Под контролем

К утру Соуп успевает протрезветь, осознать произошедшее и мрачно охуеть. То, что сохранила его память, кажется ему невозможным и фантасмагоричным: разрозненные наборы картинок, складывающихся в один ужасный пазл. Вот он обсуждает с Ройсом предстоящее им столкновение с сирийцами; вот в нём рождается разочарование, смутная обида и злость; вот он бредёт прочь, опустошив стратегические запасы пива; вот его окликают — зачем ты меня окликнул, элти? Вот его вжимают в насыпь, и всё в нём кипит от ярости и непрошенного возбуждения. Вот. Соуп. Целует. Гоуста. Ну твою-то мать, МакТавиш. И вот Гоуст его отталкивает. Он лежит на койке, невидяще пялясь в брезентовый навес над его головой, и решительно не знает, как к этому дерьму относиться и что теперь делать. Первая трусливая мысль — притвориться, что ничего не было; сделать вид, что ему отшибло память; не обсуждать этот пиздец, по крайней мере, до тех пор, пока его не захочет обсудить Гоуст. А Гоуст, если Соуп хоть что-то понимает в дебрях его характера, не захочет. Он вообще из тех, кто предпочитает игнорировать проблему, и Соуп вполне мог бы последовать его примеру. Мог бы. Но ведь не станет. Он понимает это, когда первая паника проходит. Тугая пружина в его животе не разжимается и не ослабевает, но Соуп вдруг совершенно отчётливо осознаёт, что забить хуй на тот пьяный поцелуй он не сможет. И ему приходится изобретать другие варианты. Вариант два точка один: списать всё на алкоголь. Сказать, мол, не бери в голову, элти, я просто бухой был. Ничего личного, ноу хомо и всё такое прочее. Считай, вовсе не нарушение твоей заповеди про «никакого секса». Ну что, мир? Это, в сущности, самая здравая стратегия после всего. Вроде как… вроде как предотвращение ещё большего ущерба, чем тот, который уже нанесён их взаимоотношениям. Но ещё это охуительная, невыносимая, о-мер-зи-тель-на-я ложь. И Соуп внезапно обнаруживает себя неспособным на неё. Что ж, два потенциальных пути ему приходится перечеркнуть; остаётся последний. Самый безумный, самый опасный путь. Вариант два точка два: быть честным. Сказать, что он был зол, и объяснить почему. А когда Гоуст спросит, какого хера Соуп попытался его засосать — и даже если не спросит, разницы нет, — ответить… Да я теку по тебе, как школьница, элти. Когда я трезв, мне хватает мозгов и самоконтроля к тебе с этим не лезть, за исключением случаев, когда твоя рука находится на моём горле. Но, как видишь, в этот раз трезв я не был. Какова вероятность того, что после подобного признания ему разобьют хлебало? Правильный ответ: сто процентов. С погрешностью на похуизм Гоуста можно скинуть число до девяноста пяти. Если учесть его вчерашнее поведение и ледяной тон… с-сука, вероятность снова вырастает до сотни. Гоусту не понравилось — и это та оплеуха, в которой Соуп нуждался вчера и которая сегодня приводит его в отчаяние. Вариант два точка два ничем не лучше предыдущих. Резюмируя: он в душе не ебёт, что ему делать. Ладно. Ладно, нужно просто… просто отыскать Гоуста. И сказать ему, что Соуп сожалеет. Да. Да, так будет лучше всего. Соуп — в полном обмундировании, с наушником в ухе, с автоматом за спиной — выныривает из своей палатки, когда солнце уже в самом зените. Под его палящими лучами трудно дышать. Попавшийся ему на пути к импровизированному умывальнику Роуч машет руками и орёт: — Горазд же ты спать! Команда, сгрудившаяся вокруг импровизированной обеденной зоны, уничтожает консервы. Соуп не ощущает в себе ни намёка на голод, но, умывшись неприятно тёплой водой, подходит к ним. Однако среди бойцов не обнаруживается знакомой маски. — Присоединяйся, — улыбается Прайс, — подкрепись. Ты проспал завтрак. Я, думает Соуп, рад бы проспать кое-что ещё. — Не, — он выдавливает из себя слабую ухмылку. — Я на диете. Готовлю тело к пляжному сезону. Собираюсь стать самой горячей чиксой Брайтона. Кто-то фыркает, кто-то качает головой, кто-то окидывает его оценивающим взглядом. Соуп не реагирует ни на что из этого. Соуп оглядывается, впервые проклиная базу за отсутствие мало-мальски изолированных отсеков, и… И что-то тянет его — к насыпи. Туда, где вчера он… Сука, сука, сука. Ну зачем, безмозглый ты баран? Когда Соуп огибает её, чтобы укрыться от любопытных взглядов команды, здесь обнаруживается человек. — Оу, — бормочет Соуп, близоруко щурясь: солнце светит прямо в глаза и слепит. — Не знал, что тут занято. Широкоплечая фигура, сидящая на песке, поднимает голову, и грёбаный лейтенант Райли вперяет в него свой тяжёлый немигающий взгляд. Соуп сглатывает. Его недавняя решимость обсудить произошедшее испаряется стремительнее дождя в пустыне. Он невольно делает шаг назад, готовый к тому, что Гоуст вот-вот прикажет ему свалить отсюда нахер… Но Гоуст не издаёт ни звука. Только смотрит. С холодной расчётливостью, как снайпер, выбирающий, куда пустить пулю. И Соупа продирает дрожью. Ему хочется попятиться. Хочется отступить, сбежать, защитить себя от, несомненно, унизительной сцены. Но что-то большее, чем страх — быть может, надежда, на которую он не имеет права, — вынуждает его замереть. А потом… А потом кто-то произносит его губами: — Не возражаешь, если я присяду? Гоуст склоняет голову набок, на мгновение сделавшись похожим на огромную жуткую птицу. Он не отвечает «да», но и не говорит «убирайся». Он вообще ничего не делает. Даже когда Соуп опускается на песок рядом с ним, прислонившись спиной к насыпи. Несколько долгих минут, пока Соуп собирается с мыслями, они оба молчат. Наконец он наскребает в себе достаточное количество решимости и выдыхает, сражаясь с собственным сердцебиением: — Я сожалею. Гоуст не шевелится и не откликается. Не переспрашивает, не посылает Соупа в пешее эротическое, не скалится, не отшучивается. Оглушительное ни-хе-ра. Тебе так проще, не так ли? — замолчать всё, о чём ты думаешь и что чувствуешь. Но я, элти… я так не могу. — Я сожалею, — повторяет Соуп с усилием, которое стоит ему нескольких рваных выдохов. — Я был… пьян и натворил дерьма. Гоуст поворачивает к нему голову. Смотрит. Душу наизнанку выворачивает этими своими безразличными глазами. А потом выплёвывает: — Ты нарушил устав. Соуп был готов к какой угодно ответной реплике. К какой угодно… но, пожалуй, не к этой. Я ведь пришёл обсудить далеко не это. — Я… да, — блеет он, и собственный голос кажется ему слабым и жалким. — Да, я знаю, но я… — Нарушил устав, — продолжает Гоуст так, будто не услышал его, — и ослушался меня. В горле у Соупа пересыхает, в животе всё сжимается и пульсирует от напряжения. Какого хрена?.. Разве Гоуст не должен быть в ярости из-за поцелуя? Почему он отчитывает его из-за сраного нарушения субординации? — Извини? — выходит больше вопрос, чем утверждение; Соуп ощущает себя котёнком, запутавшимся в клубке ниток. — Это было непрофессионально. И больше не повторится. Я и сам не знаю, к чему относится последнее предложение: к моей дерзости… или к поцелую. Гоуст прищуривается. Целое мгновение он выглядит так, будто хочет что-то сказать — что-нибудь, что изменило бы всё. Но в конечном итоге он лишь кивает и сухо произносит: — Хорошо. — Хорошо? — переспрашивает Соуп с недоверчивым чувством, похожим на облегчение и на разочарование одновременно. — Хорошо, — подтверждает Гоуст извечным своим нейтральным тоном. Соуп беспомощно пялится на него. Гоуст смотрит в ответ — со спокойствием, которому Соупу остаётся лишь позавидовать. Сердце Соупа силится продырявить ему рёбра; сердце Гоуста, должно быть, бьётся так же размеренно, как билось тогда, когда он привлёк Соупа к своей груди. Зачем ты это сделал, Саймон? Чтобы позволить мне понять, что ты тоже человек, способный чувствовать и переживать? Чтобы дать мне надежду, которую ты отнимаешь теперь? Гоуст, разумеется, не вкладывал в тот символический жест ни одного из этих значений. Но Соуп всё равно ощущает себя обманутым и преданным. — Так мы, — голос даёт петуха, — не будем обсуждать… Последнее слово — «поцелуй» — умирает у него в горле под обстрелом чужих внимательных глаз. И в них, в этих глазах, рождается и затухает смутная мысль, призрак эмоции или порыва. Но раньше, чем кто-либо из них успевает сказать или сделать ещё хоть что-то, в их наушниках раздаётся зычный голос Прайса. И голос этот говорит: — Есть контакт. Жёлтая зона. Враг на три часа.