы? Несколько поколений спустя люди будут смотреть на подобное как на архаичный курьез, своего рода музейный экспонат… Но ты… ты дышал этим, жил этим. И потому тебе я дал возможность закрыть дверь и выбросить ключ, и пусть эта история станет лишь пылью на страницах книг, предостережением для грядущих поколений. — Какое пафосное описание для одной-единственной встречи с усталым стариком, что не длилась и часа. — Для тебя? Возможно. Но для других? Это нечто большее… Какое-то время они ехали в тишине, и по мере того, как они спускались, присутствие психических щитов становилось все тяжелее и тяжелее, сам воздух становился плотнее от их веса. Император не просто воздвиг щиты в одной части горы, они были пропитаны в самых основаниях земли. — Об этом ты говорил в первый день нашей встречи, да? — нарушил тишину Широ, поворачиваясь к нему лицом. — Не удивлен, что ты уже догадался, — улыбнулся Император, согласно кивая, — Я решил, что ты готов увидеть это воочию. Наконец, спустя несколько долгих минут они прибыли к месту назначения. Прикосновение воздуха обожгло кожу холодом, и первое, что увидел Широ, было туманное облачко его собственного дыхания. Воздух наполнял запах перегретого стекла и работающих машин. Он осмотрел лабораторию: со всех сторон его окружали гудящие генераторы, заваленные инструментами столы и занятые работой люди в герметичных костюмах, белых и ярко-желтых со значками радиационной опасности. На лицевых щитках нарастал иней и разлетался, словно пыль, когда люди смахивали его, не снимая перчаток. Широ нечасто приходилось посещать лаборатории, и это не было тем опытом, который он вспоминал с теплотой, а потому и сравнивать увиденное было считай и не с чем. Тем не менее помещение таких размеров свидетельствовало о чрезвычайно важной работе. Стены почти полностью скрывались под связками кабелей и громко жужжащими генераторами, вокруг столов, платформ и стендов сновали сотни техников. Их движения напоминали муравьиную колонию, занятую переносом жизненно важных грузов. Каждый, казалось, знал свое место и задачу, выполняя ее с механической точностью. Запах озона и машинного масла, смешанный с легким привкусом горелой электроники, наполнял воздух. В центре зала возвышалась огромная конструкция, окруженная полупрозрачным силовым полем, пульсирующим мягким голубым светом. От этого зрелища веяло мощью и опасностью одновременно. Широ почувствовал холодок, пробежавший по спине, и невольно поёжился. — Идем же, и… опусти свои щиты, я сделаю так, чтобы нам никто не мешал, — попросил его Император. Широ вздохнул, после чего максимально ослабил свою ауру нуля, давая Повелителю Человечества возможность укрыть их своего рода психическим плащом, скрывая и отгораживая от окружавшей суеты. Мгновение спустя, мир вокруг померк, краски приглушились, звуки стали отдаленными. Широ почувствовал едва ощутимое покалывание, когда разум Императора окутал его, как вторая кожа, невидимая, но всеобъемлющая. Они пошли вдоль рядов столов по направлению к центральной платформе, возвышавшейся над всей остальной лабораторией. Там стояла колонна, образованная черными и серебристыми приборами, опоясанная широкими мостками. Широ первым стал подниматься по ступенькам, и его подошвы загрохотали по металлу, но десятки работающих неподалеку техников ничего не услышали. Мимо него прошло несколько человек, но и они обращали внимание только на колонки чисел на покрытых инеем информационных планшетах и синусоидальные кривые на табло переносных ауспиков. Он обошел платформу, разглядывая амниотические капсулы, соединенные с главной колонной, — их связывали бесчисленные пучки проводов, цепей, кабелей и технологических зажимов. Тусклый свет отражался от влажных стенок, создавая впечатление огромного живого организма, пульсирующего под слоями стали и пластика. Внутри капсул колыхались полупрозрачные фигуры эмбрионов, дрейфуя в питательной среде. Лица были неразличимы, скрытые пеленой генетической модификации. Только на передней стенке имелась серебряная пластинка с выгравированной готической цифрой XV и надписью, сделанной мелким аккуратным почерком. — Это… — понять кто именно там находится не составило никакого труда. — Да, — голос Императора раздался совсем рядом, на мгновение ошарашив Широ, заставив его вспомнить, что он тут не один, — Это они… — Твои… сыновья? — сам не зная зачем спросил он у него. — Зависит от того, какой смысл ты вкладываешь в это слово, — уклончиво ответил Повелитель Человечества, — Биологически? Да, пусть и рождены не самым естественным путем. Они буквально продолжение меня, как бьющееся сердце, или руки, или ноги… Часть моей души, вырванная из глубины сознания и обретшая физическую форму. Я творец, и они — мое творение. Они мои сыновья и в них будут жить надежды единого человечества. Их сила возьмет верх, не только когда победа будет казаться лёгкой, но и когда она покажется недосягаемой, когда гибель осядет словно саван… — Ты рассуждаешь словно Прометей, укравший огонь у богов и даровавший его людям… — усмехнулся Широ. Но стоило ему бросить взгляд на Императора, как он увидел, как на мгновение изменилось и напряглось лицо Повелителя Человечества. Маска непоколебимой силы, которую он носил веками, дала трещину, словно лед под тяжестью наступающей зимы. Это была мимолетная тень боли, возможно, усталости, а может быть, и сожаления, столь мимолетная, что большинство просто не заметили бы ее. Золотой свет, обычно струящийся с невозмутимым спокойствием, будто на миг померк, оставив лишь намек на бушующее под ним пламя. Что-то, сказанное им, задело за живое. Какая-то фраза, какой-то жест, возможно, даже тон голоса вызвал эту едва заметную, но безошибочно читаемую реакцию. Он гадал, что именно спровоцировало ее. Была ли это затронутая болезненная тема, забытое воспоминание, или же предчувствие грядущих бед? В любом случае, осознание того, что даже такая незыблемая фигура, как Император, не лишена уязвимости, вселяло леденящий душу страх и… было крайне интригующим. — Лично мне никогда не нравился миф о Прометее, — поспешил он продолжить, не давая намеков на то, что уловил перемену настроения Императора, — Написано, что он украл огонь у богов и подарил людям, но… Чем больше я об этом думаю, тем больше прихожу к мысли — разве эта не идея не оскорбляет наших предков самой своей сутью? Огонь практически везде и в изобилии встречался на поверхности Терры: удары молний, лесные пожары, извержения вулканов… Да мир фактически родился из этого самого огня! Человечеству не требовалось никакое «божественное вмешательство», его сила создавать и разрушать очевидна, и чтобы укротить эту мощь достаточно поднять горящее полено. Даже пещерные люди использовали его для согрева и приготовления пищи, и я не нахожу никакие намеков на потустороннее в подобных вещах. Нам следует признать, что величие огня всегда исходило от нас самих… С этими словами он отвернулся и уставился на ряды капсул. — Более того, если присмотреться, что Прометей принес вместе с огнём? Страдания. Вечное терзание печени. Что это, как не метафора зависимости? Люди получили дар, но вместе с ним — бремя, вечную потребность контролировать пламя, бояться его неконтролируемой мощи. Неужели это дар, достойный восхваления? Мы, люди, сами ковали свой мир. Мы сами, своей волей и трудом, обуздали хаос и создали цивилизацию. И приписывать это заслугам какого-то там мифического страдальца — значит, принижать подвиг каждого, кто вложил свою лепту в прогресс человечества. Огонь всегда был нашим, и величие наше тоже! Император наконец поднял руку, прерывая поток слов. Взгляд его был холоден, и этот жест заставил оратора замолкнуть на полуслове. Тишина вновь воцарилась, но теперь она была иной — напряжённой, ожидающей. — Ты говоришь красиво, — произнёс Император, его голос ровный и лишённый эмоций, — Но забываешь об одном. Прометей пожертвовал собой. Он выбрал страдания ради других. Это выбор, а не случайность. И дело не в даре огня, а в акте самопожертвования. В воле отдать своё ради блага других! Цивилизация, о которой ты говоришь, построена не только на труде, но и на идеалах. На вере в то, что можно и нужно жертвовать собой ради высшей цели. Прометей — это символ этой веры. Его деяние — пример того, что даже в самых тёмных временах можно найти в себе силы отдать последнее, чтобы осветить путь другим. Император сделал паузу, его взгляд смягчился, но не потерял своей пронзительности. — Прогресс, знание, могущество… Не забывай, что без нравственной основы все это лишь оружие, способное уничтожить создателя. Прометей дал людям не только огонь, но и пример. Пример того, как нужно жить, как нужно умирать, если понадобится. Не стремись к подражанию безумному героизму, — закончил свою мысль Император, — Но помни о его сути. Стремись к созданию мира, где самопожертвование станет не необходимостью, а осознанным выбором, продиктованным любовью и состраданием. И только тогда, возможно, цивилизация, о которой мы грезим, обретет истинную силу. Тишина осталась нерушимой, но теперь в ней звучала надежда. Император говорил с надеждой, уверенностью и твердостью в голосе, но Широ поймал себя на мысли о том, что не слишком внимательно его слушает… — Нравственная основа? Отдать свое ради блага других? — пронеслось в его голове, когда он окинул взглядом капсулы с примархами. То, как он говорил о них… Его лучшие творения, но никак не дети. Он рассуждал о них и ждал их явления в мир не как отец, принимающий долгожданное потомство, а как ремесленник обретающий долгожданные им инструменты. Словно заключенный, в руки которого попал набор отмычек. Холодный блеск в глазах, когда он предвкушал, как их используя, он откроет ту дверь, которую так долго и тщетно пытался взломать силой. Каждое творение — ступень к вершине, новый рычаг в его стремлении к абсолютному. Он видел в них лишь потенциал, способ продвинуться дальше. Равнодушие ко всему, кроме их функциональности, пугало. Он не заботился об их благополучии, об их развитии вне рамок запланированной им роли. Лишь бы они выполняли свою задачу, лишь бы приближали его к цели… А что если они дадут сбой? Что если будут недостаточно эффективны? Что ждало их? Что ждало его? — Получается… это мои младшие братья? — сделал он слабую попытку пошутить, надеясь отвлечься от всех сомнений и тяжелых мыслей. Император прервался и лишь снисходительно улыбнулся шутке. Для них обоих не было секретом, что практически все, от призрачных писцов на нижних уровнях, до надменных аристократов, считали Широ ребенком Повелителя Человечества. Среди них были старожилы Дворца, те, кто помнил его первое появление здесь — Император нес его на руках, словно драгоценный артефакт, а иногда проводил вечера в его покоях, о чем-то тихо беседуя. Он хорошо знал Вальдора, Сигиллита и даже таинственную Эрду, не говоря уже о постоянном присутствии золотых стражей из Легио Кустодес. И все же, несмотря на это, оставался в нем какой-то холодок, словно пришельца из другого мира. Холодный блеск его глаз, невозмутимость, словно выточенная из камня… казалось, это лишь усиливало эту убежденность в его родстве с Императором, убежденность, которую Широ принимал с бесстрастным видом, хотя в глубине души он чувствовал тяжесть возложенных, несуществующих, ожиданий. Иногда, в тиши своих покоев, Широ размышлял о природе этой убежденности. Была ли она основана на фактах, или это просто удобный миф, позволяющий объяснить его необычные способности и положение? Он не знал. И, возможно, никогда не узнает. Главное — не дать этой неопределенности повлиять на его решения и действия. — Тебе нравится эта мысль? — с интересом спросил он у Широ. — Немного, кажется забавным быть старшим для тех, кто будет приводить к покорности миры и сотрясать галактику… Да и просто обойдет меня в росте метра на полтора-два, — усмехнулся Широ, покачав головой, — Но… сомневаюсь что когда-нибудь смогу искренне назвать… их… Его слова прервало знакомое чувство, но оно отличалось от того, как ощущался Император. Что-то… аккуратно коснулось его разума. Словно ребенок делающий первый шаг или шахматист, делающий первый ход в своей первой партии. Ощущение было робким, почти извиняющимся, но отчетливым. Не властное вторжение, а скорее… приглашение. Любопытство, обернутое в кокон нерешительности. Широ резко повернул голову и уставился на капсулу, сверля ее взглядом. Император выгнул бровь, увидев странное поведение Широ, после чего перевел взгляд на капсулу и увидел номер XV, после чего его черты исказила заинтригованная улыбка. — Уже…? — прошептал он почти неслышно, В его голосе прозвучало нечто, отличное от обычного императорского величия, отзвук детского любопытства, приглушенный годами правления и бесчисленными битвами. Широ, чувствуя эту перемену, замер, не решаясь нарушить момент. Он прекрасно знал, что за этой напускной безмятежностью скрывалась бездна стратегий и расчетов. — Что-то пыталось коснуться моего разума… — задумчиво пробормотал Широ, не сводя взгляд с эмбриона внутри, — Но он ведь еще… — Нет, — покачал головой Император, поняв к чему тот клонит, — Он еще не осознает происходящего. Это… за неимением лучшего термина, назовем инстинктом. Бессознательное действие, заложенное в самой его природе. Это не осознанный выбор, не взвешенное решение. Это импульс, вплетенный в самую структуру его ДНК… — Он псайкер, я чувствую это, — пробормотал Широ, проведя рукой по стеклу. — Да… — кивнул Император, не намеренный развивать эту тему дальше. Какое-то время между ними царило молчание, нарушаемое стуком шагов Широ между рядами капсул с еще не рожденными примархами. Он задерживал взгляд на каждом из них, от I до XX. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было отмечено едва заметной тенью — смесью надежды и глубокой тревоги. Эти капсулы содержали будущее, но также и потенциальную катастрофу… Он коснулся холодной поверхности одной из капсул, словно желая передать заключенному внутри энергию, решимость, силу. — Ты сказал, что все они это продолжение тебя, воплощение граней твоей души, обретшие форму… — Да? — заинтригованно протянул Император. — Если я тоже твой сын… — произнес Широ, глядя прямо в глаза Повелителя Человечества, — …что воплощаю я? Он не знал, как долго ждал ответа — пару минут или менее одной секунды. Но это мгновение между вопросом и ответом казалось вечностью, растянутой до предела. — Конец и Смерть, — с мрачной улыбкой ответил Повелитель Человечества. Широ не вздрогнул, не изменился в лице. Лишь в глубине его глаз плеснулось что-то, похожее на разочарование, но исчезло так быстро, что можно было счесть это иллюзией. «Конец и Смерть…» Повелитель Человечества произнес это без тени сожаления, без попытки смягчить удар. Это была констатация факта, приговор. Широ понимал, что вопросом своим не изменил ровным счетом ничего. И почему-то, вместо ужаса, его охватило странное чувство облегчения. — Интересно… В этой краткой фразе заключалась целая бездна мыслей, облегчения и вместе с тем горького осознания. В глазах Повелителя Человечества не было ни жалости, ни злорадства, только странная смесь и понимания и возможно толики вины за то, что его ответ не дал просителю ничего кроме обреченности. Широ поднял голову, и мрачная улыбка вновь тронула его губы, отражая улыбку Повелителя Человечества, словно темное зеркало. Теперь он знал, какую роль готовит ему Император… Оставалось лишь решить примет ли он ее… И чьим Концом он в итоге станет…