Шрамы на теле, шрамы на сердце

      У Римуса на румяных щеках светлые шрамы и темные веснушки, пятнами краски ложащиеся на кожу. Кудрявые шелковистые волосы цвета каштана, поблескивающие на солнечном свете золотом. Скромная нежная улыбка, которая едва заметно образует ямочку — слева. Нос чуть с горбинкой, опущенный вниз крючком. Тени под глазами от долгого чтения и бессонных ночей, проведённых в страхе на холодном полу хижины. Пухлые губы, так часто обхватывающие фильтр сигареты, молчком украденной у Сохатого, Бродяги или на худой конец — Питера. Мягкая бронзовая кожа, напоминающая сшитое из разных лоскутов тёплое одеяло. Глаза цвета бодрящего по утрам кофе и плавленой карамели, вяжущей язык. Холодный взгляд, пускающий мурашки по позвонку, и дрянной характер. Острые зубы, жадно терзающие его тело, причиняющие боль и заставляющие слезы срываться с длинных, темных ресниц.       Десятки диагональных, прямых, кривых, рельефных и тонких белых линий, раскраивающих кожу его живота и спины. Торс с синяками и новыми шрамами, рассекающими грудь от острой ключицы до пупка, благодаря очередному полнолунию. Незаметный засос на шее двухнедельной давности и длинные подрагивающие пальцы с красными разводами под ногтями.       Тело Люпина — это карта, которую Сириус помнит наизусть, но не знает, где границы. И скорей всего никогда не узнает…       Самый длинный рубец из них проходил по мышцами рёбер, исчезает под поясом брюк. Шрамы, очевидно, уже зажили, но их огромное количество означало, что когда-то его тело представляли собой кровавое месиво.       У Сируса шрамы на сердце. И все как один кровят, гниют и разлагаются. Историю каждого он помнит так отчетливо и хорошо, будто это произошло вчера. Сколько бы часы не тикали, боль — зараза, не проходит. Сидит, вцепившись зубами поперёк горла, как озлобленная псина, и ждет, когда скомандуют «отпустить». А Сириус молчит. Упорно поджимает губы, кусая их до крови так, что щиплет, но все равно молчит…       Шутки шутить любит, разбираться с проблемами — нет. Он может и языкастый, но о себе не говорит, даже в своей голове молчит. Только в груди все равно неприятно, как там маглы говорят? «Кошки на душе скребут». Но, кажется, будто они вовсе и не царапали когтями, а сразу нагадили. Вот и жизнь не перестаёт ему гадить. То там, то тут — все помаленьку.       Самый старый, бережно хранимый Сириусом, шрам оставила та, кто должна была оберегать и лелеять — мать. И все же язык жжёт от того, что он мысленно произносит это слово. Нет ни трепета, ни тепла, ни любви, только страх, привкус горечи и опушенная голова, будто опять провинился.       Число одиннадцать красивое, но в его сознание оно горит адским пламенем, потому что помнит:       — «Будь прилежным, Сириус. Не заставляй меня разочаровываться», — тяжёлую руку, сжимающею его плечо до боли так, что на следующий день появился синяк, и глаза холодные, бесчувственные, устрашающие. Помнит он и стук колёс поезда и воодушевление, твердое, почти решительное — «Да, maman».       Вот только Сириус разочаровал. Подвёл. Выставил в дурным свете драгоценную фамилию.       Первая пощечина, успокаивающе, обещала быть самой болезненной, но последней. Как оказалось, соврала, потому что она была далеко не такой мучительной, как последующие. Он назвал бы её почти нежной, даже ласковой. Наверное, это было то единственное «любовное», на что способна Вальпурга Блэк.       И может безразличие отца, морозом проходящее по коже при новом синяке, царапине или крике maman, не должно было задевать, но от чего-то все равно подкашивались ноги и выбивало воздух из лёгких при каждой встречи. Может от того отец и не смотрел ему в глаза, находя тарелку с ужином куда интереснее собственного сына.       Сириус ясно знает, что у него за спиной брат с большими влажными от слез глазами, вот только чувствует холод, а повернувшись и вовсе никого не видит. И тишина давит, давит, давит…       Ломает так сильно, что дрожат колени и руки нелепо трусятся, совсем по-мальчишески дрожит голос, и в голове крутится вопрос: «Ты бросаешь меня? Ты бросаешь меня, Сириус?». И снова глаза серые, большие и мокрые, потому что да, бросает. Трусливо бежит, но все молчит, молчит и молчит… Хочет сказать: «Я вернусь, я обязательно за тобой вернусь». А Регулус качает головой, потому что знает — не вернётся. Сириус тоже это знает, но отказывается принимать.       И как-то щемит в груди, будто сломался механизм и отскочила пружина. Так больно-больно, что хочется кричать и реветь навзрыд, роняя слезы градом. Но ничего, Сириус уже свыкся, даже прослойкой из ваты меж рёбер обзавёлся.       Другие сердце кромсают, не жалеют, а поцелуи Римуса лечат. Временно, но лечат. И все же даже он берет плату. Вовсе не телом, нет. Сердцем. Нанося каждый раз новы корявый шрам. И все делает, будто заржавевшим гвоздём, ведь так больнее…       В пустом номере дрянного отеля помятые простыни пропахли сексом. Римус, склоня голову и опустив руки к угловатым коленям, курил. В воздухе стоял запах дешёвых сигарет, выуженных из пачки Сириуса, а он сам прижимал к себе тонкое одеяло. Цеплялся за него, как за спасательный круг, но все ровно тонул.       Ночь кутала мраком чувства, что затерялись в глубинах запутанных фраз, о которых суждено было молчать. А лучше забыть, потому что этому ничего не светит. Потому что Сириусу ничего не светит, только урывки страстных поцелуев, быстрый ни к чему не обязывающий секс, длинные пальцы, сжимающие шею, и властное: «Заткнись, Сириус», когда сдерживать стоны не представляется возможным. И это все, что ему позволено, но он не просит о большем. Не просил.       Но когда Римус тянется к свитеру, все ещё зажимая зубами сигарету, Блэк уже знает, что все кончено. Как и знает то, что это повторится ещё не раз, вот только скрип двери в этот раз кажется уже слишком невыносимым, и губы едва уловимо шепчут:       — Римус… — так нежно, что, наверное, этим он и выдаёт себя с потрохами. Однако так и не просит остаться, потому что тёмные глаза Люпина впиваются в него намертво, а голова качается. Влево — вправо, влево — вправо…       Сириус хочет схватить его за руку и вернуть обратно, но знает — это разрушит все, что они он имеют, если уже не разрушило. Потому что мир действительно через месяц другой рухнет, таков принцип войны. Потому что Люпин оборотень и не позволит кому-то подойти ещё ближе, чем есть уже Сириус. Потому что для Римуса это неплохое развлечение, ни к чему не обязывающие, а для Сириуса попытка, заговоренная на провал. И становится так нестерпимо больно, что он чувствует, как новый шрам длинной полосой тянется по сердцу.       Хлопок картонной двери сказывается на нем слезами, оставляющими мокрые дорожки на щеках. Римус ушёл. Снова.       Но от чего-то Сириус уверен, что в нем есть достаточно силы, чтобы полюбить кого-то другого, кто не — Римус Люпин. Ведь Джон Грин писал: «Следы, которые оставляют люди, слишком часто являются шрамами».       А Сириус шрамов не любил.       Вот только он пока не знает, что вовсе не сильный и что так никого и не сможет полюбить кроме Римуса. Как и не знает того, что сам Люпин спустя много лет найдёт себе Дору, подпустит её к себе так близко, как Блэк никогда не смел мечтать. Он будет счастлив, а что насчёт Сириуса…       У Сириуса будут шрамы на сердце.       Пара десятков с одним новым, который будет складываться в простое, понятное, тайное, но все ещё любимое «Римус Люпин»…