Бро.

      Маша со Светой близки. Маша со Светой лучшие подружки. Бро. Или как их ещё можно назвать?       Маша Свету в гости каждый день ждёт. Маша Свете носки свои отдаёт. Новые совсем, которые она себе вообще покупает, но всегда выбирает принты яркие, которые Свете точно понравятся.       Маша полку для Светы в своём шкафу выделила. Маша туда вещи свои положила, что подруга каждый день натягивает на себя. Маша вещи эти Светиными сделала.       Маша Свете готова зубную щётку купить и поставить рядом со своей, чтобы щетинки грубые соприкасались друг с другом.       Хотя нет, Маша Свете щётку купит с нежными щетинками.       Маша Свете детскую купит.       Маша не понимала Свету, когда та, где-то год назад, к ней приходить стала с подкрашенными ресницами и губами, что блеском приторно-сияющим намазюканы были.       Маша не понимала Свету, когда та обливалась приторно-сладким парфюмом, от которого, по правде говоря, Машу тошнило.       Маша не понимала Свету, когда та кофточки неудобные и обтягивающие надевать к ней стала.       Но Маша поняла Свету спустя год, когда сама успела стать приторно-сладкой.       Они как будто бы местами поменялись. Как-то резко и слишком головокружительно от резкости этой.       Маша кепку свою уже не надевает. Маша волосы короткие подкручивает плойкой. Маша духи карамельные использует. И Маша кофточки короткие надевает. Неудобные совсем, но красивые и привлекательные до ужаса.       Света же в носках протёртых белых приходит, чтобы Машины цветастые, по приходе, нацепить. Света кепку с рожками снимать с себя перестала вовсе, меняет только козырёк туда-сюда. Света сразу же футболку свою белую снимает и Машину кофту бесформенную надевает, длинную такую, что бёдра на половину прикрывает. Света шорты длинные под эту кофту не надевает, потому что надобности в этом нет. От Светы пахнет свежим шампунем и только изредка пробиваются сладкие нотки от её тела, что до прихода к подруге было намыленное сладким гелем для душа. Но и в этом надобности тоже не было: Света любила пользоваться Машиным шампунем, что сладким был, мёдом пахнул. Света с бутылкой минеральной воды приходит, что противно шипит при открывании.       Маша не любит минералку, но пьёт колючую воду, потому что со Светой из одного горла.       Маша любит смотреть, как Света психует и губы, и без того пухлые, дует. Любит смотреть, как Света откидывает в сторону джойстик и отворачивается от Маши, руки складывая на груди и колени под кофту Машину, что своей давно сделала, безразмерную прячет.       Но Маша так же любит специально проигрывать Свете, чтобы улыбку её яркую видеть. Любит, когда Света зубы зеркальные обнажает, в которых экран плазмы яркой отображается. Маша любит смотреть на танец победителя от Светы, что так смешно прыгает и руки вверх задирает, обнажая бёдра круглые, задирая кофту серую аж до седалищной кости. А после она снова залазит на диван и настаивает на втором раунде.       Маша любит на балконе джойнт крутить, всегда по-парно: себе и Свете; пока подруга на кухне горячие бутерброды делает тоже по-парно.       Маша любит, когда Света балахон её наконец-то снимает накуренная и красная. Снимает, потому что жарко — Маша снимает, потому что хочет взгляды Светины ловить почему-то.       — Машка, когда мы с тобой бросим уже? — Голову устало на плечо худое чужое кладёт, козырьком кепки задевает, а Маша снимает кепку эту, чтобы волосы мягкие щеку её щекотали.       — Не знаю, — правда не знает, потому что на самом деле им и без этой дряни хорошо.       Но накуренная Света другая.       Накуренная Света надежды фантомные, призрачные совсем, даёт.       Накуренная Света на колени чужие острые забирается и ближе двигается, устраиваясь на бёдрах.       Накуренная Света любит руки горячие под кофточку короткую, что неудобно обтягивает рёбра, запускать.       Накуренная Света целовать влажно-мокро любит. Язык глубоко запускать, зубы им пересчитывать, царапать его о резцы чужие, но целовать-целовать-целовать. Слюну сладкую аж с подбородка слизывать и волосы эти короткие, жёсткие от лака в последнее время, на затылке сжимать, структуру завитушки портить, потому что не нравятся Свете локоны эти на самом-то деле.       — А давай уговор придумаем? — С азартом голову резко поднимает, да так, что мягкими волосами этими Маше по глазу мажет.       — Какой? — Маша смеётся. Ей смешно, правда.       — Ну-у, скажем, кто из нас первый влюбится в кого-либо, то мы перестаём курить. Гордо входим в новые отношения с трезвым разумом. Пойдёт? — Света ладошку к Машиной тянет, ребро ладони прям параллельно к дивану ставит, ждёт Машиной, такой холодной всегда.       — Пойдёт, — и Маша жмёт руку, понимая, что с завтрашнего дня она не курит.       Света осталась у Маши ночевать, как и остальные три дня в неделю. Маша снова просыпается в пять утра от жуткого холода, потому что окно забыла закрыть и потому, что Света как всегда одеяло под себя подмяла и ноги на него закинула.       Маша к спине чужой жмётся, потому что Света тёплая всегда, в отличие от неё самой. Жмётся и руки холодные об спину чужую греет, пока Света ворочаться не начинает от нарушения температуры в области поясницы, именно там, где руки чужие, ледяные совсем, устроились.       Света одеяло из-под себя достаёт, на Машу перекидывает — сама лицом к ней переворачивается и обнимает тело холодное. Сама труситься начинает, но делится своим теплом с человечком напротив.       Маша ещё ближе жмётся, нос ледяной об шею горячую плавит — руки об живот голый греет.       Кожа к коже — так теплее.       Лёд об огонь — так абсурднее.       Света всегда спит в Машиных шортах коротких пижамных, с принтом глупым и ванильно-розовым: рожки́ мороженого на нежно-розовом фоне. Где верх пижамы, Маша не знает. Да оно и не нужно, потому что Света спит в спортивном топике своём и ярких Машиных носках.       Света сквозь сон мямлит: «Я в следующий раз приду со своим одеялом» — а Маша только лениво хихикает на это.       Света тихо добавляет: «Обещаю» — а Маша об шею чужую улыбку давит.       Маша моментом наслаждается — Свете хорошо в этом быту быть.       Маша искорки внизу живота пытается задушить — Свете хорошо находиться в этом общем жизненном укладе.       Света у Маши дома зубы пальцем указательным чистит, а Маша с ней за компанию, но Романова точно себе дала негласное обещание: купить Свете наконец-то щётку.       Света у Маши завтраки любит готовить и кофе на плите варить, а Маша посуду любит мыть, пока Света рядом с ней стоит и выкладывает мокрые тарелки на сушилку.       Света полы любит мыть и пыль стряхивать, а Маша — пылесосить и одеяло в пододеяльник совать. И Маша точно знает, что нужно будет помимо щётки ещё одно одеяло купить.       Света любит улыбаться, а Маша на улыбку её смотреть.       Делать всё вместе — так веселее.       Испытывать странные чувства к подруге — так абсурднее.       Вечером Света на балкон идёт, чтобы скрутить вечернюю порцию косяка по-парно, пока Маша пачку чипсов открывает и ставит в микроволновку на три минуты бутерброды, дабы сыр по колбасе аппетитно растёкся. Маша тарелку большую, горячую от температуры микроволновки, с бутербродами несёт в одной руке, ладошку вечно холодную обжигая, а в другой — чипсы; в зубах пачку ярких фруктовых желеек тащит, а под подмышкой — бутылку сладкой воды.       Маша сок любит, а сладкую воду терпеть не может. Но терпит, потому что с газами. Потому что Света любит.       И Маша впервые от дури отказывается, что так соблазнительно передаётся в руки с рук подруги.       — Машка, ты чего? Успела так быстро влюбиться что ли? Или ты мне просто рассказать забыла? — От неожиданного отказа Маши, Света тараторить начала, потому что в странных ситуациях всегда болтать без умолку начинает, в отличии от Маши, что в ступор впадает.       Противоположные совсем — так интереснее.       Противоположности притягиваются — так абсурднее.       — Кто она? Хотя нет, подожди, сама угадаю, — Света всё болтает и болтает, а Маша в ступоре, потому что ситуация странная и для неё тоже. — Это та девушка с универа? Ну та-а про которую ты ещё в начале второго курса мне рассказывала. Ну маленькая такая ростом.       — Карина? — Наконец-то хоть что-то Маше удаётся вставить в этот монолог Светин.       — Да-а, точно, Карина. Она, да? Я угадала? — Света на вид гиперактивная совсем и сло́ва вставить не даёт, но Маша знает, что она просто нервничает.       Маша выучила её за столько лет дружбы.       — Угадала. — Маша улыбается почему-то и врёт. Врёт так глупо, потому что в глаза не смотрит и Света должна была это заметить. Должна была ложь с потрохами выдать, но она не поняла ничего. Совсем ничего.       И не понимает она ничего с момента появления приторно-слащавого образа Маши.       С момента появления слишком сладкого шампуня, слишком сладкого парфюма, слишком сладкого блеска для губ, слишком едкого лака для волос, слишком спаленных локонов и слишком коротких кофточек.       — А знаешь что? Приводи её сюда, к нам. Вместе посмотрим чё-то, босса по-очереди пройдём. — Света улыбается и предлагает совсем что-то нелепое для себя, потому что босса она хочет проходить только с Машей, смотреть что-то она тоже хочет только с Машей. Потому что скорее всего Карина сопли какие-то смотреть любит, а они с Машкой на прохождениях Куплинова ногти грызть любят.       Почему Света решила, что Карина что-то романтичное смотреть любит? Да потому, что она в своей голове портрет милой маленькой девушки составить успела со слов Маши.       И это Свету бесило. Выводило из себя. Раздражало до сжатой челюсти и гулящим желвакам по ней. Потому что Света тоже милой старалась быть год назад, но этого не оценил никто.       И Маша согласилась позвать девушку из своего факультета к себе домой и познакомить её со своей лучшей подругой.       И Света еле натягивала кривую улыбку при виде этой девчонки, чьи глаза были добрее, красивее, светлее её собственных. Чья улыбка была ярче, миловиднее и заразительнее её собственной. Чьи волосы были мягче и блестели ярче, чем её собственные.       Света поняла, что девушка, которая понравилась Маше — полная противоположность её.       Света поняла, почему год назад её образ милой девушки не зацепил Машу.       Обсуждать с подругой других девушек — так веселее.       Пытаться понять, какие девушки ей нравятся — так абсурднее.       Карина действительно милая очень, но от этой милости Свету скоро стошнит. Карина действительно весёлая очень, но это веселье Свету раздражает. У Карины действительно отменное чувство юмора и шутки смешные, но они глупыми Свете кажутся. У Карины действительно улыбка красивая, но для Светы она самая уродливая.       Света хочет, чтобы Карина ушла. Чтобы ушла и перестала смешить Машу. Чтобы ушла и перестала заставлять Машу с интересом истории её слушать.       Чтобы ушла и перестала влюблять в себя Машу.       Света, как ребёнок себя ведёт: на диване специально уселась посредине, чтобы меньше тактильных движения было между Кариной и Машей; когда проигрывала, то привычно утыкалась лбом об Машино плечо и билась лобной костью о плечевую; джойстик Карине наотрез отказывалась давать, а когда это сделала Маша, то Света слиняла на кухню делать бутерброды, потому что она только с Машей играть хотела.       Бутерброды она, конечно же, сделала по-парно: на двоих. И Света не будет врать, что забыла сделать перекус Карине, потому что Света не захотела его делать. Но соврать всё же пришлось, чтобы не казаться совсем сукой.       Света уселась в позе лотоса между девочек — большую тарелку поставила себе на ноги, сразу же взяла подушечками пальцев края хлеба мягкого, обжигая их и травмируя кожу рельефную, уникальную.       — Свет, ты сделала только два бутерброда, — Маша замечает поведение ревнивое и уже сама не рада, что Карину позвала третьей.       — Ну да, а что? — С набитым ртом и жирными пальцами, совсем невозмутимо, спросила Света, пялясь в экран и делая вид, что ей очень интересно наблюдать за игрой двух девушек. На деле же Света себя еле сдерживала, чтобы не отобрать джойстик у Карины, что до этого только Машиными и её отпечатками испачкан был.       — А ты знаешь, я не голодная совсем. Карин, кушай на здоровье, — у Светы глаз, кажется, дёрнулся, потому что Карина действительно взяла этот бутерброд. Этот блядский бутерброд, который она старалась делать для Маши.       — Я совсем забыла, что нужно было три бутерброда сделать, — всё так же невозмутимо, она продолжала жевать и не смотреть на Машу.       — Я чай пойду сделаю, ладно? — Маша к гостье своей обращается, совсем не ставит во внимание то, что их вообще-то двое, потому что Свету она воспринимает, как семью, как часть этого дома.       Для Маши Света — и есть дом.       Карина, словно болванчик, кивает и улыбается, сшибая напрочь с ног Машу улыбкой этой: так кажется Свете.       А Маше кажется, что никакая улыбка со Светиной посоревноваться не сможет, потому что позорно проиграет.       Света на кухню за Машей бежит, потому что наедине с Кариной оставаться совсем не хочется: Света рядом с Кариной чувствует себя никчёмно, потому что Карина смогла понравиться Маше, а Света нет.       Света чай Машу просит сделать, а в ответ получает резкий разворот и взгляд злой совсем. Маша дверь на кухню закрывает — это значит, что грядёт разговор не из приятных. Маша взглядом прожигает и руки на груди складывает — это значит, что Света её совсем уж довела.       Да Света и себя-то довела. Извела совсем.       — Света, что с тобой? Почему ты ведёшь себя, как дитё глупое? Ты сама ведь предложила Карину позвать. Сама ведь настояла, — Маша стоит, столом поясницу продавливает, будто бы пытается деформировать позвонки крупные.       — Да не знаю я, Маш. Не-зна-ю. Думаешь, я не понимаю, что моё поведение аморальное? Но меня бесит, Маш. Бесит то, что ты про неё рассказывала мне; бесит то, что ты всё же привела её домой к нам; бесит то, что ты так мила́ с ней, потому что я хочу, чтобы ты со мной только такая была, — Света плакать, кажется, начинает, а Маша — в ступор впадать. — Бесит то, что ты её с таким интересом слушаешь; бесит то, что влюбилась в неё, а в меня так и не смогла; бесит то, что не замечала ты ничего, Маш, — Света слёзы-предательницы с ресниц нижних коротких стирает, пытается бороться с истерикой: чтобы зубы друг о друга, словно на морозе, не стучали и губы чтобы не тряслись, как в треморе.       Хотя с Машей всегда как на морозе. Маша и есть мороз. Льдышка чёртова; снежинка колючая, что когда на кожу попадает, то не тает от температуры горячей — прокалывает насквозь её.       С Машей всегда как в треморе. Маша и есть Светино неврологическое расстройство; заболевание, что собственноручно повреждает участки нервной системы, которые связаны с мышечным тонусом.       — Ты ведь тоже ничего не замечаешь, Свет.— Маша со ступора смогла выйти. Впервые, кажется, её кто-то вытащить сумел из состояния ею ненавистного. — Совсем не замечаешь марафетов моих, наведённых прямо перед самым твоим приходом; полки моей, выделенной специально для тебя, с вещами моими, что после ухода твоего я не стираю — сплю в них, потому что тобой пахнут, хоть и моим запахом, потому что на двоих у нас всё, но всё равно тобой пахнут; носков этих ярких, что по размеру мне не подходят, но я всё равно покупаю тридцать восьмой, вместо тридцать седьмого, чтобы тебе удобно было, а по твоему уходу я их всё равно надену, потому что твоими эти носки стать успели; взглядов моих тоже не замечаешь, потому что свой всегда отводишь; и поцелуев накуренных не помнишь, потому что не знаешь, что я трезва совсем тогда, чтобы чувствовать всё и сжирать себя чайной ложечкой изнутри от блядской невзаимности, — Маша плачет и кричит. Слёзы стереть совсем не пытается, пусть соль разъест напрочь кожу на щеках пухлых, ямочки эти стирая.       Света ближе подходит, дорожки солёные с лица чужого стирает — свои уже успели раздражения на щеках вызвать и глаза заставить покраснеть, но ей всё равно — лишь бы ни один миллиметр на коже Машиной белой не покраснел от соли природной.       Лбом своим горячим в чужой холодный утыкается, чтобы расплавить вконец льдышку эту.       Носом свои красным о чужой, совершенно такой же, трётся. Одними губами пересохшими и покусанными говорит: « Я люблю тебя, Маш» — а та ей тем же отвечает и плачет-плачет-плачет.       Света впервые трезво на пробу к губам холодным пухлым прикасается, истопить их своими горячими хочет. Слёзы с уст слизывает и языком в рот Машин проталкивает: не хочет нарушать водный баланс организма.       Так абсурднее.       А Маша всё плачет-плачет-плачет и отвечает-отвечает-отвечает. Задыхается совсем, но отпускать уже больше Свету не хочет.       И они действительно не услышали совсем тихий хлопок двери входной и гостьи милой сбежавшей, потому что в ушах громко кричали слова, тихо сказанные, долгожданные.       В ушах кричали признания в любви по-парно и навсегда оборванный статус «Бро».