Под контролем

Полёт до штаба можно назвать… смазанным. Соуп балансирует на грани полубодрствования-полусна, и ему никак не верится, что на этом — всё. Аль-Хамуд мёртв. Одна из сирийских подгруппировок «Аль-Каиды» уничтожена. Они выжили — отделались несколькими несерьёзными ранениями, вроде его, Соупа, колена и рожи или повреждением по касательной, которым может похвастаться плечо Гаса. Они возвращаются домой. И, хоть Соуп до сих пор считает, что Прайс окончательно ебанулся, когда придумал этот охренительный план с нападением на их базу, он вынужден признать: каким бы бредом это ни казалось, это сработало. Историю пишут победители, и, если даже самый рискованный метод дал положительный результат, назвать его говном уже как-то и не с руки. Соупу жутко хочется спать. Не то чтобы он потерял много крови или срочно нуждается в медицинской помощи, хотя ему определённо льстит то, как его пустяковые царапины обеспокоили Гоуста. Просто, наверное, устал. Ночка выдалась… Он встречается взглядом с внимательными глазами напротив, и мысль умирает незавершённой. Гоуст сощуривается, как бы спрашивая: «Ты в порядке?»; Соуп слегка склоняет голову, как бы отвечая: «Всё пучком». И то хрупкое взаимопонимание, которое снова появляется между ними и которое сам Соуп уже считал разрушенным, кажется ему гораздо важнее победы над «Аль-Каидой». Правда, в медпункт ему не хочется совершенно. Соуп терпеть не может врачей и больнички, а с его скверной привычкой постоянно обтирать собой асфальт он частый гость в медотсеке. Но здесь и сейчас, немного подремав в полёте, он чувствует себя достаточно бодрым для того, чтобы слинять по-тихому. — Далеко собрался? — ещё бы ему позволили. Соуп, по стеночке выползший из кабины и не без труда выгрузившийся из вертолёта, вздрагивает, запинается и чуть не падает. Ну да, он пытался! Сделал несколько кривых хромающих шагов да выхода! Что Гоусту стоило задержаться там, внутри, и не увидеть, как Соуп с грацией перекошенной улитки покидает ангар? — Э-э-э… — он оборачивается, чешет репу и выдавливает из себя виноватую улыбку. — В свою комнату? — Медотсек, — отрезает Гоуст таким тоном, будто собирается открутить ему башку. Не то чтобы он не мог бы. Не то чтобы Соуп стал бы этому препятствовать. — Да ну элти-и-и, — тянет Соуп с нескрываемой мольбой. — Не хочу я. Может, оно само заживёт? Уже и не болит почти. — МакТавиш. Кто дал этому человеку право и умение произносить его фамилию так холодно и так хлёстко, что она неизменно становится тем последним аргументом, которому Соупу нечего противопоставить? Он сдувается, скисает и бормочет: — Понял, не дурак, дурак бы не понял. И не сопротивляется, когда Гоуст, снова страхуя его сбоку, тащит его в медпункт. Дорога, которая обычно занимает пару минут, с учётом не функционирующего колена Соупа растягивается на добрый десяток. Он, впрочем, и не рвётся помогать — наоборот, виснет на элти всем своим весом, подволакивает ногу и в целом олицетворяет неприкрытое я очень не хочу этого делать, так что тебе придётся страдать вместе со мной. Если Гоуст и страдает, то он делает это молча. Соуп старается не дышать запахом его тела — пороха и войны — и не слишком уж откровенно пялиться на его балаклаву, которой мог бы дотронуться губами, совсем как вчера. Это форменное сумасшествие. Но Гоуст, если даже и замечает его внутреннюю борьбу, не делает ему замечаний, не отстраняется и не нудит про нарушение субординации. Он просто мрачно пялится на пустующий коридор перед ними, и его ладонь обжигает поясницу Соупа даже через куртку. Наконец они добираются до белой двери медотсека, и Гоуст отпускает его, чтобы постучаться. Звучит приглушённое «войдите», оба они на мгновение замирают неподвижно… Вот теперь, выполнив свой гражданский долг, лейтенант Райли мог бы с чистой совестью съебаться — Соуп уже на месте, бежать ему некуда, можно не изображать из себя немого конвоира. Но Гоуст зачем-то перешагивает порог медотсека вместе с ним. Доводит его до койки. Вынуждает сесть. — Что это тут у нас? — смуглолицый медик, имя которого Соуп спрашивает в каждый свой визит и забывает к следующему, отвлекается от заполнения журнала и поднимает голову. А потом хмыкает. Встаёт на ноги. Приближается. Гоуст отходит в сторону, открывая ему доступ к Соупу. И холодные пальцы в неприятно-гладких латексных перчатках обхватывают его, Соупа, лицо, чтобы оценить масштабы ущерба. Соупу чудовищно хочется дёрнуть головой и вырваться из этой хватки. Видишь ли, ты, элти, единственный, чья хватка мне н р а в и т с я. — Что ж ты так неаккуратно? — медик цокает языком; Соуп кривится. — Все неровности лицом пересчитал? — Пытался облизать булыжник, — мрачно отвечает Соуп, и в том красноречивом взгляде, которым его награждает лейтенант Райли, читается, что его прозрачный намёк был понят и восторга не вызвал. Соуп неожиданно решает, что прямолинейным стоит быть до последнего. В конце концов, ты так и не сказал мне «нет»; и раз ты не лишаешь меня возможности пытаться, я не стану прекращать. — Ну, это не страшно, — скалится медик, — кожный покров слегка повреждён, но рана поверхностная, обойдётся без шрама. Сейчас мы тебя обработаем… — Сначала колено, — неожиданно произносит Гоуст. Вздрагивают оба: и Соуп, и врач. — Прошу прощения? — тон медика неуловимо меняется, в нём проскальзывают испуганные и напряжённые нотки, и это заставляет самого Соупа иррационально расслабиться и даже слегка ухмыльнуться: Боже, он просто обожает наблюдать за тем, как все в штабе наваливают в штаны, стоит им услышать этот холодный безразличный тон. Как если бы лейтенант Райли был бешеным псом, которого удерживает от нападения одна только стремительно истончающаяся нить. Они видят в тебе дикое животное, жаждущее крови, но я знаю, как ты от этого далёк. То, что ошибочно принимают за бешенство другие, — всего лишь твоя усталость, твои воспоминания, твоё желание ощутить, что всё под контролем. Что ты в безопасности. Как ты умудрился так их одурачить, Саймон? — Сначала колено, — сухо повторяет Гоуст. И медик, очнувшийся от секундного транса, понятливо занимается более серьёзной раной. Гоуст отходит от койки. Прислоняется плечом к стене. Скрещивает руки на груди. Остаётся — зачем-то. Наверняка, если задать ему вопрос: «На кой хер?», Гоуст не найдётся с ответом. Даже с ответом самому себе. — Ничего такого уж страшного не вижу, — сообщает медик, вдоволь нащупавшись колена Соупа и обработав стёсанную кожу. — Сильный ушиб, отёк тканей, внешние повреждения… на перелом чашечки не похоже. Но, если хочешь, можем сделать рентген. — Нет уж, спасибо, — торопливо отказывается Соуп. Медик озабоченно косится на Гоуста, но тот не произносит ни слова — видимо, его вполне удовлетворили результаты осмотра. Его молчание позволяет медику вернуть своё внимание Соупу и улыбнуться: — Тогда я тебя перебинтую, большой парень, и пойдёшь с миром. Неделю без тренировок и миссий. Можешь пить анальгетики, если нога будет сильно беспокоить. А так — до свадьбы заживёт. Нервный смешок застревает у Соупа в горле, когда он хрипло откликается: — Какая жалость, я не планировал жениться. Лейтенант Райли за плечом вооружившегося бинтами и ватой медика опасно сужает глаза. Соуп лыбится, и то, что эта очевидная шпилька сходит ему с рук, работает намного лучше тайленола.

***

А потом Гоуст зачем-то сопровождает его и до комнаты. Соуп, закинувшийся таблеткой ещё в медотсеке, хромает значительно меньше, чем раньше, да и идти тут всего ничего — словом, у этого странного акта заботы нет ровным счётом никаких причин. Но спрашивать о них у Гоуста всё равно что рыть себе могилу голыми руками, и Соуп пока не достиг ни такого уровня просветления, ни этой границы тупости. …но кое-какие грани дебилизма он, очевидно, уже познал. Ничем кроме них не объясняется то, что, когда они добираются до двери в его комнату, Соуп теряется, тушуется и блеет: — Не хочешь, ну… зайти? И тут же мысленно проклинает себя: разумеется, хочет, МакТавиш, ведь в том, что его сослуживец, поцеловавший его по пьяни, приглашает его к себе, нет ровным счётом ничего странного. Или подозрительного. Или двусмысленного. До чего же ты безмозглый, Господи, блядь, Боже. Гоуст, что вполне ожидаемо, скептически смотрит на него в ответ. Соуп сдувается, невесть почему действительно расстроившись, пожимает плечами и бормочет: — Ну, как знаешь. Тогда это… спасибо. Что спас от той пули. И что до медотсека дотащил. И что до комнаты довёл, хотя вот это было вообще необязательно, и что… Тяжёлая ладонь в чёрной перчатке, накрывшая его рот, — вот что заставляет его замолчать. Замолчать — и затаить дыхание. — Слишком много болтаешь, — утомлённо произносит Гоуст. Соуп моргает, боясь пошевелиться, только ресницы дрожат. Пару мгновений Гоуст смотрит на него выжидающе, как будто подозревает, что Соуп ослушается и продолжит трепаться. А потом убирает руку — это стоит Соупу каскада разочарованных мурашек по хребту, — кивает и шелестит на грани слышимости: — Поправляйся. — Я… да, спасибо, — жалко лепечет Соуп, губы которого горят от недавней близости этих безжалостных пальцев. Взгляд Гоуста задерживается на широком пластыре, перечеркнувшем его правую щёку. Переползает на забинтованное колено. Он как будто проверяет, осталось ли всё таким же, каким было, когда они покинули медотсек; и это странно и ещё почему-то волнительно. Я и не думал, что ты всерьёз способен беспокоиться обо мне. Почему вдруг, элти? Вслух он, разумеется, ничего подобного не говорит. Как и лейтенант Райли. Один удар сердца, два, девятнадцать… — Ну, я пойду? — неловко спрашивает Соуп после продолжительной паузы. Берётся за дверную ручку. Оно догоняет его уже в спину — еле слышное: — Джонни. У Соупа необъяснимо вспыхивают уши, когда он, контролируя себя, ровно отзывается: — Да? Гоуст молчит, и теперь в этом молчании слышится нечто уязвимо-неуверенное. Немыслимое. Не гоустовское. Восхитительное. — Я не злюсь, — наконец выдыхает он. — О ч-чём ты? — будь проклята предательская дрожь в его, Соупа, голосе. — Ты знаешь, о чём я, — грубовато отвечает Гоуст. А потом, словно бы разом смягчившись, добавляет: — Но я бы предпочёл, чтобы в следующий раз ты не был пьян. В. Следующий. Раз? ч.т.о. Соуп багровеет, бледнеет, зеленеет — всё разом, у него голова начинает кружиться, а воздуха перестаёт хватать, он точно сейчас или поймает сердечный приступ, или упадёт в обморок, или обернётся. Приглушённые шаги Гоуста, направившегося дальше по коридору, раздаются раньше, чем Соуп успеет определиться с опцией.