disgust

      Ужас, мерзость, и отвращение — вот, что овладевает Русланом, как только он переступает порог своего дома. Встречаясь взглядом со своим отражением в зеркале в прихожей, хочется повесить на него какую-либо ткань, что бы просто не видеть его. А стоя перед зеркалом в ванной, он целую вечность рассматривает себя, а в душе может стоять часами, в попытках смыть с себя всю ту грязь, которую забыть невозможно.       Это было давно, Руслан. Всё в прошлом. Этого больше никогда не будет, никогда не повторится. Но стрипы, тщательно спрятанные в шкафчике для обуви, настойчиво напоминают ему каждый день. Хочется сжечь их, и избавиться от остатков разрушенных воспоминаний, уничтожить до последней малейшей черты. Но он не может сделать ничего. Он бессилен. Он не может кричать или плакать, не может себе этого позволить.       Воспоминания приходят вместе с той самой пощёчиной, что получил от постоянного клиента в прошлом. Помнит, почему-то, один этот момент, словно он выведен гравировкой в его сознании. Хотя, нет, не почему-то. Он точно знает, что его накачали чем-то, а потому ничего не помнит больше, всё остальное слишком размыто. Не уверен чем именно, но он подсел на эту дрянь, и это внутреннее состояние заставляло возвращаться к работе его снова и снова, даже после долгих отходняков. Воспоминаний как таковых чётких и не остаётся в результате. Щека горит до сих пор, а во рту слишком неприятный, солоноватый привкус, который заставляет его желудок сжиматься от тошноты. Даже после того, как Тушенцов несколько раз помыл рот с противным — в сравнении с другими вещами, не настолько уж и противным — мылом, а затем раза три почистил зубы.

Он снова, блять, вернулся.

      Он полностью человек слабости, покрытый слоем сомнений и навязчивых мыслей, что превращают его в мальчишку, от которого мир отворачивается. Он считает себя грязным и ненужным, и ненавидит себя за то, что решил пойти по пути, где хороший заработок оценивается гораздо выше, чем психическое здоровье. Он не выдерживает, нервы окончательно сдают, но никогда не подаст никому виду.       Желание вырвать каждый волос с головы охватывает его бурей. Казалось бы, вот недавно только сделал себе новую причёску, красивую, которую так давно хотел, только что бы окончательно поставить точку на всём, забыть уже наконец об этом ебучем гей клубе, и вернуться к нормальной жизни. Но теперь его волосы, за которые так грубо брался очередной клиент, не значат для него ничего, они лишь были горьким воспоминанием о том, что он опять позволил делать с собой всё, что угодно, позволил себе быть использованным вновь.       Да и нормальной жизни он вовсе не помнит уже.       — Дань? — он не помнит, как нашёл телефон в своей спортивной сумке, которую обычно берёт с собой на работу. Не помнит, как вместе с тем взял ещё и неизвестную ему баночку таблеток, которую раньше он не замечал и вряд ли купил себе подобное сам. Не помнит, как ушёл обратно в ванную, набирая в неё горячей, почти кипяточной воды. Не помнит, как по пути набирал номер, по которому звонил только в крайних, как этот, случаях.       — Снова? — Руслан почему-то кивнул, и ничего не ответил, словно Даня и так поймёт. И Даня, почему то, всегда понимает без лишних слов. Потому что в других случаях он Руслану не нужен? Воды понемногу становится больше, и Тушенцов касается её кончиками пальцев. Он не знает, через какое время приедет Кашин, но минимум минут сорок в запасе у него точно есть. — Жди, солнце.       Забавно, что даже так, несмотря на всё, что делает Руслан, Даня всё ещё зовёт его солнцем. Даже после его часовых истерик из-за ерунды, или после тех ужасных ломок, что приходилось ему видеть. Но почему?       Почему, если он знает, что он всё равно будет возвращаться в проституцию? Почему, если он помнит всех мудаков, кто обходился так с Русланом? Почему, если Тушенцов каждый раз рассказывал про всё, что происходило с ним?       Руслан грязный и отвратительный, Руслан ненавидит себя точно так же, как и всех, кому он позволял себя касаться. Кроме Дани. Даня бы никогда не навредил ему. Он осторожный и заботливый, никогда не сделает лишнего шага, не получив разрешение на это. Но Тушенцов Дане доверяет. Он точно знает, что тот никогда и ничего ему не сделает. Он готов убить каждого мудака, кто посмел касаться Руслана.       Но его начинает тошнить только сильнее, когда он вспоминает ту проклятую приватную комнату, руки на талии, бёдрах… Когда он видит в отражении небольшие круглые синяки на шее, оставленные от пальцев какого-то урода, и каждый из них начинает пульсировать, как болезненное напоминание о произошедшем. Щека начинает гореть с новой силой. Стоя посреди ванной комнаты, вслушивается, как сильно шумит стиральная машинка, всматривается в моргающую лампочку, которую давно стоило заменить, да и в целом пытается хоть как-то себя отвлечь.       Руслан трясущимися руками открывает баночку таблеток, случайно дёрнув рукой слишком сильно, рассыпает их по всей комнате. Он мигом оказывается на коленях, больно ударяясь о кафель в попытках собрать их обратно, но как только он приземлился на пол, вспомнил тяжёлые руки на его плечах, что заставляли садиться его на колени. И этот ужасный звук пряжки ремня звенит в его ушах зловещей мелодией, наполняя комнату мрачным эхом прошлым.       Он сам всегда позволял делать это с собой. Он вообще не в состоянии говорить нет, просто не умеет делать этого. Ему это не нравится, но он продолжает этим заниматься, погружаясь в этот кошмар снова и снова. Потому что привык, и привычка эта стала огромнейшей частью его жизни. Потому что тем самым можно легко подзаработать гораздо больше денег, потому что большинство клиентов выстраивалось в очередь именно к нему, а он тем самым чувствовал себя нужным, даже если это и длилось недолго, чувствовал. Руслан всегда понимал, что это не даст ему абсолютно ничего, кроме искалеченного тела и психики, но каждый раз он возвращается. С каждым разом пальцы на его шее сжимаются всё сильнее, а синяки на его теле умножались.       Руслана выворачивает, благо он успел кое как доползти до унитаза. Он всё ещё сидит на коленях, усевшись немного поудобнее, пелена слёз закрывает глаза. И неизвестно, из-за своей ебучей и убогой жизни, или из-за того, что он прямо сейчас блюет. Холодная плитка и горячая вода на ней, что продолжает бежать из незакрытого крана, оставляет алые пятна на коленях, что и так полностью покрыты синяками.       Останавливается. Дышит, делая глубокие вдохи и выдохи, а взгляд устремлён в никуда. Чувствует чужие руки на своей спине, дёргается от неожиданности и отползает как можно дальше, внезапно осознавая, что его джинсы и края футболки промокли от воды. Его вновь отбросило в те моменты, где чужие руки и прикосновения были самыми ужасными и неприятными.       — Нет, нет, нет, пожалуйста, только не снова… — он пытался держаться, но Руслан слаб и изнурён, а потому он плачет, почти задыхаясь.       — Тише, тише… — осознание того, что он звонил Дане час назад, заставляет задуматься о том, насколько он потерял чувство времени и пространства. Кашин выставляет руки перед собой, чувствуя, насколько горячая вода под ногами. Да даже так ощущается, что Тушенцов просто решил устроить здесь обычную баню. От воды даже пар поднимается. — Всё хорошо, Руслан, солнце, я рядом.       — Даня? — пытается вытереть лицо мокрой ладонью, останавливает её на губах и смотрит только на Даню. Как будто кроме него в этом мире больше нет ничего, всё прекращает существовать. Как будто он — самое важное, что есть в жизни Руслана. Он — единственный лучик света и надежды, готовый в любой момент прийти на помощь. Руслана начинает трясти.       — Блять, Русь… — он подбирается к крану, перекрывая воду, а затем усаживается рядом. Обнимает, как можно нежнее прижимая его голову к своей груди. Руслан плачет, и, наверно, ему давно нужно было это сделать.       — Я обещал тебе, Дань, я слабый, я не смог, я не сдержал обещание, я… Я не хотел. — выдавливает он, протараторив это куда-то ему в живот, чувствуя, как его длинные пальцы перебирают пряди тёмных волос.       — Не смей называть себя слабым. — твёрдо говорит он. — Ты не представляешь, насколько ты сильный, солнце. Ты столько всего пережил, ты просто не имеешь права называть себя слабым. — поцелуй куда то в макушку становится начальной точкой успокоения. — Ты не был там год. Представляешь, Руслан? Целый год. Я горжусь тобой, это большой прогресс. Ты молодец.       — Не хвали меня, пожалуйста. Я такое уёбище, Дань…       — Я люблю тебя. Ты не представляешь насколько сильно. Для меня ты просто невероятный человек. Ты обязательно выберешься из этого всего. Я верю в тебя. — Дане хочется гладить его по щекам и волосам всё время. Дане хочется, что бы они могли просто так сидеть в обнимку, не только когда нужно успокоить Руслана. — Почему не позвонил мне раньше? Ты же знаешь, я всё отдам, лишь бы тебе было хорошо.       — Мне стыдно звонить тебе. Ты сделал и так слишком много для меня, я не стою того. — рука Руслана лежит на колене Дани, вырисовывая на нём пальцем какие-то круги. Говорить он стал спокойнее, ощущая, что его не держат с целью навредить, а с целью защитить. И Кашин правда хочет его защищать, ради хорошего будущего Руслана, он готов идти на любые жертвы. Он всегда готов и хочет быть рядом, но рядом он будет только тогда, когда это нужно Руслану. А Руслану это не нужно было почти год.       — Стоишь, глупый. Конечно же стоишь. — отпустив Тушенцова, он слышит разочарованный выдох, после которого Даня берёт его за руку, облокачивая голову на бортик ванной. — Ты хотел ванную принять? — взглянув на открытую шею, покрытую синяками и укусами, он тяжело вздыхает. Руслан кивает, опустив взгляд куда то вниз, что бы не встречаться со взглядом Дани. Потому что стыдно. Стыдно за то, что не звонил так долго, хотя это необходимо было сделать гораздо раньше. Стыдно за части тела которые сейчас видно, потому что он не хотел бы, что бы их видел кто либо, а тем более Даня. Потому что кроме Дани у него нет никого, потому что Даня любит его, а Руслан забивает на это хер, пренебрегает этим, не звонив почти год. — Потом полностью не одевайся. Нужно синяки и раны обработать. — всё ещё разглядывает его шею. Белоснежную, но с красными, фиолетовыми, а местами жёлтыми пятнами. Порезы на руках он заметил ещё только когда зашёл.       — Хочешь со мной? — он поднимает голову и смотрит самым безобидным взглядом, словно он сейчас предложил просто кофе выпить.       — Если тебе будет комфортно, солнце, и если тебе станет легче… Конечно. Я сделаю всё, что ты попросишь. — на что в ответ Руслан благодарно кивает.       Стянув с себя футболку, он открыл вид на ещё большее количество синяков и непонятно откуда взявшихся порезов. Дане буквально больно на это смотреть. Он просто ждёт, пока Руслан немного сольёт воду, и залезет сам. С Даней он не чувствовал себя неправильным, мерзким или ужасным. Даня сделает всё, ради него, буквально готов жертвовать собой. Но что может предложить взамен сам Руслан? Что у него вообще есть? Наркозависимость? Приватная комната в гей клубе? Почему-то, стоя перед Даней полностью голым, он не чувствует себя грязным. Чувствует, что это единственная правильная вещь, хотя он и здесь, наверняка, ошибается.       Кашин терпеливо ждёт, пока в ванную залезет Руслан, прежде чем снять всё с себя и присоединиться к нему. В отличие от Руслана, ему неловко. Не знает почему. Он не хочет чувствовать себя неловко с этим человеком. Видит, как он задумывается, и судя по всему, это не приносит ему приятных мыслей, потому Даня опускает свою ладонь в воду, на щиколотку Руслана, от чего он вздрагивает и это заставляет поднять взгляд, встретившись со взглядом Кашина.       — Я рядом, Русь… — шепчет он, пока Руслан смотрит, как тот поглаживает его ногу большим пальцем. Под этим прикосновением оба перестают чувствовать напряжение и расслабляются. Даня только шумно выдыхает, облокотившись на холодную стенку ванной и прикрывает глаза. Он не представляет, через что ему приходилось проходить. Не представляет, насколько сильный Руслан, и насколько он сильнее его самого. Ему просто необходима помощь, но он никогда не скажет об этом напрямую.       Почему-то он чувствует, как на его бёдра усаживается Руслан. Он вздрагивает, выходя из своих мыслей, наблюдая за каждым его движением и осторожно укладывая свою ладонь на его шею, аккуратно обводя каждое повреждение на ней. Тушенцов наклоняется к его шее, а Даня поднимает голову выше, открывая к ней доступ. Ощущение горячего дыхания возле его уха начинает вызывать приятное тянущее чувство внизу живота.       — Мы можем считать это за мою благодарность за всё то, что ты делал для меня? — он не продолжает, только так же дышит в шею, ожидая ответа Дани. А у Дани словно забрали весь воздух из лёгких, осознание накрыло слишком резко с разрушительной силой, он даже дёрнулся случайно. Блять, Руслан, что же ты делаешь?       — Нет, блять, Русь. Не можем. — Тушенцов отползает обратно, брови ползут к переносице, и его взгляд наполнен вопросами. А Кашин ненавидит, когда он смотрит так, потому что после этого взгляда он неизменно чувствует себя виноватым. — Иди сюда. — и расставляет руки для объятий. Руслан с удовольствием падает в них, и ему кажется, что это единственное верное событие, что вообще происходило с ним за очень долгое время. Даня запускает в его волосы свои пальцы, ощущая, насколько они стали мягкими. Наверно, сменил шампунь, но об этом он спросит потом. Вторая рука лежит на его израненном предплечье. Он обещал, что прекратит в случае чего хвататься за лезвие, обещал, что в такие моменты будет звонить Дане, но порезов на коже стало только больше. И Даню до глубины души в самом деле волнует только это.       — Я не нравлюсь тебе, да?       — Нравишься, Руслан, конечно же нравишься. Иначе, я бы не сидел здесь. Я просто не хочу, что бы ты считал, что ты меня должен отблагодарить, тем более таким образом. Ты мне вообще ничего не должен. — большой палец начинает со всей осторожностью обводить каждый шрам, выцарапанный на коже Руслана в порыве истерик. Руслан усаживается поудобнее, буквально ложась на Кашина, скрестив его пальцы со своими. Ощутив невесомый поцелуй в макушку, ему удаётся закрыть глаза. В объятиях Дани так спокойно, давно так не было. Слишком давно не ощущал именно его руки, прижимающие к себе. Именно его руки всегда боятся отпустить Руслана, словно он распадётся на части, растворится или разобьётся. И он, знает точно, разобьётся даже находясь в его руках.       Даня выдыхает, дотянувшись одной рукой до дорогого шампуня. На средства личной гигиены Руслан денег никогда не жалел, на той же полочке стоит несколько таких же дорогущих шампуней, бальзамы для волос, различные виды гелей для душа. Он взял первый, что попался ему под руку, не обращая внимание на то, для чего он и для каких волос, уже собирался выдавить его на ладонь, как Руслан взял его за запястье руки, в которой он и находился.       — Какой? — просто спросил Кашин, убирая тот на место.       — Красный, — тихо, словно ему стыдно, произнёс он, включая воду из лейки, и, пока Даня пытается найти именно тот, который нужен Руслану, он погружает свои влажные волосы в поток воды. Наконец-то шампунь найден, Данила выдавливает немного на ладонь, сразу же убирая красную баночку обратно. Запускает ладони в его волосы, размазывая шампунь и массируя кожу голову. Его пальцы двигались плавно, медленно, осторожно, словно он боялся нарушить хрупкую гармонию. Старается делать это насколько можно нежнее, и он более чем уверен, что с кем либо другим он был бы гораздо более груб, нежели сейчас. Ладно, с кем либо другим он не лёг бы в одну ванную, нужно начать с этого. — Я устал, Дань. — произносит он, пока Кашин смывает шампунь с головы. Затем он тянется к голубой вехотке и гелю для душа.       — Сейчас, Русь, выйдем из ванной и спать ляжем, хорошо? — Тушенцов и так попросил бы остаться его на ночь, но даже говорить этого не требовалось. Попросил бы лечь с ним и обнять со спины, как было всегда. И Даня, как всегда, согласился бы. Потому что ему важно, что бы Руслан чувствовал себя хорошо. Если ему так будет лучше, он сделает всё, о чём только попросит Руслан, несмотря на то, сколько усилий для этого потребуется приложить. Даня начинает намыливать его спину, стараясь почти не давить, что бы лишний раз не сделать больно. Он аккуратно скользит ладонью по коже, проходя мимо синяков. Каждый раз когда он шипит от боли, Даня сжимает челюсти и сильно напрягается, словно готов был взять всю эту боль на себя, лишь бы он не чувствовал этого. Думает, что к его хрупкому телу прикасаться нельзя вообще и никто не должен этого делать. Однако, его не то что просто трогали, его, блять, избивали.       Кашин знает об этом. Обо всех ужасных ночах. Однажды и сам тащил его в таком ужасном состоянии, что было страшно за жизнь Руслана. Когда лишь неоновая вывеска гей клуба освещала улицу, а Руслан лежал в каком-то жутком переулке, избитый до полусмерти, без сознания. Даня тогда взял его на руки, пытаясь просить о помощи, но всё, чего он смог добиться, это то, что Руслан пришёл в себя уже дома у Дани. Сходу словил паническую атаку, говорил лишь о том, как ему больно и страшно. А Даня просто был рядом, успокаивал, обнимал, и выцеловывал каждое нанесённое повреждение, говоря, что всё будет хорошо. Клеил пластыри, покупал дорогие мази. Да даже сейчас в его рюкзаке можно найти парочку тюбиков, ну так, на всякий случай.       Он хотел бы сказать, что рад, что всё закончилось, но ничего не закончилось вообще. Всё продолжается. Желание закрыть его в квартире, сидеть рядом, и не выпускать годами, только что бы он снова не влез в какую-то херню, настолько сильное, что кажется, Кашин вот вот воплотит его в реальность.       Даня проводит вехоткой по правой лопатке, шумно выдыхая.       — Ты восхитителен, Руслан. — говорит он ему куда-то в плечо, оставляя дорожку из мокрых поцелуев прямиком до шеи. И Руслану почему то хочется верить, но он просто не может.       Отправив Тушенцова в комнату, Даня наскоро моется и сам, думая о том, как же много работы ему предстоит сейчас сделать. Накинув футболку, он вытирает волосы, затем аккуратно вешает полотенце на дверь ванной, оставив его высыхать. Думает, что как только тот уснёт, сразу же пойдёт мыть полы в ванной. Заходит в комнату, где Руслан сидит в его футболке, ухмыляется этой забавной мысли, что он всё ещё не выбросил её, решив, что прощаясь с прошлой жизнью, он должен распрощаться со всем и со всеми. Но затем он возвращается к своему изначальному плану и подходит к рабочему столу, где лежит рюкзак. Вытягивает из него мази, пластыри и бинты, а затем смотрит в сторону Руслана, усаживаясь на кровати напротив него.       Откручивает крышечку тюбика, и молча просит протянуть ему руки. Тушенцову не хочется показывать тот кошмар, что творится у него на руках именно Дане, но он всё равно протягивает руки, зная, что Даня хочет как лучше. Что он делает это исключительно с искренним желанием помочь и с целью позаботиться о нём. И его правда ужасает картина, что открывается ему, сердце просто сжимается при виде такого. Изрезанные на нет запястья, синяки, кажется, укусы. Он делает глубокий вдох, думая, что сейчас важно оставаться спокойным и он не будет говорить ему ничего. Из того же рюкзака он вытаскивает перекись. Да, он знал куда шёл, а потому взял чуть ли не всю аптечку. Некоторые порезы всё ещё свежие. Даня обильно поливает его предплечья жидкостью, что моментально начинает шипеть и пениться. Руслан шипит вместе с ней, сжимает кулаки, словно пытаясь хотя бы как-то контролировать эти ощущения.       — Тише, солнце, — шепчет он, взяв Руслана за руку. — Перетерпи. Когда всё успокаивается, он ровно заматывает бинтами предплечья, переходя к мази. Тщательно мажет ею каждый синяк. Заебало ли это Даню? В каком то смысле да, но он понимает, и изначально понимал, кто такой вообще этот Руслан, знает, чего он в жизни натерпелся, и знает, что чтобы стало лучше, хотя бы немного, терпения нужно набраться и самому Дане в первую очередь. Он любит его, и поэтому заботится. Каждый устаёт, это глупо отрицать, Даня не исключение, но он не может не приезжать каждый раз по каждому его звонку.       — Снимай. — кивает он на футболку, и Руслан послушно выполняет сказанное, открывая вид на картину не лучше. Даня выдыхает, проводя кончиками пальцев по его груди. — Пиздец, Русь… Звони, пожалуйста, мне, когда снова в клуб потянет. Мы вместе что-нибудь придумаем, это ненормально, знаешь? Я устал говорить тебе об этом, боже… — ему и самому плакать хочется, но он только снова замазывает мазью синяки.       — Дань? — не обращает внимания, продолжая свою работу. Но Тушенцов знает, что он его точно слышит. — Что, если я не буду считать это за благодарность? Я знаю, что ты всё делаешь бескорыстно, но мне так хочется дать тебе что-либо в ответ. Ты делаешь для меня слишком много. Никто столько для меня не делал, никогда, и ты сам прекрасно знаешь об этом.       — Приготовь мне завтрак с утра. Это будет лучшая благодарность, если уж так этого хочешь. — монотонно говорит он, отрывая взгляд от его торса.       — Ты не голоден? Мы можем поесть сейчас. — Руслану становится неловко из-за того, что всё внимание он приковывает только к себе.       — Нет, всё хорошо. — усмехается Кашин.       — Что ты ел сегодня? — интересуется он, зная проблемы Дани в этом плане. Знает же, на каких тот голодовках сидит, да и когда они заканчиваются лучше не становится. У Дани, вроде как, одно время прогрессировала булимия? Становится так стыдно, что он просто не обращает внимание на проблемы Дани, хотя тот знает обо всём, что происходит в жизни Тушенцова. Не может, или просто не хочет, ему в любом случае стыдно, ясно?       — Ничего. Это не важно. — переходит к шее, выдавливая ещё немного мази. — Мне приятно, что ты заботишься обо мне, но ты не в том состоянии. Не беспокойся обо мне, солнце, всё хорошо.       — Важно, Дань, это очень важно. То в каком состоянии я нахожусь, не значит что я не буду волноваться о тебе. Я так хочу что бы у тебя было всё хорошо, ты больше всех в этом мире этого заслуживаешь.       — Не поверишь, Русь, я каждый раз говорю тебе абсолютно тоже самое.       Коснувшись пальцами его шеи в очередной раз, Даня слышит то ли такой выдох, что похож на тихий стон, то ли этим он и являлся. Садится ближе, выцеловывая всю его шею, не пропуская ни один её участок, а Руслан только выше задирает голову. Кашин нежно запускает пальцы в его мягкие волосы, услышав новый стон.       — Ты действительно этого хочешь просто так, а не потому что хочешь сказать этим «спасибо»? — и когда Руслан кивает, Даня продолжает оставлять поцелуи везде, где только дотянется. Просто потому что и сам желает этого, потому что и сам уже не выдерживает. Тушенцов в свою очередь пытается как можно ближе — хотя, казалось бы, куда ещё ближе? — притянуть его к себе, запуская свои пальцы в его волосы, словно пытаясь его удержать, будто его жизнь зависит от этой близости. — Только скажи, солнце, я остановлюсь. — на всякий случай говорит он, хоть и так знает, что ничего он не скажет. Данила оставляет поцелуи рядом с ухом, на скуле, щеке, уголке губ. А затем, с нарастающей страстью, всё-таки решается, целует в губы, на что Руслан охотно отвечает, усаживаясь на его бёдрах, пока на бёдра Руслана приземляются ладони самого Дани. Поглаживает, обводя каждый синяк, будто хочет сделать их невидимыми, а затем стягивает футболку и с себя, лишь на секунду разрывая поцелуй.       Даня думает, что всё равно поступает неправильно. Но, может ли вообще идти речь о какой-то правильности и неправильности, когда прямо сейчас он видит перед собой абсолютно голого Руслана, который на репите повторяет лишь одно «пожалуйста». Конечно может, и Даня думает, что если он зайдет гораздо дальше — изменится всё. От того, что Тушенцов сказал, что не будет считать это благодарностью, это не станет правдой. По крайней мере, Кашин очень в этом сомневается.       Даня останавливается, ничего не делает, пока Руслан так старательно оставляет небольшие, аккуратные засосы на его ключицах.       — Русь… — тихо говорит он, смотря в потолок, задерживая свою ладонь в его волосах.       А Руслан не может успокоиться. Думает, доведёт дело до конца, раз уже начал. По правде говоря, он много раз представлял это, это так часто происходило в его фантазиях, и каждый раз совершенно по разному, но всегда был именно Даня. Руслан больше ничего не может дать ему, кроме как хороший секс и случайные звонки раз в год посреди ночи. Руслан не может дать ему должной заботы, даже зная обо всех его проблемах, не может дать ему поддержку, уверенность в совместном будущем, да даже в ебучем завтрашнем дне, потому что скорее всего Тушенцов просто приготовит ему что-нибудь, оставит записку и уйдёт куда-нибудь, не в силах посмотреть ему в глаза. Глупая влюблённость и секс — это всё, что Руслан может дать. Потому он обводит пальцами всё тело Дани, даже не слышит его слов, ибо разум затуманен желанием и страстью.       Даня достоин лучшего, чем Тушенцова. Потому что Даня обладает умением заботиться о тех, кто его окружает, даже если люди не всегда ценят его старания. Потому что Даня в самом деле умеет дарить любовь, и Руслан более чем уверен, что тоже хочет быть любимым.       Руслан постарается измениться для него. В эту секунду он буквально даёт себе обещание. Да, очередное, но это обещание особенное.       — Руслан. — повторяет Кашин. Но тот его опять не слышит, и Даня считает, что прямо сейчас нужно взять всё в свои руки.       Касается его члена, затем полностью накрывает ладонью, от чего Тушенцов вновь издает стон, поднимая голову вверх. Даня тут же льнёт к его шее, начиная двигать рукой, неспешно набирая темп. Сверху слышатся новые рваные вдохи и выдохи, стоны звучат по особенному сладко, может, потому что Даня долго это ждал, но большего позволить себе не может.       Тушенцов прижимается, утыкаясь лбом в плечо Дани. Выдыхает ему куда то в шею, пытается дотянуться до резинки его боксеров, но тот не позволяет, отводя руку Руслана в сторону, и тот возвращает ее на шею Кашина, не понимая в чём дело.       — Дань, я… — Кашин целует его в щёку, а затем отстраняется, желая видеть его лицо в этот момент, и скорее всего он запомнит это ещё надолго. Одна ладонь лежит на щеке Руслана, вторая продолжает двигаться в том же быстром темпе. Даня делает ещё пару движений, слышит, как стоны становятся громче, после чего чувствует на своей ладони что-то липкое.       Тушенцов прикрывает глаза, прижимаясь лбом ко лбу Дани. Тот целует его в нос, а затем пытается встать, и Руслан слезает с него. Даня скрывается в ванной буквально на пару минут, заставляя Руслана начать мыслить трезво.       — Так нечестно, — говорит он куда-то вглубь квартиры, когда понимает, что попытался сделать Даня. Действительно, ведь, Руслан хотел доставить удовольствие ему, хотел, что бы Даня хотя бы раз почувствовал себя с Русланом хорошо. Однако Даня вновь оказывается хитрее, вновь всё вывернул так, что бы хорошо было Руслану.       — Ты бы сейчас переспал со мной в знак благодарности, а потом жалел бы об этом, сам подумай. — Даня натягивает на себя футболку, находя в рюкзаке пачку сигарет и зажигалку. — Я просто не дал тебе сделать вещь, о которой потом ты бы жалел. Не дал совершить ошибку. Русь, я не хочу, что бы ты считал, что время проведенное со мной — твоя ошибка. — а затем быстро уходит на балкон, вновь оставляя Тушенцова одного.       Руслан, либо в состоянии аффекта, либо по правде чувствует, что ему этого было мало. Слишком мало всего. Мало Дани. Словно он сторонится его, потому что боится навредить. Но он не понимает, что всё время проведенное с ним — терапия для Руслана. Тушенцов находит необходимым сказать ему это. В одних шортах выходит на балкон к Дане.       — Заболеешь, солнце. — говорит он, прокручивая сигарету в пальцах. — Накинь хоть худак мой, пожалуйста.       — Ты тоже заболеешь.       — Без разницы, это не важно. — вновь говорит Даня о себе в таком роде, на что Руслан закатывает глаза. Даня никогда не говорит о себе и своих проблемах так, что бы его потом жалели. Всегда говорит, что его проблемы не важны, когда всё внутри него буквально кричит «Помогите мне!».       — Я не хочу что бы ты уходил. Совсем, Дань. — Руслан говорит тихо, словно то, в чём он признается — разрушит всё что есть между ними.       — Я не уйду. — отвечает он, и, кажется, неуверенность в нём Руслана начинает его напрягать и раздражать. — Если хочешь, я буду оставаться до того момента, пока ты не станешь выгонять меня.       — Мне кажется, я люблю тебя. Я буду становиться лучше для тебя. Правда буду. Я слишком люблю тебя, что бы нарушить это обещание. — слишком отрезвляющая пощечина прилетает Дане, когда тот произносит эти слова.       — Я тоже, Русь, я так сильно тебя люблю. Я не знаю, что получится из «нас», но я хочу этого. Даже если это будет ошибкой…       — Не будет. — перебивает его Тушенцов. — «Мы» — единственное правильное, что есть в этом мире.